neosee.ru

18.11.18
[1]
переходы:37

скачать файл
И они вспомнили. Боже, они отлично все помнили

Благодарности


Я благодарю моего агента Марианну Гунн О`Коннор, моих издателей Хелен Атсма и Ребекку Сандерс, а также остальных сотрудников издательств «Литтл, Браун» и «Гранд Сентрал» за их помощь и самоотверженный труд. Спасибо Кормаку Кинселле, который был со мной с самого начала. Я глубоко благодарна за консультации Ларри МакДональду, бывшему сотруднику «Леман Бразерс», Эндрю Х Копиаку и Марго Коллинз из посольства США в Дублине, сотруднице Национальной библиотеки Ирландии Кристине МакДоннелл. Также спасибо Кимберли Роджерс, Валери Бистани и Меме Бёрн за их помощь. За мудрые советы я благодарю Сару Бёрк, Хилари МакГоран, Ронана Брауна, Кэролин Уолш и Джеймса Райана. Особая благодарность Маргарет Данн. От всей души благодарю Люси, Клару и Марка. Дэз, Кевина и Мэг, а также Ниам и Джерри. И Валди, надеюсь, она это знает.

Глава 1


В то промозглое утро понедельника середины осени Бруно Бойлан, наконец, поставил ногу на землю своих предков.


Билет в обе стороны, который обошелся ему в четыре сотни долларов, он купил заранее, даже не выходя из собственного дома. Для этого понадобилось лишь несколько раз кликнуть мышкой, и вбить в нужную строчку шестнадцатизначный номер кредитки. Никакого билета, только распечатка электронного письма и несколько волшебных цифр. Никаких задержек рейса, непредвиденных остановок или неблагоприятных погодных условий. Он бодрствовал, пока предлагали карту напитков и разносили еду, немного почитал книгу. Затем достал упаковку Ксанакса1, одним щелчком блистера заставив весь полет слиться в одно затяжное падение. Бруно путешествовал налегке. Все, что было с ним - это небольшой рюкзак и тканевая сумка в багажном отделении. Ни по каким признакам нельзя было предположить, насколько это путешествие грандиозно по своей сути.

Его разбудил писк, с которым включилась система громкой связи. Открыв глаза, Бруно обнаружил, что довольно жалким образом скрючился в кресле, стараясь устроиться поудобнее - голова прижата к борту самолета, а лицо размазано по шторке иллюминатора.


Вернув тело в вертикальное положение, Бруно откинул голову на подголовник, снова закрыл глаза и некоторое время сидел без движения, дожидаясь, когда из динамиков раздасться голос.

Физически он чувствовал себя просто отвратительно - спину ломило, колени словно свело судорогой, суставы отчаянно заскрипели, когда он попытался разогнуть их. От долгого сидения болел копчик. Хотелось писать. Вокруг, словно обломки кораблекрушения, были разбросаны признаки долгого путешествия. Наполовину сползший тонкий плед, запутавшиеся наушники у него на коленях. Книга завалилась куда-то под него, но у Бруно все так онемело, что он не мог даже ощутить, где она. Ботинки задвинуты под сиденье. Скоро он их нашарит и вновь обуется. Еще минуту он позволил себе наслаждаться тем роскошным ощущением, когда ноги в носках касаются покрытого ковром пола.


В селекторах снова пискнуло, и по салону разнесся голос командира экипажа. До Бруно доносились лишь обрывки его речи. Но он догадывался, о чем говорил пилот, он мысленно заполнял пробелы. Скоро самолет начнет снижение. Что-то насчет погоды в Дублине, Бруно не удалось уловить что. Толкнув локтем шторку, он выглянул наружу и увидел плотные белые облака. Все, что ему удалось разглядеть - это крыло самолета, на удивление неподвижное.

Он бросил взгляд на маленький синий экран, расположенный на спинке кресла перед ним. На виртуальной карте полета были изображены лишь скругленный контур восточного побережья Америки, гигантский простор Атлантического океана и очертания Ирландии и Англии в правом верхнем углу. Широкая дуга, отмечавщая траекторию полета, пунктирная линия, заканчивающаяся нарисованным самолетом, который уже почти достиг верхней оконечности Ирландии. Изображение было так далеко от какого-либо понятия о масштабе, что почти перечеркивало всю страну.

В голове у Бруно лихорадочно заметались мысли. Внезапно его охватил минутный приступ паники, подступило болезненное чувство, что он должен был подготовить себя к прибытию сюда. А он вовсе не готов. Не нужно было спать, он должен был все время бодрствовать. Он должен был настроить себя на это путешествие. Бруно вспомнил одну вещь, которую ему сказали однажды - американские индейцы еще некоторое время сидят в аэропорту после того как куда-то прилетели, таким образом они словно бы дают своему духу шанс воссоединиться с телом. Внезапно Бруно осознал, что с ним творится. Его тело было не в ладу с его духом, ему нужно было время, чтобы собрать себя воедино.


Изображение на экране изменилось. Теперь тот показывал статистику полета. Время до прибытия в пункт назначения - 0 часов 23 минуты.


Это время нельзя потратить даром. Он должен привести все в порядок в своей голове.


Три недели прошло с тех пор, как он потерял работу, три недели, а кажется, что прошло три года. Или три дня, или три часа. Но все это бессмысленно, кажется, что целая жизнь пролетела, но все события свежи в памяти, раны все еще открыты и кровоточат.


До выборов остается месяц. Ожидание невыносимо. Нужно убедить себя, что время течет своим чередом, что теперь все может закончиться в любой день, и ты узнаешь результат. Но ожидание все же невыносимо.


И вот он Бруно, болтается в воздухе между двумя точками на карте, ноль часов двадцать одна минута до пункта назначения. Он представлял себе, что он маленький человечек на движущейся карте, грубоватая пряничная фигурка. Он как раз чертил маршрут своего путешествия по широкой дуге через океан, просто вел пальцем по линии, когда экран без предупреждения погас.


Селекторная связь вновь заработала, включилось освещение салона. Загорелись таблички «пристегнуть ремни безопасности», и бортпроводники двинулись по проходам, раздавая миграционные карты. Моргая от резкого света, Бруно очень аккуратно заполнил бланк шариковой ручкой, которую ему тоже выдали. Закончив, он обнаружил, что ему некуда его положить. Тогда он засунул его под обложку книги, которую держал на коленях.


Начался медленный спуск через облака, во время которого Бруно сидел, склонившись к иллюминатору и с надеждой вглядываясь в серое ничто. Все, что он мог видеть, это прожилки дождя за стеклом, стальное крыло самолета, вспахивающего плотный туманный воздух. Невозможно было понять, насколько они уже близко к земле.


Неожиданно за стеклом показалась зеленое полотно летного поля, стремительно мчащаяся мокрая трава, потом красно-бело-полосатый носок ветроуказателя и низкое серое здание, раздался неприятный звук, с которым шасси коротко ударились о землю и вновь отскочили от нее. Грязное приземление, корпус самолета сильно качнулся влево, затем вправо прежде чем, наконец, обрел устойчивость. Бруно схватился обеими руками за спинку сидения перед собой, чтобы не завалиться вперед.


Пока самолет катился по направлению к зданию терминала, он испытывал головокружительное чувство восторга. После всех этих лет, он, наконец, сделал это. Обещание, данное тридцать лет назад у смертного ложа, преследовало его все эти годы. Теперь оно было выполнено. На мгновение Бруно подумал, что мог бы просто остаться в самолете, чтобы затем вернуться обратно. Пока до него не дошло, что ему некуда возвращаться.


Позвоночник затрешал, когда Бруно наклонился, чтобы нащупать ботинки, стоящие на полу. Он запихнул наушники в карманчик на спинке сиденья. Отстегнул свой ремень. Некоторое время он сидел так, мечтая о том, чтобы почистить зубы.


Самолет остановился, еще раз тряхнув напоследок, и двери его открылись, выпуская клубы пара. Люди тот час же повставали со своих мест и принялись шарить на верхних полках в поисках своих вещей. Пару минут пассажиры ждали, пока им разрешат выходить, а потом побрели к выходу, опустив головы, словно скованные цепями преступники. Бруно передвинулся на крайнее сиденье, потом поднялся на ноги, потянулся наверх, чтобы снять свою дорожную сумку и влился в вереницу людей, движущихся по направлению к двери самолета. Кивнув бортпроводнице, он вышел в пластиковый тоннель, соединяющий самолет со зданием терминала. Медленно поднимаясь по проходу вслед за идущими впереди пассажирами, он испытывал странное облегчение оттого, что был частью этой упорядоченной процессии, словно какой-нибудь паломник.


Когда он переходил через коленное сочленение, которое колыхнулось под ним, словно плавучий причал, его желудок качнулся тоже. Бруно почувствовал себя легким, как шарик. Сняв с плеча сумку, он позволил ей соскользнуть на пол и схватился за нее для устойчивости. Ему вдруг показалось, что без нее он может просто улететь в воздух.


Самолет прибыл в аэропорт города Хоут.


В ясный день, подлетая к аэропорту, можно увидеть расстилающееся под тобой дублинское побережъе. Порт Дун Лаохеир вдалеке слева, Портмарнок справа, а между ними обширную пустоту побережъя Сэндимаунт.


С берега можно наблюдать, как прилетают самолеты, их равномерный поток медленно пересекает небосвод. Они появляются из-за моря, под небольшим наклоном проплывают над горой Хоут и скользят вдоль южной дамбы. Затем крылатые машины с шумом уходят вниз на город.


Самолеты были настолько привычной деталью пейзажа, что Эдди нечасто обращала на них внимание. Точно так же как на дым от труб электростанции Палбег, также как и паромы для автомобилей, скольззящие по линии горизонта в сторону Дун Лаохеир. Так же как не замечала облаков, морских птиц и само море. Она была настолько погружена в свои собственные мысли, что для нее не существовало ничего вокруг.


Она родилась на этом пляже, то есть почти прямо здесь.

Ей было пять дней от роду, когда родители принесли ее домой. Она приехала в машине, лежа на руках у своей матери, крошечный комочек, завернутый в сиреневое одеяло из ангоры, в шерстяной шапочке, натянутой так, чтобы прикрыть лоб и уши. Ее мать поднялась по лестнице к передней двери и задержалась на последней ступеньке, обернув лицо к морю.

Отец придерживал дверь открытой, он уже вошел в холл и звал жену за собой.

- Господи, женщина, ну давай же, - ворчал он. - Ты закоченеешь там снаружи.

Но ее мать еще мгновение постояла на ступеньке, держа в руках Эдди и глотая холодный морской воздух. После вязкой жары больницы он казался ей раем, она все никак не могла им напитаться. Она не догадывалась, что новорожденная дочь тоже пьет этот соленый воздух, что она втягивает его в свои маленькие губчатые легкие. Что какая-то часть его пробивает себе дорогу прямо в глубины ее души.

Вот что Эдди ощущала теперь, она чувствовала, будто пляж - это часть ее самой. Он всегда был для нее особенным местом, быть может, лишь благодаря ему она еще держится.

Пляж пустынен в этот час утра. Ни единой живой души кроме нее и маленькой собаки. Прилив отошел, и облака висят высоко над песчаным берегом, так что можно даже ощутить их давление на голову. В прогнозах говорилось про дождь, но до сих пор нет ни малейшего намека.

Эдди шла прямо к линии прибоя. Она уже удалилась на пол-мили от берега, а море все не казалось ближе, должно быть, отлив сегодня особенно низок. Стали попадаться лужи, их становилось все больше, так что она не могла идти дальше. Ей не хотелось промочить ноги. Начинало холодать, похоже, и впрямь стоило надеть ботинки. Но она этого не сделала, сунув ноги в кеды. Через их подошвы можно было ощутить гребни песка. Это ощущение жесткого песка под ногами давало ей чувство надежности.

Всю свою жизнь Эдди чудилось, что над ней нависает черная туча.

В те дни она начала осознавать, что туча, наконец, ее настигла. Пляж был единственным местом, где она чувствовала себя в состоянии увернуться от своего страшного преследователя.

Здесь на пляже она может разговаривать с собой. Она может подпевать своему «айподу» и никто ее не услышит. Может закричать, если захочет, иногда она так и делает. Она кричит, а потом смеется своему крику. Здесь на пляже она может думать о том, что уже произошло, может разглядывать свое прошлое, проматывая его как кинопленку взад и вперед в своей голове. Она может плакать горячими слезами жалости к себе. Эдди немного стыдно, что собака видит ее слезы, но после ей становится легче, она почти счастлива.

Собака роет песок, выкапывая что-то, чего там нет. Она разгребает мокрый песок передними лапами, и он летит между ее широко расставленных задних ног. Она уже набросала огромную кучу позади себя и перепачкала весь живот, но, кажется, вовсе не замечает этого. Эдди стоит там и смотрит, как собака трудится над своим бессмысленным делом. Конечно, нужно оставить ее в покое и позволить продолжать, думает Эдди, ведь она так счастлива.

Эдди запрокидывает голову и смотрит вверх на небо. Она изучает его, словно выискивая что-то там, наверху. Ей приходит на ум, как было бы здорово отправиться в космос и взглянуть оттуда сюда. Если бы она могла видеть мир со стороны, ей бы удалось немного отстраненно поглядеть на свою жизнь.


Она поворачивается и смотрит обратно в сторону берега. Даже с того места, на котором она стоит, вполне можно разглядеть дом. Серовато-коричневое пятно посреди террасы, застроенной зданиями неясных пастельных тонов. Три больших окна обращены к морю - два наверху, одно внизу.

Он наверняка сидит у нижнего окна. Ей не рассмотреть его отсюда, но она знает, что он там. Она знает, что он видит ее, что он наблюдает за ней. Поэтому ей не слишком хочется идти обратно.

Она вынимает «айпод» из кармана и прокручивает вниз меню. Несколько секунд уходят на поиски нужного трека. Она выбирает трек и блокирует колесо управления, чтобы оно не проскальзывало, прежде чем убрать плеер в карман. Потом расправляет плечи и подставляет лицо ветру, ожидая, пока зазвучат первые звуки.

Эта партия для сопрано, и голос Эдди к ней совершенно не подходит. Но ее это не останавливает. Она подпевает от всего сердца и ей представляется, будто ее голос сливается с музыкой в совершенной гармонии.

«Я знаю, мой Искупитель жив…»

Целиком слов она не знает, да это и не важно, ведь ей так хорошо просто петь. К тому же, в песне часто повторяются знакомые строчки.

«Я знаю, мой Искупитель жив…»


Эдди поет, откинув голову и закрыв глаза. Кругом ни души, никто не услышит ее, да даже если бы кто-то и был - ей все равно. Собаке абсолютно наплевать на вокальные упражнения хозяйки.

Она спокойно к этому относится.

И вот Эдди шагает обратно к берегу, маленькая собачка путается у нее под ногами. За спиной остается черное злое небо, еще несколько минут и начнется дождь. Линию горизонта разбивает неуклюжий силуэт грузового судна. Оно просто торчит там, заслоняя вид. Трубы выбрасывают в воздух клубы дыма, бледнеющие на фоне темного неба. В небе беспрерывно сверкают проблесковые маячки самолетов.

Вдалеке от холма Хоут снижается очредной самолет, выходя из толщи облаков, он начинает осторожное скольжение по направлению к Дублинскому аэропорту.

Проходя паспортный контроль, Бруно неожиданно ощутил себя слишком старым для всего этого.

Так много времени прошло с тех пор, как он отправлялся хоть в мало-мальское путешествие, и он уже забыл всю прелесть сопутствующих ощущений. Ватные ноги, пересохшее горло. Скрипящие кишки.

- Цель вашего визита?

- Политическое убежище, - ляпнул Бруно.

Парень посмотрел на него, подняв брови. Он явно слишком молод для того, чтобы быть полицейским, лет двадцать, не больше. И волосы у него ярко-оранжевые, цвета морковки. Похоже, это не просто стереотип.

Бруно пришел в себя.

- Да я шучу, - поспешил исправиться он. Бруно склонился к окошку и постарался придать своим словам немного заговорщицкого шарма. Он ощущал, что за ним уже выстраивается очередь.

- Я немного переусердствовал с сарказмом, - сказал он. - На самом деле я здесь в отпуске. До выборов. Вот, поглядите. Пятое ноября.

Он продемонстрировал распечатку билета, но парень даже не удосужился взглянуть на нее. Он пристально разглядывал лицо Бруно.

- Достаточно, - сказал он.

Потом поднял печать и опустил ее вниз, слегка шлепнув по странице. Закрыл паспорт и вернул его обратно Бруно. Медленно, словно ему некуда было торопиться.

- Вот что я вам скажу, - сказал он. - Если эта шобла останется при власти после выборов, возвращайтесь ко мне, и мы вам легко устроим политическое убежище.

Бруно не был уверен, что он все правильно расслышал.

- Не обижайтесь, - добавил молодой офицер, неожиданно испугавшись, что Бруно уйдет слишком быстро. - Без обид.

У Бруно возникло искушение сказать еще что-то, но он не стал этого делать. Просто засунул паспорт в карман куртки, поднял сумку и пошел прочь.

Он все еще улыбался своим мыслям, стоя у багажной карусели. «Забавно вышло, - думал он. - Попробуй-ка пошути так дома с представителем миграционной службы…»


Но этот разговор заставил его задуматься. В тот момент, когда он увидел ползущую к нему по ленте сумку, Бруно заключил договор сам с собой.

Если республиканцы победят, я не вернусь обратно.


Дождь хлынул, лишь когда она повернула ключ в замке подвальной двери. Проливной дождь, внезапный и жестокий. Эдди бросилась внутрь и захлопнула за собой дверь. Собака едва успела протиснуться в щелку.

- Мы почти успели, Лола, иначе бы вымокли до нитки!

В последнее время Эдди все чаще разговаривала с собакой. Иногда она замечала, что ведет с ней длительные беседы. Нехороший признак.

Лола топталась у пустой миски для воды, выжидающе помахивая хвостом. Эдди взяла миску, налила в нее воды из-под крана, и Лола принялась шумно пить, за несколько секунд опустошив миску.

Потом Эдди через носик нацедила воды в чайник, нажала на кнопку и, прислонившись к столешнице, подождала, пока он вскипит.

Бросив взгляд на висящие на стене часы, она увидела, что нет еще даже десяти. Впереди целый день - целое утро, потом день, а за ним еще и вечер. Неожиданно на нее обрушилось чувство чудовищного одиночества, она не могла себе даже представить, как ей удасться пережить этот день.

Эдди все еще стояла там, у столешницы, когда ей в голову вдруг пришла спасительная мысль, за которую ее разум немеленно уцепился. Ведь она может встретиться с Деллой, бросить ей смску, предложить встретиться и попить кофе. Надо придумать какой-нибудь жизнерадостный текст, ведь ей вовсе не хочется выглядеть жалкой побирушкой. Но потом она вспомнила, что сегодня у Деллы библиотечный день, та подрядилась помогать в школьной библиотеке. И не сможет выкроить время для кофе. Эдди почувствовала, как слезы сдавливают горло. Она ощущала, как ее все больше засасывает в глубокий колодец отчаянья.

«Вам когда-нибудь казалось, что вы хотите причинить себе вред?» - вот то единственное, что хотела знать психотерапевт. Тетка просто тряслась за свою шкуру, до ужаса боясь, что Эдди покончит с собой, а она будет отвечать за это. Так что она все спрашивала и спрашивала, думали ли вы когда-нибудь о том, чтобы причинить себе вред, а Эдди твердила, что у нее этого и в мыслях не было, хотя это была грязная ложь.

Сколько раз за день Эдди думала об этом? Больше двух, меньше пяти, меньше чем пальцев на одной руке. Она размышляет на эту тему, а потом думает о том, почему этого не надо делать. Лола. Ее отец. Дэлла и девочки. Возможность, что все наладится.

Нездоровая мысль порхает в ее голове и вновь улетает прочь. Эдди понимает, что это не вариант. Но все равно возвращается к ней, словно в который раз трогая ручку двери, про которую точно знает, что она заперта.


Лола сидела рядом на полу, подняв изящную голову и глядя на Эдди своими трагичными глазами спаниэля.

- Не надо, - умоляюще сказала Эдди дрогнувшим голосом. - Я сейчас разревусь. Пожалуйста, не заставляй меня плакать.

Она опустилась вниз на корточки и нежно обхватила руками маленькое влажное тельце собаки, уткнувшись лицом в мех на загривке. Она закрыла глаза и в изнеможении прислонилась к собаке в поисках утешения. Лола пошатнулась, но вновь обрела устойчивость, приняв на себя вес Эдди. Идущий от шерсти запах сырого песка, соленых ракушек и существ, что прячутся в них, был так невыносим, что Эдди отстранилась. Она вновь встала на ноги как раз в тот момент, когда чайник закипел и выключился.

Маленькая победа - ей удалось заставить себя вновь обрести равновесие. Заварить кофе и подогреть для него немного молока в микроволновке. Там осталось еще достатоыно молока для другой чашки, так что Эдди могла позволить себе запланировать еще одну. Она взяла со стола свою чашку и села. Сделала маленький глоток горячего кофе с молоком, глядя сквозь двери, выходящие во внутренний дворик, на льющий в саду дождь. Концентрируясь лишь на кофе и дожде, Эдди приняла решение не думать ни о чем другом.

В тот момент, когда она как раз собиралась подняться и вновь наполнить свою чашку, по потолку рядом с ней застучали. Один, два, три коротких удара, знак, что ему что-то нужно.


Она заставила себя посидеть там еще минутку, прежде чем отправиться к нему наверх.


Машины такси выстроились в линию перед зданием терминала. Группы людей в летней одежде с обожженной солнцем кожей толкали тележки, на которых грудой были навалены их большие чемоданы. Казалось, все вокруг курят. Бруно почувствовал, что он чужой здесь, ему стало очень одиноко.

Когда он подошел к выстроившимся в цепочку машинам, перед ним возник шофер.

- Сколько?

- Только один, - извиняющимся тоном ответил Бруно.

Он открыл дверь такси и забросил внутрь сумки, затем влез сам. Он откинулся на сиденьи, успокаиваясь, что путешествие почти окончено. Через пару секунд он понял, что шофер повернулся к нему и ожидающе на него смотрит. Водитель что-то говорил, но Бруно его не понимал. Ему никак не удавалось разобрать произношение.

- Простите?

- Я сказал, что не умею читать мысли. Вы должны сказать мне, куда едете.

- Ох, - весело воскликнул Бруно. - Я направляюсь в Сэндимаунт, не могли бы вы отвезти меня в Сэндимаунт, пожалуйста.

Он едва успел произнести эти слова, как машина уже отъехала от тротуара.

Бруно подался вперед, просовываясь в промежуток между передними сиденьями.

- Вы, случайно, не знаете какие-нибудь отели, где я мог бы снять номер с завтраком в Сэндимаунт?

Водитель посмотрел на Бруно через зеркало заднего вида.

- В каком-то определенном месте Сэндимаунт?

- Там есть пляж? Быть может, мы могли бы найти что-нибудь рядом с пляжем.

Водитель все еще не отрывал от него взгляда.

- Это достаточно далеко, - проговорил он. В его словах слышалось сомнение.

- У меня там родственники, - добавил Бруно. Но кажется, водителю это было не интересно.

Сэндимаунт. Вот все, что удалось вспомнить его сестре. Она написала это ему на клочке бумаги, а он переписал на форзац своего путеводителя. «Их дом стоял прямо на пляже», - сказала сестра. Но кроме этого ей ничего не удалось вспомнить. Нет никакой гарантии, что они все еще живут там.

Он поищет их фамилию в телефонной книге, вот с чего нужно начать. И если они не отмечены там, всегда можно поспрашивать соседей. Кто-то непременно должен их знать. Даже если они переехали, ему, скорее всего, удасться обнаружить их новый адрес, возможно, кто-то знает где их найти. Пока такси мчалось к городу, Бруно продумывал различные варианты своих действий. Он прорабатывал их методично и пришел к некоторым выводам. Единственное, что он не обдумал, это возможность, что они не захотят его видеть. Такое даже не пришло ему в голову.

Такси обернулось вокруг маленького островка безопасности.. Потом они переехали через старый уродливый мост. По правую руку от Бруно город пересекала река. Низкие серые здания выстроились в линию на набережных с каждой стороны от серой ленты спокойной воды. Повернув голову влево, он смотрел на лодки. Круизные лайнеры и грузовые корабли были пришвартованы к причалу, маленькие яхты беспечно стояли на якоре на середине реки. За ними, как ему представлялось, должно было начинаться море.

Такси остановилось у будки оплаты проезда. В тишине Бруно начал различать бормотание радио. Произношение женщины, читающей новости, очаровывало. Он подвинулся вперед на своем сиденьи и наклонился, наслаждаясь им. Эти звуки были для Бруно голосом из прошлого.

«Последние опросы избирателей в США показали, что кандидат от демократов Барак Обама оказался популярнее своего республиканского противника Джона Мак Кейна в ключевых штатах. Избиратели штата Огайо не ошиблись с именем победителя в последних одиннадцати выборах. Сенатор Обама сейчас лидирует на три процента перед сенатором Мак Кейном. Этим вечером состоятся очередные телевизионные дебаты, на которых кандидаты столкнутся лицом к лицу».

Бруно улыбнулся.

И это называется он уехал подальше от происходящего.

Конечно, теперь, когда ты оглядываешься назад, все кажется таким естественным. Трудно представить себе, что жизнь могла бы повернуться как-то по-другому.

Когда ты видишь этого парня, сидящего за своим столом в Овальном кабинете, когда его длинная левая рука простирается над столом, чтобы поставить знаменитый росчерк, когда его долговязая фигура появляется из двери борта номер один, когда его ладони подняты вверх, приветствуя камеры, а его очаровательная жена стоит позади, то сразу понятно, что он принадлежит этому месту. Сложно себе представить, что на этом посту мог бы оказаться кто-то еще.

Когда в новостях тебе в сотый раз говорят, что рынок недвижимости в упадке. Когда ты слышишь, как они предсказывают, что финансовая яма будет глубже чем ожидалось, что цена вопроса будет больше, ты не испытываешь удивления. Потому что представляется совершенно ясным, что все и должно было пойти именно таким путем, кажется, словно происходящее достигло своего естественного апогея.

Но нельзя забывать, что в то время, когда все начиналось, никто не знал, чем как это закончится.


Глава 2


Дорожное движение день ото дня становилось все тише. Теперь было очень заметно, что на дороге совсем немного машин.

Стратегический наблюдательный пункт Хью, удачно расположенный у окна, выходящего на улицу, прекрасно подходил для наблюдений за дорогой.

- Я провожу исследование, - сказал он. - Считаю машины за десятиминутный период каждое утро. Их совершенно точно становится меньше. И вечером тоже заметно.

Он был похож на большого жалкого медведя, с безысходностью сидящего в своем резном кресле, его две передние лапы по локоть запечатаны в гипс из Парижа. Белые гипсовые повязки покоятся на поблескивающией красным деревом поверхности стола. Обшитый кожей ежедневник открыт перед ним, бесполезная авторучка заложена между страниц.

- Да неужели?

Она постаралась, чтобы ее голос звучал заинтересованно. Но тем вечером на нее навалилась усталость. Сказать по-правде, она была уставшей в большинство вечеров. С каждым днем темнело все раньше, все раньше ощущалось наступление вечера. Эдди была рада этому. Меньше дневного времени, чтобы испытывать чувства.

Хью вглядывался вниз, в вереницу фар, движущуюся вдоль по Стрэнд-Роуд.

- Меньше людей едет на работу, я полагаю.

- Меньше работы, чтобы на нее ехать, - ей это было знакомо.

- Больше людей, бегающих трусцой.

- Ага, и в бассейне в эти дни больше народа. Они пытаются поднять свой дух, бедняжки. Это не просто, знаешь ли, быть безработным.

Но он ее не слушал.

- Мне нужно написать в «Айриш Таймс», - говорил он - Возьми листок бумаги и ручку, хорошо? Я сейчас продиктую.

- Сейчас ведь удачный момент чтобы напомнить тебе, что я - твоя дочь, а не рабыня?

- Сейчас удачный момент, чтобы напомнить тебе, что прежде всего именно из-за тебя я нахожусь в этом гребаном затруднительном положении.

Он упал через собаку, вот что случилось.

Он выходил из кухни, неся в каждой руке по бокалу вина, и даже не заметил Лолу, которая кралась следом, распластавшись своим маленьким тельцем по стене. Он окликнул Эдди, чтобы она насыпала кешью в миску и принесла наверх. Он не видел, что собака проскакивает перед ним, пока не стало слишком поздно.

Инстинктивно Хью спасал вино. Когда Эдди прибежала на шум падения, он стоял на коленях на полу в холле, все еще сжимая в кулаках ножки бокалов.

Что примечательно, они не разбились. Вино, конечно, расплескалось, оно разлетелось во все стороны широким веером. Брызги бургундского покрывали все стены. Но сами винные бокалы остались неповрежденными. Долбаные идиотские бокалы, они и стоят-то не больше евро за штуку на барахолке.

Оба запястья были сломаны, Хью тотчас же это понял. Именно запястья приняли на себя всю силу падения.

Теперь он проводит дни, перебирая в голове занятия, которые ему не доступны.

- Я даже не могу подтереть свою проклятую жопу, - ворчал Хью. Когда он поехал в больницу чтобы полчить амбулаторные назначениями, то ожидал увидеть проявления сочувствия, на крайний случай хотя бы улыбки. Но от этих людей такого не дождешься. Гребаная бесчувственная судьба.

- Очень неудачно, - сказал молодой паренек-ортопед, которого ему прислали. - Что там сказал Оскар Уайльд? Сломать одно запястье…

Хью предпочел бы увидеть кого-то знакомого.

- Лучше наблюдаться у того, кого вы не знаете, - сказали ему. - Относитесь проще». С каких пор установились такие порядки? Он смутно догадывался, что они передавали его карту как ручную гранату.

- Мне молоко за вредность не дают, - сказал хирургический регистратор. - Это работа для консультанта.

Медсестры захихикали, и сестре-хозяйке пришлось вступиться. «Профессор Мёрфи такой же пациент, как любой другой, - сказала она. - Мы должны отнестить к нему со всем уважением». После этих слов они еще сильнее прыснули со смеху.

Они передавали его по цепочке. Последним стал Коркмэн, самоуверенный молодчик, который только что вернулся из командировки в Бостон. Он как раз стоял слева от Хью, когда прекратилась музыка. Хью расслышал, что было упомянуто крещение огнем, а еще перешептывались о том, что кое-кому пришло время латить долги.

- Я вполне доволен тем, как идет процесс заживления, - сказал Коркмэн, разглядывая рентгеновский снимок на фоне световой стены.


Он растягивал гласные как американец, и от этого его слова звучали глупо.

- Классический перелом Коллиса - говорил он. - Назван в честь одного дублинского врача, но конечно, вам это должно быть известно. В любом случае, мы еще раз взглянем на него через две недели, но на данный момент я вполне доволен. Сохраняйте подвижность пальцев, знаю, это легче сказать чем сделать, и приходите опять через пару неель, вы можете записаться в регистратуре.

Но, конечно, вопрос о повторном визите в больницу не стоял. Это было унизительно с начала и до конца, с момента, как Эдди остановила машину у двери в приемное отделение и опрометью бросилась вокруг втомобиля, чтобы помочь ему выйти. Взгляды больничных привратников, он видел, что они ухмыляются. А медсестра, дежурившая в приемной, кажется, вообще не узнала его. Она спросила у него направление. Она ведь и в самом деле назвала его «дорогой»!

- Кажется, они тут принимают меня за пациента, - рассмеялся он, когда его проводили в смотровую. Он старался выглядеть величественно, старался не растерять своего достоинства.

- Простите, что не жму вам руку, - сказал он молодому пареньку. Как его там звали? Невозможно уследить за всеми этими молодчиками, кажется, каждый день появляются новые. Некоторым из них, судя по внешшнему виду, еще пристало носить короткие штанишки. Но как же они мнят о себе, эти парни, как они говорят с тобой!

- Хью, - сказал парень. - Я надеюсь, вы не против, чтобы я называл вас Хью? Дело в том, что пока эти гипсовые повязки не сняты, вы пациент.

Проклятье! Он должен был сказать то, что думал на самом деле. Эти современные пацаны, почему они смеют считать, что все им ровня? Они уезжают в какой-нибудь Бристоль или Брисбен или Бахрейн на несколько лет, а когда возвращаются назад, начинают называть всех подряд просто по имени.

Нет, нет. О том, чтобы вернуться в больницу, вопрос не стоял.

«Боюсь, в следующей раз вам придется прислать кого-нибудь ко мне на дом, - сказал он, стараясь вновь заявить о своем авторитете. - Для меня будет невозможно вернуться сюда».

Он поймал взгляд, которым обменялись медсестра и молодой консультант. Но они ничего не сказали, и он решил, что выиграл этот раунд.

- Ну и как успехи? - поинтересовалась Эдди, когда он вышел.

- Да отлично, - ответил он. - Почувствовал, каково это - быть по другую сторону баррикад. Все на боевом посту.

Еще пять недель, прежде чем снимут гипс, так ему сказали.

Но он не понимает, как ему удасться выдержать еще пять недель. Он не понимает, как может выдержать еще пять дней.

И как они его выносят?

Вот о чем многие люди спрашивают себя. Те девчонки, говорят, что они добры к нему.

Как они его выносят, один Бог знает! Радуйся, что ты не одна из его дочерей, вот что говорят медсестры. Можете себе представить!

Когда они были детьми, он иногда приводил их с собой в больницу, когда в субботу утром за ними было некому присмотреть. Он оставлял их на посту медсестер, пока совершал свои обходы. Эдди помнит то, как сестры толпились вокруг, чтобы поглядеть на них, словно они были зверьками в зоопарке. Из карманов халатов появлялись шоколадки и девочкам намекали, что там есть еще.

Они задавали вопросы, вполне невинные. Вопросы, которые, в то же время, не могли показаться нескромными. Эдди и не догадывалась, что медсестры просто удовлетворяли свое любопытство.

Это папочка выбрал для тебя такое платьице? Он ведь замечательный папочка? А в какую школы вы ходите? А кто присматривает за вами, когда папочка на работе? А какая у тебя любимая еда? Это ведь ваш папочка готовит для вас, правда? Ну разве у вас не замечательный папочка?

Эдди была слишком вежливой, чтобы отмалчиваться, она с горячностью отвечала им. Она сидела там, катая во рту шоколад, болтала ногами на вертящемся стуле и пела как канарейка. Но не Дэлла, Деллу было не так просто раскусить. Даже сейчас Эдди помнит, как сестра отказывалась от их шоколадок, как сидела там со сжатыми губами и свирепым взглядом. Дэлла никогда не была тем человеком, который позволит хорошим манерам встать на пути его принципов.

А потом они замечали отца, летящего по коридору, и вопросы прекращались, как если бы он хлопнул в ладони. Боже, он был красив тогда, словно актер, по которому вздыхают все заядлые театралки. Ярко-черные волосы, сверкающие глаза и яркий румянец. Он был патрицием до кончиков пальцев, со своим звучным голосом, окруженный ареолом прирожденной властности.

Тогда Эдди думала, что на его попечении вся больница, она думала, что его уважают все вокруг. Король в своем королевстве, как он ступал по коридорам и как люди уважительно кивали и склоняли головы, когда он проходил. Только теперь она знает, что это был всего лишь страх, что он вселял в них. Сказать по правде, его ненавидели.

Странное дело, но для Эдди это совершенно не важно. Он занимает в ее сердце такое место, которое не поддается логике. Она помнит, как он заплетал ее волосы, когда она была маленькой девочкой. Запах его средства после бритья и мыла, запах его свежевыглаженной рубашки. Как он по-спортивному садился на краешек кухонного стула, широко расставлял ноги и ставил ее между ними. Своими большими руками врача он разделял ее волосы на три пряди и заплетал их в прекрасную косу, закрепляя ее резиновой лентой. Потом он брал ее за плечи и уверенным движением поворачивал ее на стовосемьдесят градусов, принимаясь за другую сторону. Он никогда не дергал волосы, его косички были почти так же хороши, как косички, которые другим девочкам заплетали мамы. Теперь-то она знает, что не стоит перевязывать косички резиновыми лентами. Резиновые ленты дерут волосы, нужно пользоваться заколками. Но откуда это могло быть известно Хью?

После смерти матери Эдди часто просыпалась в одиночестве по ночам. Она сползала по лестнице и прокрадывалась в его комнату, обходя кровать, прежде чем вскарабкаться с дальней стороны. Даже не просыпаясь, он подтягивал ее поближе к себе. Они спали вместе, как вложенные друг в друга ложки, его огромная рука обнимала ее, ее лицо пряталось в грубоватом хлопковом рукаве его пижамы.

Вот что Эдди помнила о нем, и она может простить ему почти все.

Лишь после обеда она вспомнила, что нужно включить автоответчик, чтобы он прослушал сообщения.

Они сидели в темноте со своими стаканами. Голубой свет от экрана телевизора разливался по комнате.

- Мы не проверяли сегодня твою голосовую почту.

- В самом деле.

- Ты хочешь прослушать их?

- Не очень, но я полагаю, нам лучше сделать это.

Хью совершенно никаким образом не мог пользоваться мобильным телефоном. Эдди несколько часов ковырялась, чтобы настроить переадресацию его звонков на домашний номер.

Она подошла к столу и легонько стукнула по кнопке автответчика.

Компьютерный голос, от которого бросает в дрожь, наполнил воздух своими искусственными волнами.

«У вас одно новое сообщение».

Он вздрогнул, словно ждал этого. Но то, что произойдет вскорости, было хуже всего, что он мог себе представитть.

«Здравствуйте, это сообщение для Хью Мерфи! Я не ожидал найти вас так легко».

Глубокий голос с богатыми интонациями, без сомнения, говорит американец.

«Вы меня не знаете, меня зовут Бруно Бойлан, я посланник ветви семьи из Нью-Джерси!»

Оба они замерли, с ужасом уставившись друг на друга.

«Моим отцом был Патрик Бойлан, кузен вашей матери. Что делает меня вашим троюродным братом!»

Он произносил фамилию, делая слишком сильное ударение на каждом слоге, и потому в его устах это звучало как БОЙ-ЛАН.

Тон его был во всем плох, он был пугающе жизнерадостным и произвел ужасающий эффект на слушателей.

«Вы можете помнить, как одна из моих сестер как-то приезжала к вам в гости. Это было довольно давно…»

И они вспомнили. Боже, они отлично все помнили. Словно она вновь была здесь с ними в комнате, эта чудовищная девчонка. Кучерявые волосы, огромные ножищи. Невыносимый выговор.


«Я боялся, что вы могли переехать, прошло так много времени…»

В комнате теперь царила воистину животная тревога, они усилием воли заставляли себя крепиться в ожидании того, что произойдет дальше.

«Я только что приехал в Дублин, и надеялся, что смогу заглянуть на минутку, чтобы поздороваться.

Он зачитал длинный номер, «номер сотового», как он назвал это.

- … быть может, вам придется набрать единицу перед номером. Услышимся!

Некоторое время Хью и Эдди таращились друг на друга в гнетущей тишине. Уже совсем стемнело, и едва можно различить очертания.

Хью заговорил первым:

- Боже милосердный!

Эдди издала короткий нервный смешок, больше похожий на всплеск.

- Скажи мне, что мы сейчас проснемся и поймем, что это был плохой сон.

Оба смотрели на автоответчик, будто он был бомбой.

- Быстро, - сказал Хью. - Сотри это сообщение, и мы сможем сделать вид, что никогда не слышали его.

Эдди подпрыгнула и метнулась к столу, чтобы включить стоящий за ним торшер. Комнату внезапно затопил желтый свет. Она наклонилась и ткнула кнопку стирания сообщений на автоответчике.

- Что если он позвонит вновь? Что если оставит еще одно сообщение?

- Давай пересечем этот мост, когда подойдем к нему.

Он наклонился вперед, чтобы сделать длинный глоток виски, соломинка неприлично хлюпала, когда он сосал через нее алкоголь.

- Мне только что пришла ужасная мысль, - сказала Эдди. - Ты не допускаешь возможность, что у него есть наш адрес?

- Вероятность высока. Мы не должны рисковать. Мы не должны отвечать на звонки в дверь.

Эдди нервно хихикнула.

- Послушать нас, можно подумать, мы сидим в осажденной крепости.

Но Хью не был настроен развлекаться.

- Ничего смешного, - сказал он. - Этого человека нельзя допускать к нам ни под каким видом. Я не в настронии возиться с каким-то глупым американцем, ищущим свои корни. У меня более чем достаточно проблем, о которых стоит на данный момент беспокоиться, спасибо огромное.

И он, конечно, был прав. Они были не в самом подходящем сосотоянии, чтобы принимать незнакомца в их маленьком шатком мирке.


Глава 3


Было непонятно, что делать дальше.

Он оставил им несколько сообщений. Одно в первый день и еще два вчера. Мертвая тишина, ни звука в ответ. Звонить снова не хотелось, так недолго выставить себя каким-то навязчивым преследователем.

Быть может, у них нет обыкновения проверять сообщения, может, они не из тех, кто делает это регулярно. Или они пытались позвонить, но не смогли разобраться, запутавшись с кодами. Да и вообще - ведь есть же вероятность, что они уехали. Он совсем мало о них знал. Он заставил сестру вытащить из своей памяти все, что возможно, но все равно приехал практически ни с чем. Это было почти тридцать лет назад, сказала Элиен в свою защиту. Ей было всего двадцать два тогда, а сейчас ей пятьдесят один.

Элиен прожила у них два месяца, и ей едва удалось вспомнить какие-то жалкие крупицы. Там были две маленькие девочки с разницей в возрасте немногим больше года. У девочек были сказочные имена - Имельда и Аделина. Их мать умерла, никто так и не сказал Элиен, что с ней случилось. В доме совершенно не осталось следов ее пребывания, ничего, чтобы говорило о том, что здесь жила женщина. Дом стоял практически на пляже, это она помнила точно. Из передних окон можно было увидеть две большие трубы.

Стрэнд-Роуд, вот как называлось это место. Бруно нашел адрес в телефонной книге, он переписал его на клочок бумаги вместе с телефонным номером. Потом спросил даму в пансионате, далеко ли это. «Стрэнд-Роуд? - уточнила она, глядя на него как на простофилю. - Да это совсем рядом, тут за углом. Из ворот налево, потом опять налево».

Он решил, что пройдется мимо дома, просто чтобы взглянуть на него и попытаться определить, есть там какая-то жизнь. После завтрака он отправится на прогулку по пляжу и по пути отыщет дом.

Просто чтобы составить представление о том, что располагается вокруг.

Это был городской пляж, восточная граница города.

Рядом с ним громоздилось одно из самых престижных предместий города, помпезная мешанина из викторианских домов красного кирпича и поместий в стиле английского ампира, этакий очаровательный прибрежный строительный винегрет. Во время бума жалкий навесик в саду мог бы стоить вам миллион евро. Это все из-за близости к морю, пояснил бы какой-нибудь риэлтор. Каждому хочется жить у моря.

Когда Бруно брел по тропинке и скользил взглядом по чисто выметенным подъездным дорожкам, он отмечал про себя, что во многие маленькие палисадники втиснуты немецкие машины. Наметанный взгляд ловил свежую краску на окнах. Бруно вырос в приморском городе. Он знает, что рамы требуют покраски каждый год. На некоторых домах есть номера, на некоторых нет. Кое-где вместо номеров висели таблички с названиями, типа «Виста Мар энд Рашеен». Когда Бруно попадаются номера на домах, он ориентируется по ним, смотрит вправо и влево, чтобы определить, в какую сторону идет нумерация. Затем шагает дальше, считая про себя, мысленно давая номер каждому дому без таблички, который проходит. Он считает их последовательно, потому что у этой улицы лишь одна сторона. Обнаружив очередной пронумерованный дом, на мгновение его охватывает чувство удовлетворения. Он на верном пути.

Должно быть, он уже совсем близко, осталось всего несколько домов. Бруно бредет мимо низеньких бунгало, стоящих немного вглубине. Он подходит к четверке домов, выстроившихся в линию на маленькой террасе. Высокие и изящые, у каждого к передней двери ведет широкая лестница из каменных ступеней.

Первый дом на террасе окрашен в бледно-розовый цвет, второй в яркий оттенок темно-синего. Эти цвета морского берега так приятно контрастируют друг с другом. А вот следующий дом не окрашен, его фасад скучного серого цвета ничем не напоминает своих жизнерадостных соседей. На нем есть номер, облупившиеся белые цифры застряли внутри фрамуги над передней дверью.

Вот он - дом его родственников.

Бруно немного задерживается у ворот. Он оглядывает сорняки, пробивающиеся сквозь гравий подъездной дорожки, помятую маленькую машину, припаркованную рядом с лестницей, ведущей в подвал. Сколотую черную краску на ограде и островки лишайника на ступенях. Он смотрит вверх на непроницаемые черные окна, два наверху и одно внизу.

Стоя там, он замечает движение в нижнем окне. Он всматривается, стараясь разглядеть - есть ли там кто-то или это лишь игра света. Но ничего не получается разобрать. Перед ним лишь непроницаемое стекло, упрямо отсвечивающее отражением неба.

Потом Бруно спохватывается, осознавая, что стоит тут на тротуаре, уставившись на их дом. Нельзя так неприкрыто пялиться! Внутри может быть кто-то, и этот кто-то, возможно, смотрит на него. Он резко поворачивается и стремительно бросается прочь по тротуару, словно бежит с места преступления. Достигнув угла, он останавливается. Потом смотрит в каждую сторону, и, удостоверившись, что на дороге нет машин, пересекает проезжую часть и проскальзывает в пролом в стене, чтобы выйти на прогулочную набережную.

Он устал.

Когда он плюхается на скамью, то понимает, что устал как собака. Так устал, что готов лечь прямо тут и заснуть словно какой-нибудь бродяга. Здесь его никто не знает и никому до него не будет дела.

Но, даже учитывая это, Бруно не может так сделать. Неважно, насколько это заманчиво, но он заставляет себя держаться и сидит, запахнувшись в теплую куртку. Один из самых непонятных моментов в его жизни, он полностью сбит с толку. Непонятно, что ему делать с самим собой.

Он проспал весь день. Вернулся в свой номер, думая почитать несколько часов в качестве отдыха. Но в следующее мгновение он обнаружил себя будто погруженным в предкоматозное состояние. Как будто ему уже дали анестезию, но он все еще может слышать, о чем говорят врачи.

Он спит, но при этом знает, что он спит. Как такое возможно? Как можно спать и в то же самое время осознавать, что твое лицо самым жалким образом расплющено по подушке. Ощущать, как жесткий ремень джинсов врезается тебе в бедра. Понимать, что ты мерзнешь, но при этом не быть в состоянии забраться под покрывало. Он чувствует, что где-то внизу под ним продолжается обычная жизнь. Включается и выключается пылесос, не переставая звонит телефон. А Бруно лежит и слышит все, и все чувствует, но не может пошевелиться.

Когда он с усилием вытаскивает себя из этого странного полусна, то понимает, что его всего колотит, что кровь еле течет по венам. Он замерзает изнутри, словно жертва какого-то эксперимента. Ему надо бы заставить себя спуститься вниз и выпить чашечку кофе, прежде чем он вновь почувствует себя человеком. Он спит, а когда проснется, то все-таки выпьет кофе, а потом будет размышлять, почему у него такие проблемы с ночным сном.

Возможно, это нарушение биоритмов из-за смены часовых поясов, думает он, или это из-за разницы во времени. Наверное, он в депрессии, или страдает от пост-травматического стрессового растройства. Только вот депрессии что-то не ощущается. Он не чувствует ничего, кроме явной застарелой усталости.

Столько всего произошло, говорит он себе.

Всего три недели назад он выходил из двери штаб-квартиры банка Леман Бразерс, держа в руках картонную коробку, в которой помещался весь его скарб. Снаружи туристы останавливались на тротуаре и щелкали фотоаппаратами, копы пытались сдержать их за барьерами ограждений. «Не на что тут смотреть, - твердили они - Никаких знаменитостей. Только люди, потерявшие работу».

Тележурналисты выстроились в широкую дугу через всю улицу, их спутниковые фургоны гудят. Проходя мимо, Бруно задвался вопросом, почему все они выстроились в определенном порядке, словно стая птиц, подчиняющаяся какому-то непостижимому закону вселенной. И только когда он добрался до дома и пощелкал по каналам, то понял, в чем дело. Все они заняли такие позиции, чтобы за ними был виден логотип банка, прямо за плечом репортера. Пока журналист говорил, кадр слегка сдвигался, чтобы репортер оказался немного в стороне. «За моей спиной вы видите банковских работников, покидающих свои рабочие места. Многие из них провели большую часть выходных внутри здания, ожидая новостей. Я говорил с некоторыми из них этим утром, и они признавались, что чувствуют себя словно контуженные на поле боя. Они называли происходящее финансовым цунами».

Другие отправились в бар «Бобби Ван», чтобы утопить свою печаль. Они уговаривали и его, но у Бруно не было никакого желания. Он пошел домой, уселся на свой диван и смотрел в прямом эфире, как его жизнь разваливается на части. Перескакивая с канала на канал, слушая высказывания и комментарии, он ощущал, как одни и те же фразы час за часом накатывают на него, словно волны. В происходящем был определенный сценарий, возможно, если бы он слышал об этом достаточно часто, оно бы имело для него смысл.

Он не просто потерял работу, вместе с ней пропала большая часть его сбережений. Половина зарплаты, которую он откладывал почти шесть лет, неожиданно и безвозвратно исчезла. Забавно, но Бруно владело легкое ощущение, будто все происходящее его не касается.

Он чувствовал даже странный восторг, выброс адреналина. Как человек, который вернулся домой и обнаружил, что его дом сгорел, а он может думать лишь о том, что ему не так уж и нужно было все это барахло.

Сложно поверить, что все произошло лишь три недели назад. Когда он думает об этом сейчас, ему кажется, словно это было не в его жизни.

Он видит себя со стороны. Чисто выбритый мужчина в дорогой одежде поднимается по ступенькам от шоссе. Выходит на Седьмую авеню и останавливается, чтобы купить кофе у иранского парня на углу. Расплачивается заранее подготовленной точной суммой без сдачи. Перебрасывается парой шуток с продавцом. Затем Бруно поворачивается и скрывается за дверями своего офиса, держа в руках стакан.

Над его головой по фасаду здания, словно облако по небосводу, движется карта мира. Моря и острова медленно скользят по стеклянной поверхности, за ними массивным самоуверенным ликом ползет логотип Леман Бразерс. «Какое величественное зрелище», - обычно думал он. Оно заставляло его сердце трепетать, когда он проходил сквозь двери. Теперь это кажется излишне высокомерным, эта злорадная демонстрация всемирного превосходства.

Бруно видит себя, сидящим за своим столом на втором этаже, в окружении многочисленных мониторов. Он отслеживает изменение котировок акций аваикомпаний, сканирует мерцающие колонки цифр, выискивая что-нибудь необычное. Позади стеклянная стена. Он поворачивает кресло вокруг своей оси и смотрит прямо вниз на самое дно Седьмой Авеню. Под ним в наполненном выхлопами воздухе колышется поток машин, спешат куда-то люди. На уровне его глаз вспыхивают неоновые вывески, меняются билборды. На противоположной стороне улицы раскинулись широкие стены из стали, стекла и бетона. А над всем этим, искалеченное Нью-Йоркское небо.

До него теперь доходит, чем он занимался последние несколько лет. Он сидел там, в ожидании пока следующий самолет покажется на горизонте, направляясь прямо на его офисное здание.

И в некотором смысле это произошло.

Позже в тот же день Бруно будет шататься по улицам в поисках маленьких книжных лавочек, но будет натыкаться лишь на большие магазины. Он усядется в кафе и прочитает все местные газеты, чтобы не отстать от новостей о выборах. Его заставят заказать что-то, что ему совершенно не нужно, чтобы минимально оправдать свое присутствие в кафе. После он будет бродить по городскому скверу, ненадолго останавливаясь, чтобы полюбоваться, как дошколята в причудливых форменных одежках собирают осенние листья. Он присядет передохнуть на скамью у заросшего тростником канала, улыбнется пьяницам, собравшимся на противоположной скамье. И удивится про себя - что я здесь делаю?

Позже он все-таки вернется в пансионат и вымоется в крошечной ванной. Потом добредет до городка и поужинает в одиночестве в шумном ресторане. Он вернется домой и отправится в кровать лишь для того, чтобы обнаружить, что не может уснуть. И поймет что вновь и вновь удивляется - какого черта я делаю здесь?

Бруно видит перед собой остаток этого дня так ясно, словно тот уже прошел, но он не торопится погрузиться в него. Вместо этого он просто сидит на скамье на кромке прибрежной полосы и смотрит на море. Он исследует свое прошлое, словно поле, которое только что пересек. У него нет желания возвращаться обратно, но и следвать дальше он тоже не готов.

Он словно человек, потерпевший кораблекрушение и вынесенный волной на пустынный остров, который подсушивает свою одежду на ветру и пристально вглядывается в берег в поисках признаков того, что здесь есть кто-то живой.

Он все еще не определился, что с этим делать.


Глава 4


- Боюсь, наш американский друг устроил на нас засаду

С того места в дверном проеме, где стояла Эдди, черный силуэт Хью на фоне яркого света окна выглядел словно был вырезан из картона.

- С чего ты так решил?

Она искоса смотрела сквозь полуопущеные веки, все еще толком не проснувшись.

- Там снаружи сегодня утром шатался странный парень, мне показалось, что он шпионит за нами.

Эдди шагнула к окну. Она оглядела дорогу, но там никого не было.

- Почему же ты так уверен, что это был именно он?

- Мне кажется, это неоспоримо. Борода, синие джинсы, не вызывающее подозрений поведение. Такое впечатление, что парень прошел кастинг на эту роль.


Он издал странный щелкающий звук гортанью, когда она наклонилась, чтобы поцеловать его в макушку. Его волосы теперь стали тонкими как у ребенка, одна прядь была зачесана на лысину в жалкой попытке ее скрыть.

Волна нежности затопила ее при виде этой маленькой неуклюжей хитрости.

- Я ничего не могу делать, - говорил он. - Только сидеть здесь и наблюдать. Если я просижу так достаточно долго, обязательно произойдет что-то интересное. Есть тут некий намек на «Окно во двор».

Он всегда говорит так, у него есть привычка озаглавливать любую ституацию именем какого-нибудь фильма. Это его чудачество всем известно, люди шутят об этом за его спиной. «Молчим про «Мою левую ногу», - прошептала сестра Эдди, когда они стояли в его больничной палате в день происшествия, глядя, как он пытается перевернуть страницу своей карточки подбородком.

- А я в таком случае должна быть Грейс Келли? - с улыбкой уточнила Эдди, наклоняясь, чтобы вытащить грязное белье из корзины за дверью.

- Ты вылитая она, милая.

Все происходящее тяжело давалось ему. И ей тоже было нелегко. Они были едины в своей беспомощности перед лицом трудностей, через которые надо было прийти.

- Меня это не радует даже больше чем тебя, - сказала она, прежде чем у него появился шанс поворчать.

- Как бы то ни было, нужно потерпеть всего пару недель.

Они с Деллой обо всем договорились. Стоя в больничном коридоре, сестры едва перекинулись парой фраз и стремительно все решили. Эдди предлагала, Дэлла просто кивала. Само сабой разумелось, что Эдди была наиболее подходящей кандидатурой, ведь кроме себя самой, ей не о ком было заботиться. Да и неплохо будет, что она теперь окажется при деле, так думала Дэлла. В последнее время она хандрила, проводила много времени наедине с собой. Если она станет приглядывать за Хью, то непременно отвлечется от мыслей о собственных бедах.

Между собой они называют его по имени, они всегда называли его именно так. «Я не думаю, чтобы Хью был покладистым пациентом», - сказала Дэлла. И она не ошиблась.

Эдди отправилась прямиком в свою квартиру, побросала в чемодан кое-какие вещи. Она засунула миску Лолы, свою зубную щетку и полотенце в пакет из супермаркета. Схватила пальто и шарф и вышла на улицу. Когда она запирала за собой дверь квартиры, ее охватило странное чувство, словно она оставляет замурованной внутри свою жизнь, так тщательно выстроенную ею. Свои молочно-белые стены и свои белые хлопковые простыни и ландышевое мыло. Маленькие горшочки с травками на подоконнике в кухне и экспрессо-кофеварку и фарфоровую кружку из коллекции Николас Мосс с фиалками, из которой она любила пить кофе по утрам. Она оставила кружку стоять на полке и закрыла за собой дверь. Она вовсе не стремится забрать с собой всю свою жизнь. В конце-концов, это всего лишь на пару недель.

Почему же тогда ее охватил трепет, стоило ей открыть дверь квартирки в подвале дома Хью? Она ощутила, как спазм сдавил горло, а плечи непроизвольно ссутулились, когда она вошла внутрь.

В ноздри ударил запах сырости. Казалось, он проникает глубоко в кости и заставляет ее содрогаться изнутри. Даже собака с неохой входила внутрь. «Это не навсегда, Лола!» - попыталась успокоить ее Эдди. Но ее голос звучал ломко и неуверенно. Убеждать нужно было ее саму, а не собаку. Она бросила свои сумки на кровать и взбежала вверх по ступенькам.

Вместе Эдди и Дэлла перетащили кровать Хью вниз в гостинную, передвинули диван в столовую и закрыли двойные двери. Конечно, сначала он немного поворчал. Но теперь Эдди начало казаться, что ему это даже нравится. Было нечто чарующее в глобальной перестановке, в том, чтобы сконцентрировать всю свою жизнь в одной комнате, окружив себя любимыми вещами. Стало ясно, что он смирился с новым порядком, когда попросил их принести Джека Йейтса2 из своей спальни и повесить его над буфетом.

С момента происшествия минула уже неделя, а его еще не пришел навестить никто из друзей. Эдди начинала сомневаться в том, что у него вообще есть хоть какие-то приятели. Кажется, Хью не было дела до отсутствия визитеров.

- Ты уже ел что-нибудь на завтрак?

- О, да, - сказал он. - Хоупвелл-на-все-руки сделал мне несколько тостов.

Хоупвеллом звали горемыку-медбрата, которого они наняли, чтобы тот помогал Хью подниматься с постели и одеваться по утрам. Как и следовало ожидать, их отец терпеть не мог этого Хоупвелла. Ненависть к Хоупвеллу стала основной темой, занимавшей его мысли во время всего периода выздоровления.

Хоупвелл из Нигерии. «Черный, как головешка» - ворчал Хью.

- Я надеюсь, что ни замечу даже оттенка расизма в твоем отношении к Хоупвеллу, - предупредила его Эдди.

- Наоборот, - ответил Хью. - Мое отношение к Хоупвеллу в некотором смысле противоположно расизму. Я предполагаю, что именно африканский континент рождает множество чрезвычайно способных медбратьев, и моему пониманию в высшей степени недоступно, как мы ухитрились связаться с настолько бесполезным типом, как этот Хоупвелл.

Одна лишь мысль о том, что Хоупвелл мог бы сказать про ее отца, приводит Эдди в дрожь.

Хоупвелл высок. Должно быть он значительно выше шести футов. Он черный, черный в истинном смысле этого слова. Белки его глаз сливочно-белые, улыбка белоснежная как зубной порошок. В щель между его передними зубами можно вставить монетку в один евро.

Он снимает обувь в прихожей. Никто не знает, может, так принято на его родине, а может он думает, что здесь от него этого ожидают. Это немного излишне интимно, смотреть, как он мягко ступает по дому в одних носках, но никто не решается сказать что-нибудь из страха ранить его чувства.

Он родом из Лагоса. Вопрос Эдди о том, откуда именно он в Нигерии, казалось, озадачил его. «Я из Лагоса», - ответил он таким тоном, словно других мест не существовало вовсе. Он сказал, что был медбратом дома, и она его поверила ему на слово. Все равно проверить это было никак невозможно.

Иногда он бывает немного болтлив, когда остается наедине с пациентом, и, кажется, вовсе замечает, до какой степени неприятен Хью. А может, ему просто нет до этого дела. Когда появляется Эдди, Хоупвелл умолкает.

Он пунктуален. Приходит каждое утро ровно в восемь. Эдди слышит, как он звонит в дверной звонок, а затем открывает дверь своим ключом. Он жизнерадостно погружается в свои ежедневные утренние обязанности, в серию процедур, которые были тщательно оговорены вплоть до самых мелких деталей.

- Он может расстегивать для меня пуговицы на пижамной куртке, но снимать ее я буду сам. Он может включить воду в ванной, но должен ждать снаружи, пока я не закончу. Он может подавать мне полотенце, но я настаиваю на том, чтобы вытираться самому.

Кто-то, кажется, это была Дэлла, сказал, что с Хью договориться сложнее, чем с капризной кинозвездой.

Как только при помощи Хоупвелла Хью завершает ритуал, который он называет «гигиенические процедуры», медбрат помогает ему надеть чистое белье и свежую пижаму, а затем поверх всего еще и одежду. Довольно экстравагантная схема, но, кажется, в ней есть некоторый практический смысл. Обычная одежда надевается на верхнюю часть тела, спортивные штаны на нижнюю. Высочайшее унижение, но оно неминуемо, если Хью хочет быть способным самостоятльно ходить в туалет.

Эдди приходит проведать его после завтрака. Она собирает газеты с пола в холле и приносит их ему, раскладывая на столе так, что он может просмотреть первую страницу.

Иногде они вместе пьют кофе. Позже днем приходит миссис Данфи. До аварии она появлялась лишь на несколько часов в неделю, а теперь приходит каждый день. Она делает для него покупки, отправляет письма. Она загружает посудомойку, гладит кое-что. Прежде чем уйти, она готовит и сервирует ланч на подносе, который ставит на стол перед Хью. Он ест и смотрит в окно.

- Я мог бы привыкнуть к этому, миссис Данфи, - говорит Хью, не оборачиваясь. Так, по его представлениям, он выражает вежливость. Но в их отношениях для этого уже слишком поздно. Выходя из комнаты, она показывает ему язык.

Когда наступает вечер, Эдди поднимается наверх, чтобы приготовить ужин для них обоих. Обычно она приносит с собой какие-нибудь полуфабрикаты, которые мождно кинуть в микроволновку, разложить на подогретых тарелках и сделать вид, что это домашняя готовка. Пока разогревается еда, она помогает ему раздеться, в той степени, в которой он ей позволяет. Она расшнуровывает его обувь, так что он может сбросить ее. Она помогает ему стянуть джемпер через голову, стараясь при этом не сбить очки. Потом расстегивает его рубашку, но он настаивает на том, чтобы самостоятельно снимать спортивные штаны. Магическим образом Хью предстает перед ней облаченным в пижаму и при этом его благопристойность не нарушена.

Он устраивается на постели, пока Эдди зажигает огонь и настраивает DVD. Сложив его одежду и повесив ее на кресло, она подходит к буфету, чтобы разлить напитки. Стакан красного вина для нее и на три пальца виски «Тирконнель» для него. Его буфет, кажется, вот-вот лопнет от непочатых бутылок виски, которые преподнесли благодарные пациенты.

Эдди наливает виски в граненый стакан и бросает туда пластиковую трубочку. Не имея другой возможности, Хью быстро пришел к тому, чтобы тянуть виски через соломинку.

Пробираясь через фильмографию Бетт Дэвис, они уже посмотрели «Вперед, путешественник» и «В этом наша жизнь».

- Как насчет того, чтобы окунуться в «Старую деву»? - спрашивает она.

- Тебе не кажется, что это немного двусмысленно?

- Забавный ты!

Он вовсе не хотел быть с ней жестоким, просто он такой. Он любит Эдди, она его любимая дочь. Возможно, она его самый любимый человек во всем мире.

Перед тем как отправиться вниз, она наполнила его стакан для воды из кувшина, стоящего на столике у кровати. Проверила, чтобы его палка стояла там, где она должна стоять, прислоненная к столу.

- Мне нужно погулять с собакой. Но я зайду к тебе попозже. Веди себя хорошо.

Он бросил взгляд в окно.

- Будь осторожнее там. Он может околачиваться около дома.

Она перекинула через плечо узел со стиркой, словно котомку.

- Это смешно, - сказала она, выходя из комнаты. - Нам вовсе не нужно быть пленниками в своем собственном доме.

Он повысил голос, не отрывая взгляда от дороги.

- Мне не нравится твоя беспечность. Особенно когда рядом бродит враг, - он явно наслаждался драматизмом момента. Больше ему ничего не оставалось.


Он услышал, как закрылась дверь, но продолжал говорить с ней так, словно она была в комнате.

- Этот парень, - говорил он. - Я чувствую, что от него исходит дыхание «Избавления».


Глава 5

Она заметила его, как только пересекла дорогу, на него невозможно было не обратить внимания. Крупный мужчина в большой куртке на подкладке и безумной шляпе, он сидел на последней скамье, той, что рядом со ступеньками.

Обычно люди не сидят на скамейке так рано утром. В этот час они чаще всего предпочитают активную деятельность. Они выгуливают собак или бегают трусцой или быстро идут куда-то. Словно силуэты на мутных фотографиях, они проплывают мимо в призрачном свете. Как правило, они отгораживаются от мира наушниками своего плеера, или большим шарфом или еще чем-то подобным. Никто ни на кого не обращает внимания в это время суток, словно по молчаливому всеобщему соглашению.

Может, именно поэтому он так выделялся. Было нечто странное в человеке, который просто сидит на скамейке ранним утром. Было в этом что-то неправильное.

Эдди решила посмотреть поближе. Она пересекла улицу там же, где и всегда. Просто шагнула с бордюра, дожидаясь разрыва в движении. Ей было невыносимо стоять на перекрестке и ждать красного сигнала. Когда она перешла на противоположную сторону, то подхватила собаку и перебросила ее через волноотбойную стену, затем перескочила сама, сев сначала на стену, как в дамское седло, а потом перекинув ноги одну за другой.

Чтобы попасть на лестницу, Эдди ничего не оставалось, как пройти прямо рядом с ним. Она сосредоточилась на том, чтобы даже не взглянуть в его сторону, просто миновала его и уселась на верхней ступеньке, как она делала это обычно. Ей пришлось потрудиться, чтобы отстегнуть поводок, при этом она не переставала уговаривать собаку.

Даже повернувшись к нему спиной, она ощущала на себе его взгляд.

- Вот так, моя умничка. Стой спокойно, а то я не смогу отцепить тебя, глупышка. Теперь, гуляй.

И собака рванула. Вниз по набережной и на пляж по широкой дуге, бешено вращая хвостом от переполнявшей ее радости.

Эдди на мгновение задержалась на месте, она сидела, крепко прижав колени к груди и любуясь счастливой маленькой собачкой, пляжем и этим прекрасным утром. То там, то здесь на песке раскинулись островки белого инея, и собака казалась сбитой ими с толку. Она носилась взад и вперед, останавливаясь, чтобы подозрительно принюхаться к инею, потом оглядывалась с немым вопросом, написанным на ее озадаченной морде. Она выглядела столь потешно, что Эдди не могла сдержать улыбку.

Со стороны скамьи раздался звук, похожий на смешок.

Эдди обернулась на самый маленький угол, который могла себе позволить, она слегка изогнулась в талии, бросив взгляд через плечо. Посмеиваясь, он смотрел на собаку с таким видом, как будто она была ему хорошо знакома. Можно было поклясться, что он смотрит на свою собственную собаку.

Она не дала ему возможности заговорить. Повернула голову обратно, вновь поглядев на пляж. Потом порывисто встала и соскочила вниз, сначала на набережную, а потом на песок. Она подняла ракетку и мощно ударила по теннисному мячу, посылая его прямо в небо. Лола в неистовстве бросилась за ним, ее хвост бешено вращался как винт вертолета. «Вау, вот это бросок», - сказал он весело.

Эдди предпочла не услышать. Она вытащила айпод из кармана и постояла немного у подножия лестницы, распутывая провода. Воткнув наушники, она дважды обмотала шарф вокруг шеи и подоткнула концы под воротник куртки, чтобы защититься от холодного ветра. Затем выбрала трек, и выкрутила громкость на маскимум. Потом повернулась лицом к морю, прикрыла глаза и взяла курс прямо на горизонт.

Они отлично смотрелись вместе на пустынном пляже - девушка и маленькая собака. Он чувствовал, что его наполняет счастье просто оттого, что он смотрит на них.

Тот день был ошеломляюще прекрасен. Насколько хватало глаз, везде было чистое небо, раскинувшееся над мерцающе-голубой водой. Островки инея на пляже поблескивали словно осколки зеркала. Бруно ощущал тепло солнечных лучей на лице. Он почти запарился в своей теплой куртке, но снимать ее ему не хотелось. В это время года перегреться было даже приятно.

Девушка отошла уже так далеко, что выглядела просто худеньким человечком, черное пальто, черные палочки рук и ног.

Бруно смотрел, как она подняла руку вверх, закинула за голову и ударила этой штуковиной для кидания мяча, которая была у нее с собой, посылая теннисный мячик лететь по идеальной дуге, гораздо дальше, чем могло бы показаться. Каждый раз, когда она бросала мяч, собака мчалась по мелководью, взметывая брызги, чтобы принести его обратно. Она должно быть раз сто метнула этот мяч, Бруно не считал.

Небо за ней прорезывали полотна глубокого розового света, и фигурка девушки выглядела темной марионеткой на фоне ярко сверкающего задника.

Теперь она стояла на линии воды, неподвижная как статуя. Она надолго задержалась там. Бруно оставалось лишь удивляться, чего она там застряла.

Он понял, что очень хочет, чтобы она обернулась.

Внизу на пляже было холодно, свирепый ветер мёл его во всю длину. Щеки Эдди жгло от холода, а нос окоченел. Под пальто у нее, правда, было тепло, лишь внутренняя складка шарфа стала немного липкой в том месте, куда попадало дыхание.

Она слушала Тома Уэйтса3.

«А то были дни розы

Поэзии и прозы. И, Марта,

Лишь я был у тебя, а у меня лишь ты».

Ей уже хотелось повернуть обратно, но она не могла. Приходилось ждать, пока уйдет он. Не может же он в самом деле просидеть там целый день!

Она периодически оборачивалась, чтобы бросить взгляд на прогулочную набережную. Она надеялась, что, обернувшись в очередной раз, увидит, что его скамейка опустела.

Но он оставался на месте. Так, словно ждал ее.

«Проклятье, - думала она, - я закоченею, если застряну здесь еще дольше».

Он сидел и смотрел, как она идет обратно.

Она перепрыгивала с ноги на ногу. У него мелькнула мысль, как оказалось ошибочная, что она старается не попасть в лужу.

Сначала ему показалось, что она разговаривает сама с собой. Она шла, опустив голову и без умолку бормотала что-то. Может, она разговаривает с собакой? Но собаки не было рядом, она носилась вокруг хозяйки широкими кругами, петляя по песку. И тогда до него дошло. Она не разговаривала, она пела.

Музыка долетала до него маленькими обрывками, ветер рвал звук в клочья, у Бруно было ощущение, что он вращает ручку радиоприемника, стараясь поймать станцию сквозь помехи в эфире. Но, даже настроившись на четкий сигнал, он не смог определить, что это за песня, ведь она вовсе не попадала в тональность.

Он заставил себя отключиться от мелодии, сконцентрировавшись на словах.

Когда он, наконец, узнал песню, то не смог сдержать улыбку. Он почувствовал, что тоже поет вместе с ней.

«А легкий дождь еще никогда никому не вредил».

С каждым ее шагом он все более четко видел ее. Она была одета в тяжелое черное пальто, огромный яркий шарф несколько раз обмотан вокруг плеч. На голове появилась шапка. Он был точно уверен, что раньше на ней не было этого темно-синего берета. Из-за ушей выбивались локоны медового цвета.

Ее лицо было забавным, такие лица рисуют маленькие дети. Идеальный круг, а на нем огромные круглые глаза и ярко-розовые щеки.

Бруно мгновенно проникся к ней симпатией. Впоследствии ему будет казаться, что он полюбил ее в тот момент, как впервые увидел ее лицо.

Эдди знала, что он смотрит на нее. Он даже не пытался скрыть это.

Она шла, опустив голову, чтобы не встретиться с ним взглядом. Не поднимая глаз, она смотрела лишь на свои кеды.

Она старалась сосредоточиться на музыке. Ей пришлось напомнить себе, что не стоит петь в одиночестве. Даже так на таком удалении это небезопасно. Иногда ветер может относить звуки прямо на берег.

Она перепрыгивала с пятнышка на пятнышко на песке, точно вымеряя свой следующий шаг, чтобы наступить на раковину морского черенка. Ей нравилось ощущать ступнёй их хруст. Этот звук под ногой приносил ей странное удовлетворение.

Не дойдя ста ярдов до прогулочной набережной, она бросила короткий взгляд наверх, чтобы проверить, где он находится. Затем прикинула направление своего движения. Она могла бы пройти прямо до дальнего конца пляжа. Она могла бы миновать башню Мартелло4, пересечь улицу по светофору и вернуться вдоль тротуара. Таким образом, ей не пришлось бы проходить рядом с ним. Она могла бы гарантированно избежать встречи с ним, проскользнуть в дом так, что он бы ее и не увидел.

Вообще-то это выглядело немного нелепо, но именно так следовало поступить.

Стряхнув на руку собачий поводок, который висел у нее на шее, она повернулась, чтобы посмотреть в ту сторону, куда умчалась Лола. Но там ее не было видно. Эдди покрутилась вокруг своей оси, оглядывая пляж, чтобы убедиться, что собака не зашла ей за спину, но там ее тоже не было. Только повернувшсиь лицом обратно к берегу, она заметила маленькую фигурку.

И что бы вы думали, собака обнаружилась прямехонько у подножия ступенек. Она стояла там, поводя хвостом, словно ожидая, когда хозяйка присоединится к ней. И той ничего не оставалось делать, кроме как последовать за собачкой.

Эдди шла с опущенной головой, засунув руки глубоко в карманы. Понимая, что он не сводит с нее глаз, она была решительно настроена не смотреть на него. Она бы прицепила собаку на поводок и прошла бы мимо него. Даже в такой безвыходной ситуации она была исполнена решимости избежать встречи с ним.

Но стоило ей подойти к подножию лестницы, как Лола завертелась на месте. И в следующий миг собака присела на задних лапах и наложила на песок большую кучу.

«Прекрасно, - подумала Эдди, - просто великолепно, чтоб тебя!» У нее мелькнула шальная мысль оставить кучу лежать на пляже. Но она не могла сделать так, учитывая, что он сидел там и смотрел на нее.

Она порылась в кармане в поисках пакета, нащупав вместо этого ключи. Вытащив их и переложив в левую руку, она вновь покопалась, пока не обнаружила рулон. Она зажала зубами свободный конец рулона и рванула, оставив один пакет болтающимся во рту. Уголком глаза она смотрела на него.

Подойдя к месту, где Лола сделала свое дело, Эдди наклонилась со всей доступной ей грацией. Используя пакет как перчатку, чтобы не вляпаться рукой, она подобрала дерьмо Лолы. Потом вывернула пакет и завязала на нем узелок. Затем отвела руку в сторону, изысканно держа свою ношу двумя пальцами.

Она подняла голову, взглянула на ступеньки. Коротко скосилась на скамейку и увидела, что он внимательно разглядывает ее.

Все еще зажав в одной руке ключи, а в другой держа болтающийся пакет, Эдди медленно начала подниматься по ступенькам, демонстрируя всем своим видом такую степень достоинства, какую только было возможно, учитывая обстоятельства.

Добравшись до верха, она выпрямилась. Он улыбался ей глазами, словно она сделала что-то забавное. Он поднял руку в дружеском жесте, так, словно знал ее сто лет. Она ответила слабой дрожащей улыбкой, слегка склонив голову, чтобы ответить на его приветствие. Затем гордо выпрямилась и прошествовала к бачку для какашек, чтобы выбросить свой узелок. Она отпустила крышку и та с лягом упала на свое место. Не удостоив его повторным взглядом, она повернулась и мерным шагом пошла вдоль по набережной, кликнув маленькой собаке, чтобы бежала следом.

Эдди не поверила своим ушам, когда услышала, что он кричит ей вслед. Это невозможно! Она не стала оглядываться назад. Понимая, что это он, она внезапно почувствовала, как из глубин ее души поднимается волна злости.

-Мне это не нужно, - прошипела она. - Мне это не нужно.

И она прибавила шаг, двигаясь вдоль набережной по направлению к пролому в волноотбойной стене.

- Эй!

Сквозь музыку и шум дороги она почти могла расслышать его голос.

Стоя на краю тротуара, она видела его краешком глаза. Он стоял рядом со скамьей - нелепая фигура с бородой и шляпой как у полоумного. Одну руку он понял в подобии приветственного жеста и ей кричал что-то.

- Подождите!

Она притворилась, что не видит его, стоя на бордюре и ожидая разрыва в потоке машин.

Машина остановилась, водитель махнул, чтобы она переходила, и Эдди побежала. Лола мчалась рядом, не спрашивая почему.

Она поняла, что теперь он преследует ее, она слышала, как просигналила машина, а затем он что-то прокричал, но она была настолько взволнована, что не смогла различить его слов. Он уже почти настиг ее, сбежать уже точно не удасться.

Тогда Эдди резко остановилась и обернулась, пытаясь притвориться удивленной. Один за другим она вытащила наушники и теперь держала их на раскрытой ладони правой руки, словно игральные кости, которые собирается бросить.

- Простите, - сказала она самым ледяным тоном, на который только была способна. - Я не слышала вас.

Он остановился перед ней, задыхаясь и согнулся, уперевшись руками в колени, а поля его шляпы свисали с обеих сторон от лица, словно собачьи уши. Он ничего не сказал, просто поднял правую руку. У него было что-то зажато между большим и указательным пальцем.

Связка ключей очень знакомого вида.

Она уставилась на них, напрягая разум, чтобы осознать очевидное. Потом опустила глаза на свою собственную руку, где должны были быть ее ключи и в которой был зажат пакет с какашками.

Неожиданно до нее дошло, что случилось. Она посмотрела на него в абсолютном ужасе. Его вид вдруг показался ей совершенно не таким зловещим, как раньше. Скрючившийся и запыхавшийся от погони. Карие глаза смотрят на нее снизу. Ключи, поднятые вверх, словно он делает ей предложение.

Она прислонилась к столбу, откинула назад голову и расхохоталась.

Вот с чего все началось.

Впоследствии, конечно, он будет много шутить на эту тему.

- Через что мне пришлось пройти, - будет говорить он, - чтобы добиться внимания этой женщины. Я нырнул в дерьмо, чтобы добраться до нее.

А Эдди будет смеяться, она будет тонко улыбаться, когда он в сотый раз расскажет эту историю.

- И из-за этого мне пришлось переспать с ним, - сказала она потом сестре. - Я была так невежлива. Я чувствовала, что должна как-то вознаградить его.


Глава 6


Нельзя сказать, что она сразу же переспала с ним. На самом деле они сначала провели вместе целый день.

- Приятно познакомиться с вами, Аделина Мерфи, наконец-то мы встретились!

Он изучал ее лицо с восторженным выражением. Казалось, он искренне наслаждался, его глаза светились.

Они сидели друг напротив друга за видавшим виды обшарпанным столом в подвале. Перед ними дымились две чашки из кофейного сервиза, кофе был еще слишком горяч, чтобы его пить.

Внутри Эдди все бушевало от замешательства. Даже сейчас она пыталась найти в своей голове правильные мысли, чтобы вновь повторить извинения. Она не была уверена, что в достаточной мере донесла их до него.

- Мы проверили автоответчик только прошлым вечером, - сказала она. - И собирались перезвонить вам сегодня же.

По ее лицу разлилсятемный румянец, выдавший ее ложь. Всю жизнь Эдди легко краснела. Для нее это было постоянным источиком мучений.

- Я не могу поверить, что вы родственник! - сказала она в безнадежной попытке оправдать себя. - Мне это даже не пришло в голову. Я думала, что вы какой-то незнакомец, который преследует меня.

Все время, пока она извниялась, он вежливо кивал, в то же время улыбаясь ей глазами. Создавалось ощущение, все происходящее ему в высшей степени приятно.

На самом деле он был симпатичнее, чем могло показаться на первый взгляд. Его борода поначалу немного вводила в заблуждение. В волосах на голове у него поблескивала седина, а растительность на лице была темнее. У Бруно приятный взгляд, забавно, что его глаза кажутся больше из-за бороды. Лет десять назад он, должно быть, действительно был красив. Теперь он выглядел так, словно превратился в мультяшную пародию на самого себя - обрюзгше лицо, второй подбородок.

Эдди приходилось постоянно напоминать себе, что он ее дальний родственние. У нее не было ощущения, что они из одной семьи. Ей казалось даже, что они принадлежат к разным видам.

Нью-Джерси, вот откуда он был родом. Похоже, он был удивлен, что она не знала о нем этого.

- Спринглейк, Нью-Джерси, - произнес он гордо, - самый ирландский город Америки.

Эдди вздрогнула.

Он выглядел озадаченным.

- Вы мне не верите!

Но дело было не в том, что Эдди было трудно ему поверить. Он так и не смог понять, в чем была проблема. Она не хотела верить ему.

Для Эдди, Ирландская Америка была местом, с которым никто не желает иметь ничего общего. Ирландские американцы были для нее лишь жиртрестами в клетчатых шортах и бейсболках, которые выходят из экскурсионных автобусов на Нассау-Стрит и вразвалочку направляются к фабрике шерстяных изделий Блэрни, чтобы затариться аранскми свитерами5. Краснощекие толстяки в кедах, которые околачиваются в Национальной Библиотеке в попытках составить свое гениалогическое дерево. Они были теми, кто посещал благотворительные обеды в бальных залах отелей Бостона и Нью-Йорка, и молол вздор о Севере. Они громко говорили и неправильно произносили имена. От самой мысли об ирландском американце, который ищет свои корни, бросает в дрожь.

Конечно, Бруно не ведал, какие неприязненные эмоции бушуют сейчас в ней, пробужденные его появлением. Он не представлял себе того количества предубеждений и мелких негодований, что всколыхнулось из-за него. Ему казалось, что ему нечего стыдиться.

- Мои сестры занимали призовые места на фестивалях иландских танцев, - рассказывал он с улыбкой. - Моя сестра Меган все еще преподает в Академии ирландского танца Шерон Линн в Одубоне, это в Нью-Джерси.

А на Эдди вновь нахлынула волна раздражения и она подумала: «Во что я вляпалась?!»

- Какие у вас планы на сегодняшний день?

- Я думала немного поработать, - Господи, она отвратительно врет.

- Обидно торчать здесь, в подвале, когда на улице так сияет солнце. Быть может, вам удасться устроить себе выходной?

Его поистине американское ощущение бесконечных возможностей застало Эдди врасплох, она не смогла достаточно быстро придумать, как ей выкрутиться. Да ей вовсе и не хотелось выкручиваться.

- Знаете что, - сказала она, - я архитектор. И, наверное, могу освободить себе хоть целый год.

Вначале он решил, что она пошутила насчет купания.

- Ага, отличный день для заплыва, - сказал он со смехом.

Она оставила его ждать в машине, а сама побежала наверх проведать отца. Она оставила включенным двигатель, так что машина прогрелась, пока он ждал, погруженный в мысли о ней.

Он потянулся вперед, чтобы вновь включить радио. Там говорили о выборах. На линии был какой-то парень из «Эн-Пи-Эр»6 и они обсуждали ночные дебаты, что прошли в минувшую среду. Кто победил, кто проиграл. Предварительные опросы избирателей «Си-Эн-Эн», как и предварительные опросы избирателей «Си-Би-Эс» показывали, что Обама без сомнений побеждает. МакКейн проигрывает, он перешел на темную сторону и теперь проигрывает. Но это не обязательно предполагает, что он проиграет выборы, сказала ведущая. А репортер поддержал ее: «Нет, мэм, это значит лишь то, что он проиграл дебаты. О результатах выборов до сих пор можно лишь гадать».


Бруно потянулся и выключил радио. Он сидел в жужжащей тишине и чувствовал, как его овевает горячий воздух. Он вдыхал через нос, а потом медленно выдыхал. Ему было тяжело перестать волноваться. Даже на таком расстоянии было трудно не переживать.

Почему все это так сильно заботит Бруно? Иногда он сам едва понимал это. Это чувство просто выросло в нем, как и другие его качества. Бруно был не из тех людей, что интересуются политикой, он никогда он не замечал в себе особенной политической активности. Бруно воспитывался в демократической среде, наравне с тем, что его растили католиком. Но мысль о том, чтобы быть опутанным политикой претила ему. Бруно никогда не стал бы цеплять значок на свой лацкан. Он был наблюдателем, вот что он всегда говорил себе. Он был лишь заинтересованным наблюдателем. Но чем больше ты наблюдаешь, тем больше обнаруживаешь себя вовлеченным во все это, вот в чем проблема. Особенно несколько прошедших лет, за которые произошло достаточно всего, что могло увлечь за собой.

Война в Ираке и война в Афганистане, и не было ничего общего между Ираком и Афганистаном, или 11 сентября. В этом чувствовалось отсутствие логики, вот что расстраивало Бруно. Он чуял обман, который нарушал его ощущение порядка. Казалось, кроме него никто не замечает ничего подобного. Когда Бруно пытался обсудить это с коллегами в офисе, они выглядели так, словно испытывают чувство неловкости, они подсмеивались над ним. Ну хорошо, чего ты еще ожидал? Все они как один были республиканцами, все, о чем они могли говорить - это оценка налоговых последствий. Потом еще эта история с Сарой Пейлин, похожая на дурную шутку, исключая то, что Бруно не смеялся. Даже мысль об этом сводила его с ума. Обама должен был выиграть, он просто обязан победить.


От мыслей его отвлек шум хлопнувшей двери. Он повернулся и увидел Эдди, спускающуюся по ступенькам с несколькими скатанными полотенцами под мышкой.

Похоже, она не шутила насчет купания.

Купание - это ее религия. Плаванье - основа ее жизни. Вот почему ее волосы всегда коротко пострижены, а кожа пахнет хлоркой. На батареях вечно сушатся купальники и полотенца, бардачок машины завален очками для плаванья. Над стене над кроватью у нее висит в рамке гигантский бассейн Дэвида Хокни7. Как-то на Рождество Дэлла подарила ей коробку дисков с фильмами Эстер Уильямс8. Эдди пересмотрела каждый из этих фильмов сотню раз.

Зимой она плавает в басссйне. Но с июня по октябрь она и в море тоже купается. Ее жизнь спланирована с учетом приливов и отливов. Она всегда знает, когда приходит высокая вода. Ей никогда не приходится сверяться с газетой. Она плавает в пригороде «Сиапойнт» или на мысе «Форти-фут», она даже плещется на территории клуба «Халф-мун» у северной дамбы, а ведь там больше уже никто не решается входить в воду. Это совсем рядом со сливом сточных вод, как раз под электростанцией, может, поэтому люди с отвращением говорят об этом месте. Они предпочитают плавать в другой части берега. Но Эдди считает, что там точно такое же море. Люди плавают в кровавом Средиземном, Господи, да люди даже в Ганге купаются!


С начала июня по конец агуста, дежурные спасатели отслеживают, чтобы на пляже не было собак. Но для Лолы делается исключение. Лола заслужила их уважение.

Тем, как грациозно она плывет, вытянув шею, удерживая над водой голову. Тем, какие расстояния она покрывает, следуя за Эдди, сколько бы та ни плавала. Единственный признак, по которому можно определить, что собака устала - это ее дыхание, становящееся тяжелым. Она нарезает круги на воде, словно байдарка, просто ради собственного удовольствия.

- Что за удивительная собака!

Это был самый очаровательный комплимент, который когда-либо получала Лола. Они вместе вышли из воды после купания. На каменной скамье сидели две пожилые леди в купальных костюмах, и одна из них сказала другой, глядя на Лолу: «Что за удивительная собака». Эдди была так горда быть хозяйкой этой удивительной собаки. Хозяйкой Лолы, собаки-пловца.

Когда они смотрели на него с дороги, море манило сверкающей голубизной. Но теперь, стоило им подойти вплотную, как оно стало пугающим, свинцово-серым. Покрытое зыбью и такое холодное на вид, оно выглядело совершенно непривликательным. Бруно охватили сомнения.

Конечно, Эдди сразу ринулась в воду. Она стащила с себя одежду, бросила ее на песок, и пошла вниз по наклонному берегу, входя в море, словно между водой и воздухом не было разницы, словно они были одной средой.

Они уже плыли - она и собака. Бруно различал маленькую мокрую голову, усиленно гребущую рядом с хозяйкой. Эдди говорила что-то собаке, он не мог слышать, что именно, но был уверен, что это слова одобрения.

Внезапно он ощутил приступ ревности. «Я хочу, чтобы она и меня хвалила», - думал он.

Ему едва верилось в то, что он собирается сделать. Даже когда он медленно спускался вниз по заледенелой насыпи, изо всех сил цепляясь за перила, то не мог поверить, что сейчас сделает это. Его исподнее хлопало на ветру, волосы на груди стали жесткими и окамнелыми, а яйца сжались. Он волновался о том, выдержит ли сердце.

Может быть, именно так все закончится, думал он, может это конец. Поступком, достойным дебиловатого тинейджера. Он бросит свое старое пятидесятилетнее тело в ледяную воду, чтобы произвести впечатление на девчонку. Кажется, это могло бы стать неплохим концом.

- Ну, давай же, - кричала она. В ее голосе звенел смех. Она плыла на спине, словно нежилась сейчас в волнах Карибского моря. Она находила удовольствие в том, чтобы насмехаться над ним. - Только не говори, что тебя что-то останавливает?

- Только страх смерти, - крикнул он в ответ. Он поднял руки над головой, сделал глубокий вдох и вошел в воду.

Всего три дня в этой стране и вот он уже купается в ледяном море со своей сумасшедшей кузиной. А башня Мартелло возвышается над ним.

- Я чувствую себя Одиссеем, - кричал он, когда прошел первый шок.

Эдди качалась вверх и вниз на волнах рядом с ним. Ее волосы облепили голову, ресницы склеились в длинные острые шипы, большие глаза сверкали. Больше всего она напоминала тюленя.

- Не смогла продвинуться дальше первой главы, - крикнула она в ответ, ее голос отскакивал от поверхности воды как запущенный умелой рукой камешек. - Кажется, это книга больше для мальчишек, правда?

Бруно лежал на спине. Он яростно греб ногами, чтобы согреться. Плеск, который он при этом производил, успокаивал его. Он начал ощущать волны тепла, проходящего через его тело.

Но тепло длилось недолго. Через несколько минут он почувствовал, что перестает ощущать свои ноги. Хотелось писать, но не получалось - мочевой пузырь казался твердой льдышкой. Он перевернулся на грудь и, вспенивая воду, быстрым кролем ринулся к берегу. Несколько минут ему пришлось идти по воде, пока он не обнаружил под водой основание причала, рассадив об него палец ноги. Бруно буквально втащил себя наверх, цепляясь за ржавые перила, и побрел по скользкому камню. Кожа горела от контакта с холодным воздухом, мокрые трусы облепили ноги. Он вытерся рубашкой, затем с трудом втиснулся в джинсы и свитер. Джинсы обдирали влажную кожу, пока он старался их натянуть.

Бруно уселся на землю и прислонился к основанию башни. Опустив веки, он ощутил касание бледного солнца на своем лице. Периодически он приоткрывал один глаз и оглядывал море в поисках Эдди.

- На самом деле я ведь не твоя кузина? - он мог поклясться, что в том, как это было сказано, он услышал некое кокетство.

- Троюродная племянница.

- О, ну здесь это и за родство-то не считается, - сказала она.

И он улыбнулся в ответ.

Он смотрел теперь, как ее голова приподнимается над водой и погружается вновь. Маленькая мордашка Лолы пыхтела неподалеку. А за ними лишь море, бескрайний простор серой морской воды, тонкая линия горизонта, и небо над ней.

Эдди плыла коротким резким брассом параллельно берегу. Периодически она оборачивалась, чтобы подбодрить собаку. Вид маленького верного существа, плывущего рядом, никогда не переставал волновать ее душу.

Повернув голову в другую сторону, она видела Бруно, сидящего наверху, на солнышке. Без своей охотничьей шляпы и огромной куртки он выглядел почти нормальным.

Это было начало романа. Она очень четко понимала это. Как только она выйдет из воды, она должна была начать с того, где они остановились перед купанием. Почти на сто процентов она переспит с ним, возможно даже именно в этот день, немного позже.

Неожиданно она почувствовала, что эти мысли утомляют ее.

У нее не было сил начинать что-то новое. У нее не было сил, чтобы задавать все те вопросы, что должны быть заданы и давать те ответы, которые должны быть даны. Не было в ней энтузиазма и уверенности в себе, чтобы еще раз рассказать о себе, превратить свою историю в приятное и жизнерадостное повествование. Она вспомнила, что уже несколько недель не брила линию бикини, и неожиданно ощутила, что у нее нет и на это сил тоже.

Эдди перевернулась на спину и широко раскинула руки. Потом она позволила себе погрузиться в море, сначала под воду ушли ее бедра и живот, а затем тело и утащило своим весом под воду и конечности. По собственной инициативе она тонула, словно тряпичная кукла, пуская пузыри воздуха через нос, чтобы не всплыть. Она открыла глаза и увидела перед собой свои собственные гребущие ноги. Кожа на них была белой и выглядела жутковато, как кожа утопленника. На мгновение она подумала, что могла бы просто позволить себе погружаться дальше. Хватило ли бы у нее бесстрашия не спасать себя? А может, она бы передумала, когда уже было бы слишком поздно?


Она была немного удивлена, обнаружив в себе такие мысли. Но, еще не успев принять решения, она осознала, что уже перевернулась на живот и гребет вверх, подняв лицо, словно нос корабля, указывающий путь, и отталкиваясь от воды руками.

В следующий миг Эдди выскочила на воздух. Над пузырящейся линией воды она разглядела Бруно, который вскочил и вглядывался в воду, разыскивая ее.

Она инстинктивно вскинула руку и помахала ему в ответ.

После купания оба замерзли и остро нуждались в паре кружек пива, чтобы согреться. Как только бармен поставил выпивку на стол, Бруно потянулся за ней.

- Нет! - взвизгнула Эдди.

Он смущенно поднял на нее глаза.

- Не вздумай пить, пока не отстоится. - Она указала на размытую границу между черным стаутом и белой шапкой пены.

- Это часть удовольствия, - сказала она. - Предвкушение.


И он поймал ее взгляд через столик и удержал его своими сияющими глазами. Они сидели так, вдвоем, глядя друг на друга и стараясь не улыбнуться.

Она быстро вела машину, возвращаясь домой.


Печка в машине была выкручена почти на полную, так что им приходилось повышать голос, чтобы услышать друг-друга. Через некоторое время разговор начал замирать, паузы становились все длиннее и длиннее, они не ощущали потребности говорить. Снаружи тихонько умирал день. Город выглядел так, будто был погружен в темно-синие чернила.

Когда они пересекли железную дорогу и выехали на Стрэнд-Роуд, уже совсем стемнело, и пляж по правую руку от них виделся просто черным провалом. Эдди позволила машине прокатиться мимо открытых ворот подъездной дорожки, остановив ее снаружи на улице. Она выключила двигатель, и они посидели минуту, впитывая тишину.

- Итак, - сказала она, - ты зайдешь или нет?

Он не сомневался.

- О да, я зайду.

Он вылез из машины и, тихонько закрыв дверцу, последовал за ней через хрусткий гравий, вниз по боковым ступенькам и в подвальную дверь.

И только тогда, после того, как они провели шесть часов наедине друг с другом, после того как они узнали друг о друге все, что можно было узнать за один единственный день, только тогда они оказались в одной постели.


Глава 7


Это очень личное дело, спать с кем-то.

Эдди сотни раз говорили это, втолковывали сотнями различных способов. Именно на эту тему так злобствовали монахини много лет назад. Это была главная истина их поучений. Ох, как бы ей теперь хотелось, чтобы она послушалась их тогда.

Не сдавайся легко, вот что обычно они говорили. Не продавай себя дешево. Твое тело - это храм. Эдди помнит, какое веселье царило в раздевалке по этому поводу, как они хихикали за спиной монахинь. Как они изображали их манеру говорить, как высмеивали их праведный тон. Шестнадцатилетние девчонки, да они в свои годы уже были ветеранами того мира, о котором монахиям никогда не дано было узнать!

У них был даже разработан специальный язык для обозначения этого. Они перефразировали разные выражения, чтобы изъять из них все непристойное. Они говорили о сексе с разными людьми, а когда стали старше, то начали воплощать в жизнь свои фантазии, и первое, о чем они думали, встречая кого-нибудь, это дала бы ты ему или нет, но в конечном итоге все выглядело так, будто они обсуждают верховую езду. Как же Дэлла наслаждалась этим неприглядным языком! Даже сейчас она любит предаваться воспоминаниям о своем насыщенном прошлом. Она находит удовольствие в воспоминаниях обо всех своих победах на любовном фронте, и чем они пикантнее, тем лучше.

Она помнит менеджеров рок-групп, заезжих предпринимателей и лекторов из колледжа, она помнит где, что и когда, и громко смеется своим воспоминаниям. Ей доставляет удовольствие вспоминать свою бесшабашную юность. Она дорожит этими днями, которые во всех отношениях остались позади.


У Эдди все совсем иначе. Эдди вспоминает свои прошлые интимные связи с ужасом. Призраки прошлого преследуют ее, принося страдания. Иногда в ее голове вспыхивают картины былого. То, что она сказала, то, что она никогда не должна была говорить. О ужас, те забавы, которые она предлагала в моменты страсти! Импульсивные выходки, поступки, которые в жизни невозможн искупить.

Как тот раз, когда она поехала встречать своего парня в аэропорт. Она надела длинное зимнее пальто, и ничего больше. Ни трусиков, ни лифчика, лишь пара высоких замшевых сапог и пальто, плотно стянутое поясом на талии. Много дни она планировала это. Все время, которое он был в отъезде, она представляла, как шепнет ему свою тайну на ухо в зале прилета. Как он просунет руку под ткань, просто чтобы проверить. Как она позволит полам пальто распахнуться, когда будет вести машину, и он не сможет оставаться на своем сидении. Тогда она бы с усилием оттолкнула его на пассажирское кресло, чтобы не попасть в аварию.

Только ничего из этого не вышло. Его багаж не прилетел, им пришлось много часов проторчать в аэропорту, и она все это время волновалась, что пальто распахнется, а когда они, наконец, уселись в машину, то устроили склоку из-за каких-то пустяков, Эдди замерзла и покрылась гусиной кожей. Она высадила его в городе. Они продолжали встречаться еще несколько недель, но оба уже знали, что все кончено. Время от времени она сталкивается с ним в супермаркете, они перекидываются парой слов, двое его детей сидят в тележке, а Эдди хочется умереть.

Они булькают, эти воспоминания, выкипают из ее разума как отравленное варево. Предложение, которое было отменено, непонимание по-поводу открытки на день святого Валентина. Вызывающее текстовое послание, по ошибке посланное клиенту. Неужели такое происходит и с другими людьми или только с ней? Может, другие умеют через это перешагнуть?


У нее своеобразная форма гемофилии. Кровоточащие раны, которые, похоже, не затянутся никогда.

Она вечно копается в отдаленном прошлом, выуживая оттуда мелочи и не обращая внимания на крупные события. Быть может, потому что недавние воспоминания слишком болезненны, она даже все еще не может себя заставить говорить о них.

От одного упоминания об этих событиях ее начинает тошнить, словно от приступа морской болезни, а земля вздыбливается, чтобы ударить ее. Она не знает, какими словами рассказать эту историю, если она пытаеся что-то сформулировать, ее рот отказывается воспроизводить неправильные речи. Любые слова, которые ей удается выдавить из себя, кажутся слишком тяжелыми и острыми, словно галька, катающаяся на языке.

Ее разум все еще воспроизводит произошедшее как немое кино.

Вот она лежит, вытянувшись, словно мумия, на больничной кровати, голова покоится на стопке подушек, обнаженные руки поверх покрывала. Она опутана трубками, толстый пластиковый дренаж выводит какую-то дрянь из раны в ее брюшной полости, тонкая линия антибиотиков закачавается в ее организм сквозь иглу, вставленную в тыльную сторону ладони. Уродливый кровоподтек пятном расползается по запястью. Хирургическая тесьма, удерживающая иголку, причиняет страдания, она такая сморщенная и шероховатая. Эдди страстно хочется стащить повязку, но она боится сместить иглу. Она вовсе не желает доставить кому-то неудобства. Она старается думать о чем-нибудь другом, о чем угодно, лишь бы отвлечься.

Слева от кровати широкое прямоугольное окно. Ряд пустых ваз выстроился на подоконнике. Снаружи за окном бесконечный дождь. Если она поворачивает голову направо, то может посмотреть на прикроватный столик. Его поверхность вся завалена - желтые розы, которые принесла Дэлла, лилии от ее отца, открытки, которые сделали девочки.

Только цветов от Дэвида не было, лишь несколько торопливых голосовых сообщений, длинный скучный перечень извинений и обещаний. «Я, наверное, смогу вылететь завтра, - сказал он когда она перезвонила. - Полечу с утра первым рейсом. Всем так понравилось шоу, - восторженно кричал он в трубку. - Одна галерея в Нью-Йорке заинтересовалась».

«Отлично, - ответила она, - просто великолепно. Рада за тебя».

Его искуство было дерьмом, она всегда знала это. Но до этого момента она никогда не признавалась в этом себе. Она не считала, что это имеет значение, пока не оказалась на этой койке в больнице. Неожиданно больница стала единственным, что имело значение.

«Человеку всего несколько раз в жизни выпадает шанс проверить себя», - вот что впоследствии сказал Хью. И нечасто можно распознать проверку, когда она приходит. А в тот момент, когда он понимает, что это был момент истины, обычно уже поздно что-либо менять. Но каждого определяет именно то, как он ведет себя в этот миг. Вот что показывает истинное лицо человека. Излишне говорить, что Дэвид не прошел испытание.

Он привез ее в больницу. Откровенно признаться, он даже добрался с ней до приемного покоя. Ждал, пока ее осматривала медсестра. Но он опаздывал на свой рейс, а если бы он пропустил рейс, пропустил бы и открытие. Но не мог же он пропустить открытие, Эдди ведь понимала это, правда? Когда ее положили на УЗИ, он был уже снаружи на улице, с вытаращенными глазами размахивая руками, чтобы остановить такси. Когда доктор показал на экран и продемонстрировал Эдди жидкость, заполняющую ее брюшную полость, когда указал, что она протекает прямо по направлению к ее груди, именно поэтому у нее такая боль под ключицей, когда ей разъяснили какое обширное у нее внутреннее кровотечение, Дэвид сидел в такси, мчащемся сквозь портовый тоннель по направлению к аэропорту. Когда ее готовили к операции и торопили анестезиолога, чтобы не терять драгоценное время, он вновь и вновь звонил ей, стоя в очереди на досмотр. «Дай мне знать, как у тебя дела», - сказал он автоответчику. А потом выключил телефон, прежде чем положить его в корзину и запустить ее на ленту сканера.


Дэвид попытался дозвониться ей еще раз, прежде чем сесть в самолет, но ее телефон был отключен. Он заказал водку с тоником, когда провезли тележку с напитками. Выпив ее, он почувствовал сонливость. Стюардессе пришлось разбудить его, чтобы попросить привести спинку кресла в вертикальное положение для приземления. Когда он позвонил ей вновь, пока ожидал свой багаж, на телефон ответила Дэлла, она говорила явно прохладным тоном. Им удалось спасти Эдди, сказала она, но не ребенка. Неведенье - это счастье. До Дэвида так никогда и не дошло, что это был момент истины. Ему ни разу не пришло в голову, что ему есть в чем себя упрекнуть. Даже тогда, когда он пришел в больницу через три дня, держа в руке коробку шоколадных конфет из дьюти-фри, а в кармане у него лежало свернутое обозрение из лондонской «Индепендент», которое он намеревался ей показать.

Только вот время Дэвид выбрал неудачное. Выйдя из лифта, он налетел прямо на кулак Хью.

Прямо из больницы он отправился в ближайшее отделение полиции и заявил, что на него напали. Полицейским ничего не оставалось, как отправиться в больницу. В конце-концов, поступила жалоба. Они опросили всех свидетелей. Проследовали в кабинет, чтобы поговорить с Хью, скрипя подошвами своих здоровенных ботинок по линолеуму.


Хью признал все немедленно, особо не церемонясь в выражениях. «Я задал ему небольшую трепку, вот и все, - сказал он - Он получил по заслугам».


- Этот парень грубиян, - выдал он в качестве объяснения. - Хам и невежа.

Полицейские улыбнулись его возмущенному лексикону. Происходящее их почти забавляло. Для них это была легкая передышка, отдых от пьяниц и наркоманов. Оба наклонились, чтобы пожать руку Хью, прежде чем засунуть свои блокноты в нагрудные карманы и укатить прочь.

Да они бы не стали раскручивать это дело. Никогда не знаешь, когда тебе может понадобиться врач.

Тогда они в последний раз видели Дэвида. Больше он не осмелился показать свое лицо.

Вернувшись домой из больницы, Эдди собрала его барахло и запаковала в картонную коробку. Там и паковать-то особенно было нечего - несколько футболок, несколько пар черных джинсов, ворох поношенных носков. Его тонкий шерстяной шарф, который ей всегда нравился, так что она решила его не выбрасывать. Еще его рисунок, который он подарил ей на Рождество. Она сняла его, запаковала в пленку с пузырьками и сунула в багажник машины. Она подумала, что его можно вернуть ему. А может проще просто оттащить на благотворительную распродажу.


Несколько недель она ездила с рисунком в багажнике. Пока однажды, поддавшись минутному порыву, не вытащила его и не швырнула в кювет. Ее заставила это сделать вовсе не злость, и не горечь, и не душевная обида. Просто ей никогда не нравился этот рисунок, она из вежливости повесила его себе на стену. Совершенно точно, что он никогда не стал бы ценным.

- Отлично ты избавилась от негодного хлама, - говорила Дэлла, если его имя всплывало в разговоре.

- Дэвид, напомните, кто такой этот Дэвид, - Саймон пытался быть милым.

- Я отвадил его, - гордо говорил Хью. - Я прервал полет этого шмеля.

А ведь дело было не в том, чтобы Эдди хотелось, что он ушел, потому что ей этого не хотелось. Она знала, что он не был героем, знала, что провалил проверку. Попросту никто никогда даже не подумал о том, чтобы спросить ее мнения.

Никому из них так и не пришло в голову просто спросить.

Любила ли она когда-нибудь Дэвида? Оглядываясь назад, она думала, что нет. Она безусловно страстно его желала, ей нравились мужчины такого типа - долговязый, длинноволосый, ненадежного вида. Ей было так лестно, когда он обратил на нее внимание. Эдди не понимала, что он в ней нашел, но ей приятно было думать, что он нашел в ней что-то.

Она легко вошла в его жизнь. Они окунулись в круговорот открытий галерей и ночей в клубах. Ходили на званые обеды, где народ, не скрываясь, курил косяки за столиками, и нескончаемым потоком лилось красное вино. По выходным они валялись в постели, приходя в себя с похмелья. Они часто заказывали еду с доставкой и много смотрели телевизор. А между вечеринками и похмельем им удавалось втиснуть работу. Ни один из них не возлагал на другого завышенных ожиданий, и обоим это доставляло приятное ощущение безопасности. Но нет, она никогда ни на секунду не питала иллюзий, что была влюблена в него.


Худшим из последствий их связи было то, что она потратила на этого человека шесть лет своей жизни.

После разрыва с Дэвидом Эдди с головой бросилась в работу. Чтобы сбежать от реальности, она работала и работала и работала.

Люди тогда буквально помешались на огромных помещениях. Весь мир, казалось, хочет простора, все домохозяйки требовали одного и того же. Они хотели наполненные светом американские кухни с рабочими островками и стеклянными дверями, раскрывающимися в то, что оставалось от их захудалых садиков. Они хотели мансардные окна «Велюкс», и краску пастельных тонов, и дизайнерский кафель. А Эдди давала им именно то, чего они хотели.

Затем, почти внезапно, поток заказов иссяк.

Когда в первую неделю августа телефон перестал звонить, Эдди подумала что, наверное, все уехади на праздники, но потом пришел сентябрь, а предложений поработать так и не появилось. Эдди пронаблюдала за строительством своих нескольких последних проектов, подписала перечни недостатков, а потом ей стало нечего делать.

К своему удивлению, она обнаружила, что теперь ухватилась бы и за самый мелкий заказ. Как и всегда она садилась за свою чертежную доску каждое утро, с единственной разницей - ее больше не беспокоил телефон. Теперь она была свободна от всех этих жутких консультаций, бездонных кофейников свежесваренного кофе, бесконечного разглядывания каталогов обоев и палитр красок «Фэрроу и Болл»9 и нескончаемых дискуссий вокруг годности травертинового мрамора для пола на кухне. Ей приходилось собирать в кулак все свои силы, чтобы удержать себя на месте, чтобы сидеть там и кивать, словно ее это все колышет. Вот все, что она могла сделать - не дать себе прыгнуть и закричать: «Это не важно, ты тупая корова». Вот что она всегда хотела сказать, какого хрена это важно?


Ей не нужны были их деньги. От этого мириться с ними было еще сложнее. Ее квартира была оплачена, на нее не было заведено никаких кредитов. И денег ее матери вполне хватало на жизнь. У нее в принципе был очень скромный бюджет.

Так что когда работа иссякла, Эдди не слишком возражала. Она вытащила палитры из своего портфолио и развесила их на стене над столом. Они были красивы, даже когда не выполняли свое предназначение и начали существовать сами по себе.

Она расставила маленькие баночки с тушью на подоконнике рядом с рабочим столом, где на них падал свет. Теперь, когда наступал вечер, и солнце начинало спускаться с небосвода и заглядывать в окна, они блестели, словно цветные стекляшки, и каждый цвет был потрясающ в своей красоте. Сложно сказать, какой ей нравился больше всего. Она так и не смогла решить, часами просиживая там и пытаясь выбрать какой-то один. Желто-зеленый или кобальтовая синь. А может, сиреневая баночка со сливой, нарисованной на этикетке. «Желтый закат» и канареечный, багряный и жженая сиена. Некоторые ей особенно нравились благодаря их названиям. Кармин, виридиан и вермилион. Другие она любила за их этикетки. Длинноногий паук на черной индийской туши, лягушка на бриллиантовом зеленом. Эдди любила свои краски, стоило ей лишь взглянуть на них, как она чувствовала себя счастливой.

Она наслаждалась, раскладывая карандаши, собирая зеленые и фиолетовые в один горшочек из-под джема. Солнечные цвета отправлялись в другую банку - желтые, красные и оранжевые, они стояли там, собранные вместе в эффектном беспорядке.


Она понимала, что это бездарный способ убить время, но он приносил ей удовольстие и не вредил никому. Безвредное удовольствие - вот что она повторяла себе. Я, наконец, открыла для себя радость безвредных удовольствий.

Иногда Дэлла сомневается, может, Эдди просто немного аутична? Скрытая форма, которая просто не была диагностирована. Слишком уж подозрительно она выстраивает кружки на полке, переворачивая их вверх дном так, чтобы ручки всегда смотрели в одну сторону. По тому, как она смеется, когда дети перемешивают ее карандаши, можно понять, что она предвкушает, как проведет вечер, вновь собирая их в правильном порядке.

«Мне нравится то, как ты это сформулировала - «скрытая форма»», - фыркает Хью.

Дэлла слегка поддразнивает ее на эту тему. «Моника, - говорит она, - в тебе опять проснулась Моника». Эдди в ответ как всегда лишь рассмеется и притворится рассерженной. Но на самом деле Эдди совершенно не возражает против того, чтобы быть Моникой. Она аккуратный человек, она всегда была такой. Теперь это граничит с патологией. «Безвредные удовольствия», - говорит она себе, когда засовывает рожки для обуви во все свои туфли и выстраивает их в линию на полке внизу гардероба.

Иногда ей кажется, словно она приводит дела в порядок перед каким-то отъездом. Ей представляется, что ее жизнь сходит на нет, и она просто заполняет время.


Знаете, иногда случается так, что ты приглашен на свадьбу или званый ужин, а мечтаешь лишь о том, чтобы торжество закончилось, и ты смог отправиться домой?

Приятный фуршет, хорошая еда. Но все уже поели и столики раздвигают, чтобы освободить место для танцев. Ты мило поболтала с кем-то за обедом, но твои собеседники вышли покурить, и ты осталась одна, все еще сжимая в руке бокал вина. Уходить еще слишком рано, это было бы невежливо. Но ты знаешь, что когда оркестр заиграет, а люди поднимутся на танцпол, у тебя будет возможность ускользнуть. Ты сможешь в пол-голоса попрощаться с хозяевами. Или просто поднимешься, чтобы выйти в туалет, а затем и вовсе уйдешь, уверенная, что никто ничего не заметит.


Оркестр играет поппури из Бич Бойз, мужчины снимают пиджаки, а женщины скидывают туфли, собираясь танцевать в одних чулках.

Ты стоишь в дверях, уже перекинув пальто через руку, и оглядываешь комнату, размышляя, не надо ли попрощаться с кем-нибудь еще. Но, кажется, никто даже не заметил, что ты уходишь.

Ты уже готова ускользнуть. Но именно в этот момент оркестр принимается играть твою любимую песню. Не просто песню, которая тебе нравится, а твою самую любимую песню, ту, услышав которую, ты просто не можешь устоять на месте. Ту, что заставляет тебя забыть обо всех своих неприятностях, пробуждает желание жить. И ты стоишь в дверях и не знаешь, что делать. Остаться или уйти?

Именно это чувство владело Эдди, когда она встретила Бруно.


Глава 8


Она проснулась от жуткого грохота, кто-то отчаянно дубасил в дверь. Больше всего это было похоже на оркестр полоумных барабанщиков. У Эдди не оставалось сомнений в том, кто это мог быть.

Она взгляднула на Бруно, но тот лишь подтянул одеяло и укрылся им с головой. Спальню окутывала темнота, шторы были задернуты. Невозможно было определить, сколько сейчас времени. Эдди положила голову обратно на подушку и закрыла глаза в надежде, что они уйдут. Но они, естественно, никуда не ушли.

Снова грохот. Удары маленьких кулачков, стук крошечных пухлых ладошек, шлепающих по двери. Она перекатилась на край кровати, и минутку посидела там, пытаясь сориентироваться в пространстве, прежде чем, пошатываясь, побрела сквозь гостиную к входной двери. Она приоткрыла лишь маленькую щелочку, стоя так, чтобы в просвет поместилось только ее лицо.

- И почему я не сомневалась, что вы пришли в полном составе?!

Они подпрыгивали от нетерпения. В такую рань голова кружилась от круговерти розовых оттенков и хлещущего через край энтузиазма.

- У нас рыбка, смотри, рыбка-рыбка!!!

Держащая в руках банку Стелла важно покрикивала на остальных: «Хватит, вы все расплещете. Я вас поубиваю, если вы ее разольете».

- Она хочет познакомиться с Лолой, - сказала она. - Мы можем представить ее Лоле?

- Лола ее съест, - сухо сказала Эльса, чей тоненький голосок даже осип от волнения.

- Мы назовем ее Лола.

- Нет, не назовем, - закричала Стелла. - Это моя рыбка и я дам ей имя.

- Мы даже не знаем, девочка она или мальчик.

- Дечонки, ваша рыбка прелестна, но вы не можете войти, - сказала Эдди. - Еще слишком рано, я не одета.

Они столпились перед дверью, глядя на нее своими маленькими смущенными личиками. Услышав, что их мать подошла сзади, они все обернулись.

- Привет, Эд, - сказала Дэлла, спускаясь по ступенькам, в руке у нее были зажаты ключи, а полы пальто волочились по лестнице.

- Привет, Дэлл, - сказала Эдди.

- Как жизнь?

Эдди ответила еле слышным шепотом, тщательно проговаривая слова, чтобы ей не пришлось повторять их: «У меня сегодня был ночной гость».

- О! - рот Дэллы сложился в совершенный круг, и она ответила точно таким же неестественным тоном. - Ладно, девочки. У тети Эдди сегодня ночью были гости.

- Вот именно, - сказала Эдди, повторяя ее слова и кивая. - Гости.

- Л-л-ладненько, - сказала Дэлла. - Вот что мы сделаем, девицы, - мы отнесем рыбку наверх, чтобы представить ее вашему дедушке. Лола сможет познакомиться с рыбкой в другой раз.

Эдди проследила в щелку двери, как Имельда погнала их всех обратно вверх по ступенькам. Когда она поднялась наверх, то обернулась и скорчила рожу, потерев пальцами под глазами.


Как только они скрылась из вида, Эдди тихонько закрыла дверь и прокралась в ванную. Как и следовало ожидать, ее лицо напоминало морду панды, по скулам растеклись высохшие ручейки туши. Как можно тише она вытащила затычку и пустила струйку воды. Потом стерла грязь влажным ватным диском. Почистила зубы, прополоскала рот зубным эликсиром и пригладила брови мокрой зубной щеткой.

Когда Эдди вернулась в спальню, ее охватило странное чувство, будто она видит эту комнату впервые. Ей вдруг бросилась в глаза облупившаяся краска на стенах, полуистлевшие старые зеленые занавески на высоком подвальном окне. Просто куски тряпки, подшитые по нижней кромке вручную крупными стежками, проходящими сквозь ткань и немного стягивающими материал. Эти шторы когда-то висели в спальне Деллы. Но они окончили свой путь здесь, так же как и все остальные ненужные вещи.

Кресло в углу, разбитая тахта у стены, деревянная напольная лампа, которую кто-то пытался перекрасить водоэмульсионкой: все то жалкое барахло, которое можно встретить разве что в летнем домике. Даже простыни на кровати, покрывало и наволочки - все было разномастным. Темно-синяя простыня, пуховое покрывало с бело-голубыми полосками, наволочки цвета бутылочного стекла. В комнате витал слабый запах сухой пыли, запах заброшенного сушильного шкафа.

Это все, что он знает обо мне, подумала она, вновь забираясь в постель. Этот неряшливый подвал. Маленькая собачка. Обиженный на весь белый свет отец, скрывающийся наверху. Мысленно загибая пальцы, она вдруг почувствовала, как с ее души сваливается огромная тяжесть. Мне никогда не придется рассказывать ему о себе ничего другого, если я не захочу, все вполне может остаться как есть.

Повернувшись к нему, она увидела, что он лежит к ней спиной, свернувшись клубком лицом к стене. Резкий луч зимнего солнца падал через оконное стекло, подсвечивая кожу на его широком плече, покрытую веснушками и пробивающимися кое-где одинокими темными волосками. Она просунула руку под его локоть, обнимая его за талию, уткнулась лицом в спину и вдохнула его запах, ставший теперь родным.

Через несколько секунд она уже снова спала.

Он ушел лишь когда уже почти наступило время обеда.

Бедная Лола умирала от желания пойти на прогулку. Эдди пришлось повозиться, чтобы застегнуть поводок на ошейнике собаки, которая вертелась вокруг и тряслась, до того ей хотелось на улицу.

- Все-все, дорогая. Клянусь тебе, мы уже идем

Прилив был высок, так что они прошли вниз по улице до парка. Стоило им зайти в ворота, как Эдди спустила Лолу с поводка. У нее с собой был айпод, но она даже не стала вытаскивать его из кармана. Ей хотелось обдумать события прошлой ночи, вновь прокрутить их в голове. Сейчас все казалось сном. Если бы не то восхитительное ощущение легкой боли, что томило ее между ног, она могла бы не поверить, что все произошло на самом деле.

Она мысленно отматывала события назад - проигрывала в голове как последовательный ряд кинокадров.

Неловкий момент, когда они закрыли за собой дверь. Оба боялись сделать первый шаг, ведь была возможность, что они неправильно прочитали сигналы.

Эдди так нервничала, что начала лепетать. Она не осознавала, что собирается сказать, пока слова не вылетели из ее рта.

- Постой, - пробормотала она, поднимая перед собой раскрытые ладони, чтобы заставить его притормозить. - Прежде чем мы зайдем дальше, я хочу сказать кое-что.


Что за идиотская выходка, при воспоминании о ней Эдди теперь ощущала раздражение.

- Мне нужно сделать заявление, - сказала она сбивчивым от волнения голосом. - Я уже некоторое время не раздевалась перед незнакомцем. Мне тридцать восемь лет. У меня отметина на левой груди, где мне удалили узел в прошлом году. Еще шрам от аппендицита, который вырезали, когда мне было двенадцать. Я не такая худая, как мне хотелось бы. У меня проблемы с целлюлитом, а мои лобковые волосы седеют.

Ей хотелось умереть от одного воспоминания об этом.

Она уже почти наяву слышала голос Дэллы, гремящий в ее ушах. «ЧТО ты сказала?»

Это было честно по отношению к нему, кажется, ее откровенность его вовсе не поразила. Можно было бы предположить, что ее слова удивят его, но, посмотрев ему в глаза, она увидела, что ему это скорее понравилось.

Он улыбался, своей понимающей улыбкой, которая даже уже начинала казаться ей привлекательной. Улыбаясь, он медленно двинулся к ней и вдруг запел своим низким музыкальным голосом. Это был тот его недостаток, который она находила крайне изумительным.

Каким же он был восхититльно бестактным!

Поверь мне, этой ночью будет длится волшебство

Ты не красотка, детка, но вполне так ничего

И да, я сам отличный паренек.

Она не могла сдержать смех. Уже очень много времени прошло с тех пор, как кому-то удавалось удивить ее.

Она трижды обошла весь парк, вновь и вновь прокручивая вчерашние события у себя в голове. На ее губах появлялась улыбка, а в следующий миг все ее существо вдруг передергивало от стыда. Если бы кто-нибудь увидел ее сейчас, то, наверное, решил бы, что перед ним сумасшедшая.

И с чего она вздумала рассказывать ему о своих болячках?

Нормально вообще?! Очаровательная тридативосьмилетняя женщина, у которой еще пол-жизни впереди. Она талантлива, а ее моральные принципы чисты как сверкающие на небе звезды. Так почему же она должна чувствовать необходимость предупредить мужчину о своих физических недостатках, прежде чем отдаться ему? Бога ради, зачем она вообще должна ощущать эту необходимость?

Дело в том, что Эдди считала, что в этом смысле она не без изъяна. Она чувствовала себя старой и изнуренной, ей казалось, что жизнь слишком ее побила. Она не ощущала, что ей тридцать восемь, она ощущала, что ей почти сорок.

Когда теперь она глядит в зеркало, ее шокирует то, что она видит. Бледное лицо с неприятно серьезным выражением. Даже если она заставляет себя улыбаться, ее глаза все равно не подчиняются. Серьезные серые глаза ее отражения сверлят и сверлят в Эдди дыру, словно пытаясь сказать ей что-то.

Она изучает себя в зеркале и видит все новые одиночные волоски, появляющиеся под бровями. Теперь их стало уже несколько десятков, и они торчат вниз, спускаясь на складку ее век. Их надо бы выдернуть, но ей наплевать. К чему их выдергивать, если они будут вырастать вновь и вновь. Мартышкин труд - бороться с этими непокорными зарослями. Они просто появятся снова. Это кропотливая работа - держать свою растительность в узде. Эдди печалила решимость ее тела выращивать новые сорняки после того как у неезакончились последние силы, чтобы бороться с ними.

Эдди вспомнила, как однажды к ним приезжала француженка по программе обмена студентами. Вообще-то ее пригласила Дэлла, но Дэлла гостьей не интересовалась вовсе, так что возиться с ней пришлось Эдди. Прекрасное золотоволосое создание, окоторое имело привычку растянуться на кушетке в утренней столовой, облаченное лишь в топ на завязках да невозможно короткие шорты, и выдергивать пинцетом волоски на ногах. Долгие часы она дергала и дергала, а когда, наконец, вставала с кушетки, то вся обивка была покрыта слоем тоненьких волосинок.

- Это отвратительно, - говорила Эдди. - Это абсолютно отвратительно, то, как она делает это.

И начинала стряхивать волосы с софы, шлепая ладонью по ткани, так что они подпрыгивали.

Дэлла поднимала газа от книги. «Ничто человеческое мне не противно», растягивая слова, говорила она, искажая цитату Теннесси Уильямса.

Ту девчонку звали Сандрин, но они называли ее не иначе как Мадам Мао. Хью приклеил к ней эту кличку. Вроде была какая-то история о том, что Мао хотел выдернуть все травинки в Китае.

Эдди раздумывала, что сталось с ней, с этой Мадам Мао. Наверное, живет себе в каком-нибудь французском городишке и стоит у плиты, помешивая горячий шоколад для пары-тройки французских детишек с кожей цвета карамели, ожидая, когда в дверь войдет ее легкомысленный французский муж с растрепанной шевелюрой. Что бы она сказала, если бы Эдди напомнила ей про лето, которое она провела, вытянувшись на их диване и ощипывая свои ноги пинцетом? Интересно, она бы вспомнила?


Сейчас Эдди была бы вовсе не против того, чтобы проводить целые дни, ощипывая ноги пинцетом. Теперь, когда она думает об этом, ей кажется, что это великолепный способ заполнить время. Ей просто очень хочется найти в себе для этого силы.

Голова - вот ее слабое место, Эдди в курсе этого, она знает за собой склонность к меланхолии. Вот почему она держит себя в жестком режиме. Плаванье, прогулки - все это отлично помогает. Ей нужно давать своей голове нагрузку, нужно сильной струей промывать мозги. Это каждодневная работа, распределение всех тех мыслей, что пузырятся в ее голове. Иногда она так устает от всего этого, что размышляет, может, ей не стоит заморачиваться?

Что тебя не убивает, делает тебя сильнее. Эдди не раз говорили так, но она в это не верит. Быть может, кому-то это подходит, но не ей. Все, что когда-либо случалось с ней, сделало ее слабее, каждый раз почва вылетала у нее из-под ног. Так что теперь она вся как расшатанная хибарка.

В ее собственном разуме, она не личность, а развалина. Свалка обломков всех потрясений, что когда-либо случались в ее жизни.

И вот теперь она, готова отчалить по направлению к следующей катастрофе.

Бруно шел обратно в свой пансионат «Би энд Би» порхающей походкой. Впервые за несколько недель он чувстввал себя всецело проснувшимся.

Он с удивлением ощущал, что кровь бурлит в венах, что все его тело стало подвижным и собранным. Ему казалось, что он очнулся от ночного кошмара и мир неожиданно стал таким, каким должен быть.

Сорок девять, сказал он себе - сорок девять! Ему казалось, что он идет, разрезая воздух, как скользящий по волнам катер. И, как всегда, когда его охватывало это ощущение, как всегда, когда ему было хорошо, в голове его мурлыкал Брюс Спринстин.

«… и не грешно быть счастливым, что жив».


Глава 9


- Эх, мне бы твою жизнь, - сказала Дэлла.- Взять и прыгнуть в постель с совершенно незнакомым человеком!

- Он не совершенно незнакомый, Дэлл, разве ты не понимаешь? Он наш родственник.

- Я думала, что с родственниками спать запрещается, мне казалось, что на это нужно брать разрешение Папы или что-то типа того.

- Троюродный дядя, я не думаю, что Папа был бы сильно против.

Дэлла фыркнула.

- Он женат? Сколько у него детей?

- Совершенно не в курсе. - Эдди услышала в своем собственном голосе нотки самозащиты, безуспешную попытку сделать так, чтобы слова ее не звучали наивно. - Я не спрашивала.

Дэлла издала еще один фыркающий звук, который Эдди решила проигнорировать.

- Он банкир.

- Впечатляет, - сказала Дэлла, стараясь, чтобы ее голос не звучал слишком удивленно.

- Какой-то там эксперт в акциях авиакомпаний. А вообще-то его сократили. Он работал в Леман Бразерс

А вот это ошеломляет, думала Дэлла. Эдди эксперт в собирании пустышек и этот парень однозначно займет свое место в ее коллекции.

Эдди было не сложно прочитать мысли сестры, так что она поторопилась отшутиться.

- Будто ты не знаешь, как мне вечно везет?! Стоило встретить симпатичного банкира, как всю глобальную финансовую систему накрыло кризисом.

- Да ладно тебе, - вздохнула Дэлла. - Мы на самом дне рецессии, в нашем положении глупо морды кривить.

В свое время у банкира было бы меньше шансов заполучить Эдди, чем у серийного убийцы. Банкиры, бухгалтера, адвокаты, да пошло оно все! Такая клёвая девчонка как она не стала бы тратить на них свое время.

Как же все меняется! Теперь банкир казался ей принцем на белом коне.

- И вот еще, - сказала Эдди. - Он старый.

- Эдди, мы все старые.

- Согласна.

- И насколько же он стар?

- Сорок девять.

- Я точно знаю, что Саймону Шеридану исполнится сорок четыре в этом году.

У Дэллы была привычка называть мужа и первым и вторым именем в разговоре. Она использовала любую возможность, чтобы слегка отстраниться от собственной жизни.

- Да знаю я, знаю, - сказала Эдди. - Просто сорок девять - это всего год до пятидесяти. Не могу поверить, что трахаюсь с пятидесятилетним мужиком. Немного жутковато, не правда ли?!

- Да, таково наше будущее, - сказала Имельда. - Ты еще не знакомила его с Хью?

- Дэлла, Бога ради. Он американец. Он родственник. И у него борода. Ты можешь себе представить лучший повод для скандала?!

- Это да, но не забудь, он банкир.

Беда была в том, что на самом деле Бруно больше не считал себя банкиром.


Он даже не был уверен, что когда-то был им. Ему казалось, что что-то просто подхватило его и несло за собой. Он делал успехи в математике в школе, и все пошло оттуда. Теперь он ощущает себя, словно пассажир только что потерпевшего крушение поезда. Он выжил в катастрофе и думает, как ему повезло, что он теперь свободен.

Если бы вы увидели его, сидящим в Старбаксе, с блокнотом, раскрытым перед ним на столе, то подумали бы, что перед вами писатель или журналист. Он оглядывается вокруг себя сияющими от интереса глазами. Периодически он склоняется над своим блокнотом и что-то туда записывает.

Субботним вечером заведение до отказа набито парочками. Модные молодые люди, одетые в джинсы и кашемир. Мобильники и ключи от машин разбросаны на столиках среди чашек, дымящихся кружк с кофе латте и дорогой выпечки. Посетители за столиками менялись между собой газетами, разделяя их на страницы. Бруно поглядывает на заголовки, одни и те же фразы бросаются в глаза, куда бы он ни бросил взгляд. Дефицит бюджета, глобальный кризис, финансовый крах.

Забавно, что никто не выглядит обеспокоенным. Люди просто читают газеты, потягивают кофе и строят планы на субботний вечер. Бруно может раслышать, что они говорят в свои сотовые телефоны. Описывают свое похмелье. Бруно с любопытством вслушивается в подробности этих переговоров. Тут есть даже своя особая лексика. До него доносятся обрывки фраз людей, которые договариваются встретиться в том пабе или, может, вот в этом пабе, а в следующий миг заказывают столик в ресторане. «Мне нужно сходить сделать прическу, но после мы можем встретиться!» Они ведут себя так, будто их все это не касается.

Бруно интересуется происходящим, как он может остаться в стороне? Он знает систему изнутри. Он понимает, как там все работает. Эти банки, которые обрушиваются, он может критически оценить их, может измерить силу сотрясающих их катаклизмов. Как синоптик видит ураган на карте, как алпинист поднимает глаза на лавину. Бруно знает вес булыжников, что катятся по склону, знает их обхват. Он знает, что они сметут все на своем пути.


Он смотрит на происходящее вокруг, как человек, попавший внутрь какого-то фильма.

Вот он, сорокадевятилетний мужчина, не привязанный ни к чему в этом мире. Безработный, незначительного вида, немодно одетый, устроившийся в мягком кресле франшизной кофейни в городе Дублин, Ирландия. Пока вокруг него рушатся миры, Бруно сидит в Старбаксе, ковыряя пластиковой вилкой кусок торта «Валенсийский апельсин». Он потягивает американо и думает про себя, какое счастье, что я теперь свободен!

Особенность Бруно в том, что он интересуется всем, кроме себя. Он не может представить себе, почему кто-нибудь мог бы найти его интересным. Эта его непохожесть на других не раз выходила ему боком.

- Ты закрытая книга, - частенько говорила Лаура. - И не даешь прочесть ни одной странички.

И она бы заплакала слезами разочарования, начни он расскзывать ей что-нибудь о себе. Бруно всегда считал это трудным разговором, он не мог понять, что ему поведать о себе.

Он всегда считал себя открытым человеком. Но, вероятно, это было не так.

- Четыре года в браке, и я до сих по не чувствую, что знаю тебя, - сказала как-то Сара. А потом спросила его - Ты полагаешь это нормальным?


Дважды он был женат и дважды он оставлял брак за спиной, как змея, выскальзывающая из своей кожи. На третьем раунде он добился того, чтобы избежать брака, вдруг ведь проблема была именно в браке.

Отношения дилилсь дольше, но их окончание было без всяких сомнений более кровавым.

- Дело не в том, что у меня интрижка! - сказал он.

- Интрижку я бы поняла!

Даже тогда он пытался объяснить, упрямо отказываясь признавать, что сделал что-то не так.

- Ты знаешь, что недомолвка иногда может быть настоящим грехом?!

Она использовала тот голос, которым говорила в зале судебных заседаний. Тогда он понял, что все кончено.

Три раза у него были взаимоотношения, они заняли одну декаду его сознательной жизни. Все они слились вместе теперь. Трудно разделить их в его сознании. В отношениях, если не в самих женщинах, была некоторая одинаковость. Тот же замкнутый круг аргументов, тот же адский тупик.

Его взаимоотношения напоминали бесконечное путешествие на машине, когда двое пропустили остановку, так что в конечном итоге просто подруливают к обочине и один из них выходит и идет пешком.


Бруно ничего из этого не стал упоминать в разговоре с Эдди. Весь день они провели в беседах, но он опустил основные факты своей жизни.

Он сказал ей о своем отце, о мечте вернуться, которая все еще была на его губах, даже если он сосал мятные леденцы, чтобы избавиться от вкуса смерти. Он говорил о своих сестрах и об их детях, самыми простыми словами передавая их достижения и разочарования. Он рассказал ей о Брюсе Спрингстине, об Асбери-Парк10 и о «Темноте на краю города»11. Даже сейчас, сказал он ей, стоит ему только услышать голос Брюса, как он наполняется гордостью. Гордостью от причастности к чему-то. Он сказал ей обо всем этом, но не стал упоминать о двух браках и о последнем катастрофическом не-браке.

Хотя с другой стороны, она ведь и сама не спросила. Она не заводила разговор на принципиальные темы. На самом деле, она не задала ему ни единого вопроса о его прошлом. Не было никаких осторожных проб, ни наводящих вопросов, ни неловко замаскированных охотничьих вылазок, которые он мог бы ожидать от женщины.

Не было бравады или хвастовства, никаких напряженных разговоров, которые должны были отвлечь внимание от того, что невидимые разведчики уже посланы, чтобы составить карту твоей территории. Они записывают твою историю, даже сейчас они взвешивают твой багаж и сравнивают его со своим собственным.

Это ее отсутствие интереса почти оскорбило его. Теперь, когда он думал об этом, она казалась ему весьма безразличной к его прошлому. И он был заинтригован. Она настолько не походила на любую женщину из тех, с кем он встречался раньше.

Казалось, в лице Эдди жизнь сдала Бруно последнюю козырную карту.


Глава 10


Эдди твердо решила, что не станет бродить вокруг телефона в ожидании его звонка. Она отправится на свое традиционное купание. Ее купание священно.

Она уже запихивала в сумку свои вещи, когда раздался стук в потолок. «Господи, - подумала она. - Такое ощущение, что я живу в ящике. Если никто не молотит в дверь, то непременно долбят в потолок».

- Иду! - крикнула она, повысив голос. Она протопала по внешним ступенькам и вошла в переднюю дверь, открыв ее собственным ключом. Опять этот кисловатый запах, он всегда наполнял душу Эдди отчаяньем. Она задержалась на мгновение в холле, расстраиваясь из-за этого непонятного запаха. Она уже разговаривала о нем с миссис Данфи, она даже сама обыскала весь дом, пытаясь найти его причину. Дом сиял чистотой. И все же, несмотря на все их усилия, в доме появился характерный запах жилища пожилого человека. В нем просто было недостаточно жизни, в воздухе веяло старением.


- Привет, пап, - крикнула она, распахивая дверь в гостиную.

- Смотрите-ка, прямо воскресший Лазарь, - проворчал он.

- Да ладно тебе, просто повалялась подольше в постели, сегодня же суббота.

Они наклонилась, чтобы поцеловать его. От него пахло мылом и этим его гелем, который он использовал, чтобы зачесать волосы на лысый клочок. Воняет прямо болотным илом.


- Мне нужно, чтобы ты немного поработала моим секретарем.

Он думает, что это нормально - разговаривать с людьми в подобном тоне. Он поступал так всю свою жизнь.

- Я как раз собиралась пойти поплавать.

Она уже знала, что не пойдет. Что подчинится его требованию, как и всегда.

Он поводил над столом своей перевязанной правой рукой.

- Курьер принес сегодня утром кое-какие документы, я хочу, чтобы ты их открыла. Вот этот. Нет-нет, вон тот. Который под ним. Длинный коричневый конверт.

Эдди выудила письмо, на которое он указывал, перевернула его и просунула свой маленький пальчик под клапан, распарывая конверт по периметру и оставляя за собой рваный край коричневой бумаги. Потом она сунула внутрь ладонь и достала листок с наспечатанным на нем текстом.

- Я просил тебя только открыть это письмо. Его совершенно не нужно читать, - в его тоне сквозило раздражение.

Она успела заметить лишь гербовую бумагу, и подписи адвокатов. Ловко подбросив листок в воздух, она смотрела, как тот опускается на столешницу точно перед Хью. Он склонился над бумагой.

- Премного благодарен.

Вполне в его стиле, говорить с дочерьми, словно они служебный персонал. Дэллу эта его манера приводит в бешенство, а Эдди просто не обращает внимания.

Она принялась вскрывать остальную почту, складывая письма в аккуратную маленькую стопочку на столе. Она вспарывала конверты один за другим, бросая обрывки бумаги в мусорную корзину.

Хью так и сидел над своим письмов, вперив в него свирепый взгляд.

- Ладно, если тебе больше ничего не нужно, я пойду.

Она рывком поднялась с кресла, проверила мобильник, но пропущенных звонков там не обнаружила.

- Я планирую придти поздно, так что оставлю тебе обед на кухне. Еще что-нибудь прежде чем я уйду?!


Она выпрямилась во весь рост, поднимая руки над головой и вытягивая позвоночник. Спина болела. «Должно быть, я как-то неудачно сидела», - подумала она. Эдди потянулась за упаковкой Солпадеина, лежащей на столе, вытащила пластинку из фольги и выдавила из блистера пару таблеток. Закинув их в рот, она сделала большой глоток из открытой бутылки минеральной воды, стоящей на столе.

- Нет-нет, - сказал он рассеянным голосом, - это все.

Захлопнув за собой входную дверь, она на миг задержалась на верхней ступеньке, жадно глотая морской воздух. Прилив был высоким, и солнце стояло в небе, пронзая воду своми золотыми лучами. Явственно чувствовался запах соли. Эдди прикрыла на мгновение глаза и втянула ноздрями воздух.

Неожиданно она начала колебаться. Ей нужно было отправиться на свое купание, конечно она должна была пойти поплавать. Но вдруг он позвонит, пока она будет в воде? Конечно, он может оставить сообщение, а что если нет? Она представила себе, как нарезает круги в воде и старается не думать о том, что ее телефон, возможно, трезвонит сейчас в сумочке.

Она стояла на верхней ступеньке, разрываясь между надеждой и отчаяньем. Горделивое обещание, которое она дала себе утром, теперь увяло и сморщилось. И чем больше проходило часов, тем меньше она надеялась услышать голос Бруно. Каждый дюйм ее тела все еще ощущал его прикосновения, кожа все еще горела от воспоминаний о нем. Но оптимизм постепенно ее покидал.

Этим утром, гуляя в парке с собакой, она чувствовала себя возлюбленной. Она ощущала себя, словно застенчивая невеста. То, что он позвонит, было совершенно очевидно, все происходящее казалось началом большой истории. Но теперь… теперь даже это утро представлялось ей чем-то очень далеким. Эдди начинала чувствовать себя дурой. Ведь уже почти пять. Он не позвонит!

Неожиданно она поняла, что не может спуститься вниз, чтобы взять свою сумку для купания, ей стала невыносима мысль о том, чтобы болтаться без дела там внизу весь вечер в компании лишь телевизора и маленькой собаки. Ей представлялась чудовищной возможность того, что ее жизнь вот-вот станет такой же, какой она была до она была до их встречи.

Эдди ринулась вниз по ступенькам, распахнула подвальную дверь и позвала Лолу. Не сделав ни шажочка внутрь, даже не потянувшись за пальто. Она лишь держала дверь открытой достаточно долго, чтобы Лола вышла наружу, а затем резко захлопнула ее, будто внутри таилось нечто злое. Она закинула Лолу на заднее сиденье, сама запрыгнула на водительское место и повернула ключ зажигания.

А когда она дернула рычаг, включая заднюю скорость, то бросила взгляд на окно. Он стоял там, вытянув шею, словно ненормальный жираф, чтобы разглядеть ее. Она помахала ему и он помахал в ответ своей гигантской гипсовой рукой, надетой на предплечье. Все еще не отрывая глаз от зеркала заднего вида, Эдди переключила передачу, ее сердце сжималось под тяжестью смешанного чувства любви и вины.

Хью смотрел, как она отъезжает, он следил, как она медленно выводит на дорогу свою маленькую машинку, ждет разрыва в движении, а потом выезжает. Качнувшись вправо, она присоединилась к полноводной реке машин, текущей на юг.


Через несколько секунд она пропала из виду.

Он откинул голову на спинку кресла и прикрыл глаза. Он не мог припомнить, когда в последний раз чувствовал себя настолько упавшим духом.


Дата определена, говорилось в письме. Вся документация была там, толстая пачка фотокопий, скрепленная гигантской скрепкой. Хью ожидал этого, он знал, что беда надвигается. Но он тешил себя смутной надеждой, что дело не будет доведено до конца, что у них кончится запал или они, наконец, поймут причину и прекратят дело.

Конечно, он должен был знать, что на это нет шансов. Что то, что должно произойти, произойдет непременно.

На него навалилось бессилие.

Он сидел, склонившись над столом, уронив плечи в пораженческом жесте. Его собственная голова казалась ему огромной и тяжелой, ее вес был слишком велик для его шеи. Он позволил лбу опуститься вниз, подбородок упал на грудь и Хью на минутку закрыл глаза. Он чувствовал себя христианским мучеником, ожидающим, что его бросят львам.

Газеты накинутся на эту историю как стая голодных гиен, он знал это. Для этого есть все составляющие. Молодая мать, умершая, прежде чем ей исполнилось тридцать. Двое маленьких детей, осташиеся сиротами. Муж с разбитым сердцем, борющийся за кусок хлеба, пара озлобленных родителей, жаждущих мщения. Стандартная процедура, вот как опишут ее газеты, ненужная смерть. Они сошлются на Хью, как на именитого профессора. И в обтекаемых фразах своих статеек осторожно намекнут, что им пришлось умолчать о кое каких фактах по юридическим причинам.


Когда выйдут на свет подробности дела, начнутся обсуждения. Будут разговоры о необходимости новых стандартов, общественность начнет кричать, что подобный образ действий больше не приемлим. Они обратятся в Медицинский Совет, чтобы опубликовать производственные стандарты, потребуют новые рекомендации в обращении с пациентами и младшим персоналом. Разведут болтовню об особой важности высокого уровня ухода за больными, будут требовать, чтобы это было включено в программу обучения.

Будут говорить, что пришло время для изменений в системе контроля.

Самое сложное время в его жизни.

Не то чтобы до того сложных времен не было, конечно, они бывали. Но он всегда умел решать самые сложные задачи, всегда усердно работал. Именно этим он и занимался всю свою жизнь - пахал, как проклятый.

Ему сейчас шестьдесят четыре, значит, прошло уже сорок шесть лет с тех пор, как он вступил на путь медицинской карьеры. В этом есть определенная доля симметрии, он не мог не думать об этом. Есть в этом нечто определенное. Если он продолжит работать до выхода на пенсию, это будет утеряно. Но в глубине сердца он понимал, что не дотянет до пенсии.

Вот и вся благодарность. Сорок лет он отработал в этой системе, по пятьдесят недель в год. Денадцатичасовые смены, сорокачасовые смены. Субботы и официальные выходные, даже в Рождество он не пропускал обходы. Он считал, что обязан делать это и обычно брал с собой девочек. Телефонные звонки посреди ночи, пациенты разной степени сложности. Конференции и долбаные разборы клинических случаев. Он никогда не жаловался на объем работы. Он делал все, что должно было быть сделано. Ему нравилось быть врачом, его сердце все еще трепетало от звуков этого слова.


Если бы ему позволили быть просто врачом, если бы ему просто позволили заниматься своим ремеслом. Но нет, теперь еще приходится быть чертовым психологом. Еще и социальным работником, терпеть, когда тебя буквально допрашивают. Люди слишком много смотрят «Скорую помощь», слишком много торчат в интернете. Теперь они хотят узнавать, есть ли у них возможность выбора.

У вас есть выбор, вот что он всегда с удовольствием говорил. И выбор таков. Мы можем лечить вашу мать, используя все наши возможности, в таком случае, велик шанс, что она выживет. Или она может выбрать отказ от лечения, и в этом случае практически наверняка умрет.

Очень немногие ценили его откровенность. Иногда дело даже чуть не доходило до жалоб. У людей больше нет долбаного чувства юмора, они не в состоянии распознать сарказм.

Он не понимает тот язык, на котором они говорят, не знает, откуда они его берут. Бормочут что-то об обеспечении консультациями 24 часа в сутки, 7 дней в неделю, о нестандартном подходе и о времени личного контакта. Пациентов начали называть «клиентами», да Боже мой! Несут какую-то ересь о системе предоставления услуг и исходах, отмечаемых пациентами. Все это звучит полнейшим идиотизмом, но стоит сказать об этом, как в ответ тебе люди лишь поднимают брови. Все словно играют в игру, боясь говорить открыто.

Персонал теперь уже не способен больше содержать больницы в чистоте, повсюду распространился золотистый стафилококк, сестры не особенно рвутся выносить судна.

А чего вы ожидали, когда позволяли бухгалтерам управлять больницей, эти счетоводишки ведь ни черта не смыслят! Верните монахинь, вот что он твердил долгие годы. Монахини знают, как управиться с этой чертовой больницей.


Он знает, что его речи старомодны, что он всего лишь закостнелый старый хрыч. Его срок годности уже вышел, он и сам это понимает. Но все-таки он надеялся проковылять через финишную черту.

Некоторое время он размышлял о своей отставке с ужасом. Потом понял, что все больше и больше думает о ней. Часть его думала - не нужно никакого обеда, никакой суеты. Но в следующий миг он обнаружил, что репетирует свою речь, представляя себе, что вот он поднимается на ноги, стучит ложкой по стакану. В комнате повисла гробовая тишина. Он бросает взгляд на сидящих за столом и видит… Кого он видит?

Кто придет на его отставку? Кого бы он хотел там видеть? В голове одно за одним проходят лица коллег, и ему приходит на ум, что он ни одного из них не может посчитать своим другом. Нет ни одного, с кем он мог бы пропустить пару стаканчиков. Его никогда не звали к ним в дом, да и сам он ни разу не сподобился пригласить кого-то из них к себе. У него не было жены, которая могла бы дружить с их женами или организовывать званые обеды, которые бы продвинули его карьеру. И, конечно, он никогда не ходил на эти медицинские приемы. Господи, как он ненавидит эти жуткие приемы.

Он должен был играть в гольф. Но когда ему было играть в гольф? Ему нужно было растить двух маленьких дочерей, он не мог позволить себе тратить выходной на идиотские уроки гольфа. В любом случае, игры в которые он играл тогда, мало походли на гольф. И все-таки он должен был играть в этот странный гольф, теперь это могло бы стать для него спасением. Он никогда соблюдал правила игры, теперь он это понимает. А правила игры соблюдать нужно.

Станет ли кто-нибудь из них заступаться за него? Вот к чему все сводится. Если ни один из них скажет ничего в его защиту, с ним покончено. Он почти что кончился.


Он всю жизнь был аутсайдером, стая никогда не пускала его внурь. Их инстинкты не давали осечек, они чуяли исходящую от него обособленность. Он мог быть для них хорошим доктором, но никогда не был одним из них. Однако до сегодняшнего момента он никогда не ощущал себя одиноким.


Хью призвал все свое бесстрашие и поднял голову, распахивая глаза навстречу резкому дневному свету. Оперевшись локтями, он вытолкнул себя из кресла, пошатываясь, словно какой-нибудь старикашка, когда вставал на ноги.

Прошаркал к шкафчику с дисками с мыслью, что музыка, возможно, спасет его от самого себя.

Он не слишком разбирался в музыке. Ему хотелось бы больше знать о ней, в самом деле хотелось бы, вот кем ему всегда мечталось бы. Опера, он всю жизнь восхищался ею и в мечтах видел себя ее знатоком. Но вместо этого у него в коллекции было лишь несколько сборников дисков. Подарки на Рождество и всякое такое. Он стыдился своего безразличия, сожалел о нем. Сейчас это могло бы стать для него огромным утешением, если бы он был почитателем музыки.

Хью вспоминает, как опера впервые поразила его. Ему подарили радиоприемник на Рождество, он поставил его на почетное место на столике у кровати. Он как раз готовился к выпускным экзаменам. До сих пор он помнит леденящий холод, сковывающий ноги под столом, боль в шее, когда он склонялся над книгами. Безжалостная сырость зимнего утра, когда хочется жадно насладиться любым проявлением удобства. Радио было включено, но он не замечал этого, пока не зазвучала музыка. Он поднял голову от книг, навострил уши и прислушался.


Небесные звуки. Он не знал, кто это поет и что это за мелодия, но она была прекрасна. В ту минуту он ощутил, что его разум раскрывается, как распадается сверток, когда с него снимают бечевку. Он сидел там, зачарованный.

Неожиданно он осознал, что за его окном открывается целый мир, мир безграничных возможностей. Он представил себе всех людей, сидящих в оперных театрах по всему миру, наряженных в пышные уборы, слушающих ту же волшебную музыку. Он представлял себе людей в апартаментах с огромными окнами, смотрящих на сверкающие города и тоже внимающих этим звукам, которыми было пронизано полотно их жизни. Он представил себе, что скоро покинет это место и выйдет в мир, что он станет частью всего этого. Быть может, именно тогда до него дошло, что он никогда не вернется.

«Хор рабов иудеев», вот что это было, его первое прикосновение к музыке. Услышав этот отрывок вновь спустя годы, он узнал его. И каждый раз при этих звуках он словно возвращался в холодную спальню зябкого дома и чувствовал, как все богатства мира открываются ему в первый раз.

Это должно было стать началом великого путешествия, должно было стать началом великой любви к музыке длинною в жизнь. Он должен был обязательно поехать в Ла Скала, в Ковент-Гарден, он должен был отправиться в Верону. Он должен был быть постоянным зрителем в Уэксфорде. Теперь он бы уже изучил все великие записи, он бы уже должен со знанием дела рассуждать, кто был величайшей Нормой, а кто его любимой Мадам Баттерфляй.

Вместо этого он все еще остается там, откуда начинал, с коллекции Великих оперных хоровых арий. Ну что же, так тому и быть, он вновь послушает «Хор рабов» и чёрт с ним, с этим с оперным фанатизмом. «Хор рабов» никогда не подводил его и всегда поднимал его дух.

Рукавом он сдвинул диск к краю полки, затем подцепил его кончиками пальцев. Потом принялся медленно сгибать ноги в коленях, пока не опустился на корточки, его позвоночник при этом трещал. Потом бросил диск в открытый проигрыватель. Тот упал именно туда, куда нужно, и Хью удовлетворенно хмыкнул. Средним пальцем он надавил на кнопку, чтобы закрыть крышку, затем нажал «плэй».

На ноги он поднялся с ощущением хорошо выполненной работы. Первые такты наполнили комнату, и душу Хью вновь осветили лучи надежды.

Осталось всего несколько недель, прежде чем ему снимут гипс. Потом он будет в состоянии бороться, и нет на этом свете такой причины, по которой он не может победить. Он будет доказывать, он доведет до конца свою карьеру, оставаясь на высоте. Возможно, он даже вновь пойдет преподавать. Никто не может отнять у него его опыт, ведь по большому счету важен лишь опыт.

Он все еще в состоянии отправиться в Ла Скала, если захочет, ничто его не останавливает. Он бы взял с собой Эдди. Он бы пригласил ее, и они бы провели прекрасные выходные вместе. Он чувствовал, что способен удержаться на плаву. Теперь он мог видеть, что в нем все еще была жизнь.

Он все еще был полон жизни.


Глава 11


Дэлла открыла дверь, одетая в вечернее платье. Длинный до пола черный сатин с короткими зубчатыми рукавами и глубоким овальным декольте. На лице косметика, а ноги босые.

Сердце Эдди ухнуло вниз, когда она увидела ее.

- Ты куда-то собираешься?

- Да Господи, нет, - сказала Дэлла, поворачиваясь и возвращаясь обратно через холл. - Я всего лишь копаюсь в сушильном шкафу.

Она поднималась по лестнице, а шлейф ее платья скользил по ступеням.

Эдди побрела следом. Лола была слишком воспитанной собакой, чтобы пойти за ними. Она осталась и смотрела на них из прихожей, медленно помахивая хвостом. Потом плюхнулась на кафель, положив подбородок на передние лапы и уставившись на лестницу.

Верхняя площадка была завалена коробками и тряпичными сумками.

- Присядь и поговори со мной, пока я буду тут ковыряться, - сказала Дэлла. - Я уже начала, так что придется закончить.

Эдди нашла свободный от хлама клочок пола у стены. Она уселась на ковер, прижав колени к груди и оперевшись спиной об обжигающий радиатор.

Дэлла взобралась на полку внутри шкафа. Карабкаясь наверх, она одной рукой придерживала подол своего платья.

- Я ищу лыжное барахло, - закричала она. - Не могу припомнить, куда положила костюмы, они должны быть где-то здесь наверху!

Сверху полетел детский комбенизончик, он приземлился на пол рядом с Эдди.

- И чего тут только не найдешь!

Из одной из спален второго этажа доносились ужасные звуки. Шум, производимый толпой маленьких девочек, устроивших грандиозный бардак. Визги, удары и общая суматоха. Периодически кто-нибудь отчаянно вопил.

- Сколько их там у тебя?

- Да Бог их знает, - ответил приглушенный голос из внутренностей сушильного шкафа. - Ну и, - спросила она. - Он позвонил?

- Нет, - тихо ответила Эдди.

- Ну, это не значит, что он не позвонит, - сказала Дэлла. Она отклонилась назад, чтобы выглянуть наружу, держась за верхнюю полку, ее нога ненадежно опиралась на нижнюю, а голова была вывернута в сторону, чтобы не сшибить лампочку.

- Он не позвонит, - сказала Эдди уныло. - Нутром чую.

Но Дэлла не ответила. Теперь она наощупь обыскивала верхнюю полку, ее тело повисло в воздухе.

- Вообще-то мне нужно просто взглянуть в лицо фактам, - сказала Эдди, немного повысив голос. - Он не позвонит.

Теперь Дэлла держалась за полку одной рукой, а второй выдирала оттуда огромную пластиковую сумку.

- Эд, помоги мне спустить ее. Пошла-пошла, берегись!

Эдди еще плотнее поджала колени, вжавшись спиной в радиатор, когда огромный узел рухнул вниз. Дэлла спрыгнула следом. Теперь она триумфально стояла внутри шкафа, уперев руки в бедра, на ее лице горел яркий румянец. Она опустилась на колени, чтобы расстегнуть сумку.

Всепоглощающий запах прокисшей мочи взметнулся наружу.

- О Боже, только не это! - сказала Дэлла, закрыв лицо руками. - Вот невезуха!

Эдди зажимала нос, от чего ее голос получался гнусавым: «И как давно они там? Только не говори, что с прошлого января».

- Дрянные девчонки, - бормотала Дэлла. - Да они настоящие дикари.

Она принялась вытаскивать костюмы один за другим, поднося их к своему носу и подозрительно обнюхивая.

- Не могу понять, который был изначально изгажен.

В этот момент дверь спальни наверху распахнулась, и девочки вырвались наружу, топоча как стадо слонов. Шесть, семь, Эдди считала, пока они мчались, перепрыгивая через ее ноги, пока галдели, что нужно возвращаться. В основном они были наряжены феями - нацепили на себя много дешевого полиэстера и сеток разнообразных жутковатых оттенков розового.

Лиза появилась последней, маленькими шажками двигаясь по верхней лестничной площадке. Эдди заметила, что обе ее ноги засунуты в одну штанину велюрового спортивного костюма розового цвета.

- Лиза, милая, - сказала Эдди, - Мне кажется, у тебя штанишки перекрутились, тебе помочь?

Девочка остановилась за миг до того, как скатиться по ступенькам, с пренебрежением глядя на Эдди. Ее глаза казались почти белыми, такими светлыми они были. Глаза, как у Саймона.

- Я русалка, - заявила она.

- Да, ты без сомнения русалка! - сказала Эдди. - Я просто хотела уточнить. Тебе нужна помощь, чтобы спуститься по лестнице, дорогая?


Лиза просто проигнорировала ее. Она села на верхнюю ступеньку и столкнула себя, шлепнувшись на следующую, потом с усилием оперлась на свой «хвост», чтобы вернуться к прежней позе. Она ерзала на каждой ступеньке, садилась на край и вновь отталкивалась. Шлеп-шлеп-шлеп, двенадцать раз, пока не достигла низа. Когда она протягивала ногу к последней ступеньке, остальные девочки уже вновь мчались наверх.

- Поздоровайтесь с тетушкой Эдди, - прокричала Дэлла.

- Привет, тетушка Эдди, - пищали они, пробегая мимо.

- А это кто?- спросила Эдди, указывая на девочку, которую не видела раньше. - Я не твоя тетя, - крикнула она ей вслед.

- Я сдаюсь, - сказала Дэлла, безнадежно глядя на груду лыжных костюмов. - Кажется, они все провоняли.

- Восхитительно, - сказала Эдди.

- Мне придется перестирать всю кучу, - Она сгребла костюмы в охапку и переступила через ноги Эдди. - Пойдем, выпьем чашку чая.

Так что Эдди потащилась следом, все еще ощущая крайнюю растерянность.

- Я думаю, что у отца депрессия, - сказала она, когда шла вслед за Дэллой в кухню.

- И почему же ты так думаешь?

- Ох, я не знаю, он стал очень тихим. Он кажется таким озабоченным.

- Конечно, он озабочен, Эдди! Он и должен быть озабочен. Господи, да на него же в суд подали! Для него ведь это очень серьезно. Об этом напишут в газетах. Это отразится на его репутации, это вообще может быть его концом.

- Звучит так, словно ты уже знаешь, что он проиграет.

Дэлла сидела на корточках, набивая лыжные костюмы в стиральную машинку. На мгновение она замялась.


- Саймон говорит, что против него есть веские доказательства.

- Отец сказал мне, что они безосновательны!

- Естественно, он скажет так! Он никогда даже и мысли не допустит, что может быть не прав, сама знаешь.

Эдди наполнила чайник и включила его. Она понимала, что Дэлла права, конечно, она права. И все-таки между ними пролегла пропасть, все та же бездна, что появлялась каждый раз, когда бы они ни заговорили об отце. Эдди не нравилось говорить о нем ничего плохого. Дэлла, казалось, получала от этого удовольствие. Для Эдди правда была всегда менее важна чем любовь.

Дети вновь пронеслись сквозь кухню длинной вереницей. Элса мчалась первой. «Сбежавшая невеста», - вопила она, вылетая в задний дворик.

- Дэлла, я не могу даже представить себе, что вновь останусь одна.

Дэлла двигалась по комнате, так что не было понятно, слушает ли она. Она вообще когда-нибудь сидит спокойно?!

Эдди продолжала говорить.

- Я думала, что у меня в этом плане все в порядке, честное слово так думала. Я думала, что свыклась с мыслью, что я одна, что у меня только собака, плаванье и всякое такое. Но теперь я понимаю, что это не так.

В ее глазах стояли слезы. Она принялась часто моргать, чтобы избавиться от них.

- Я не хочу жить сама по себе.

Дэлла стояла к ней спиной у кухонного островка, заваривая чай. Но, даже отвернувшись, она очень внимательно слушала.

- Быть замужем тоже не слишком здорово, знаешь ли, - проговорила она. - Я завидую твоей жизни, правда. Ты знаешь, как я себя чувствую временами? Я чувствую себя офисным работником, словно вижу с утра до вечера бесперспективной государственной службе. Мне чудится, что я просто перекладываю бумажки у себя на столе, никто даже не замечает того, что я делаю.


Эдди уже открыла было рот, чтобы ответить, но Дэлла еще не закончила.

- Никого это, кажется, не заботит, ведь я не жалуюсь.

Дэлла всегда так говорит, она постаянно находит новые сравнения, чтобы описать свою жестокую судьбу. Иногда она рабочий на фабрике, иногда труженица птицефермы или пашет на сборочной линии целыми днями. В другой раз она игрок в теннис, одинокий игрок в теннис без партнера, целыми днями бросающий через сетку мячики, которые никто не отбивает.

Эдди слышала это уже миллион раз. Но еще она в курсе того, что Дэлла и Саймон танцуют на кухне поздней ночью, когда дети улеглись в свои кроватки. Она знает, что они занимаются сексом на кухонном столе после того, как гости ушли домой. И поэтому ей трудно проявить сочувствие.

«К тому же, - подумала Эдди, - разве разговор шел не обо мне?»

Она выглянула в окно, выходящее в сад.

- Дэлла, - сказала она севшим голосом. - На Элсе надето твое свадебное платье.

- Ах, не волнуйся об этом, я разрешаю им брать его. Не думаю, чтобы оно мне когда-нибудь еще понадобилось.

Она подошла к столу, перевернула стул вбок и уселась на него, поджав коленки.

- Но она носит его в саду, Дэлл, она его все перемажет! Лола грызет фату!

- Да кому какое дело?!

Дэлла положила полную ложку сахара с горкой в свою чашку чая.

- Это моя новая фразочка, мне кажется, что она подходит к любой ситуации в которую я попадаю. И ты попробуй. Да кому какое дело?!


Она была так прекрасна, скрючившаяся на коленях на стуле в кухне в грязном вечернем платье, с чашкой чая, зажатой меж двух маленьких ладошек. Эдди не смогла сдержать улыбки.

- Ты должна всегда так одеваться, тебе идет.

- Мне кажетя, я могла бы. Кому какое дело?!

- Вот именно, кому какое дело?!

Они вновь стали собой, две сестры против всего мира.

Они были похожи, эти двое. Было нетрудно догадаться, что они сестры. Одно и то же круглое лицо, одни и те же широко раскрытые серые глаза. Один и тот аккуратный маленький носик. Даже их волосы могли бы быть одинакового оттенка, нечто среднее между коричневым и блондинистым, если бы они не красили их.

Сейчас волосы Эдди покрашены во что-то вроде темно-медового оттенка. Номер 78 написан на коробочке, которую она покупает в супермаркете всякий раз, когда вспоминает, что пришло время позаботиться о свое шевелюре. Волосы Дэллы светлее, она ходит к дорогому парикмахеру каждые четыре недели, чтобы обесцветить их, ее единственная уступка респектабельности.

Если бы Эдди когда-нибудь стала знаменитой и с нее сделали бы куклу, она бы выглядела как Дэлла. Голова лишь чуть-чуть великовата относительно всего тела. Грудь меньше и аккуратнее. Скулы чуть выше, глаза чуть шире. Она отображение Эдди, но улучшенное. Есть в Дэлле нечто более совершенное, словно трафарет слегка искривился, когда пришло время делать Эдди.

В детстве они вовсе не были похожи. Люди обычно отмечали, какие они разные и как правило говорили, что Эдди похожа на отца, в то время как Дэлла много взяла от матери.

- В каждой из вас есть кое-что от каждого из них. - Кто-то однажды сказал это Эдди, вот только она не может вспомнить кто.


Они не были близки, пока росли. Конечно, они взрослели бок о бок, и каждый день проводили вместе, но они не были близки.

Каждый из них часами сидел в своей комнате. Эти часы должно быть сливались друг с другом, превращаясь в недели, месяцы, годы. Но Эдди помнит их как один миг.

Вот она скрючилась на полу над гигантским куском белого ватмана, нанося линии при помощи карандаша и деревянной линейки. Спина болит, колени и передние части икр натерты до красноты грубым ворсом ковра. Она слушает «Радио Нова», ей почти удается вспомнить песню, которая звучит, она зависла где-то на границе ее памяти. «Если вы услышите три определенные песни, проигранные подряд, позвоните нам и…» она не может вспомнить что будет, если вы выиграете.

Она чертит вымышленные дома на этих гигантских листах бумаги. Тщательно продуманные особняки, внутренние дворики которых окружают огромные орнаментальные окна в деревянных рамах. Спальни со спиральными лестничными пролетами, которые ведут к секретным садикам. Крыши, на которых разбиты фруктовые сады, а в них между деревьями натянуты гамаки, так что можно спать под звездами.

Именно там Эдди провела свое детство, в этих прекрасных фантастических домах, которые подсказало ее собственное воображение. По большому холодному дому на Стрэнд-Роуд слонялась лишь ее тень. А в своей голове она плыла сквозь вереницу комнат, переходящих одну в другую и каждая из них была окрашена более светлым голубым тоном, чем предыдущая. Французские двери от пола до потолка распахивались к глубокому темному озеру, легкий ветерок теребил белое платье Эдди. Она сидела на краешке мелководного бассейна в выложенном плиткой внутреннем дворике, заполненном тропическими растениями, погрузив пальцы ног в спокойную зеленую воду и опираясь спиной о прохладную каменную колонну.

В своей воспоминаниях Эдди почти не ощущает присутствия Дэллы в соседней комнате. Она знает, что Дэлла лежит вытянувшись на своей постели и читает. Периодически можно услышать шуршащий звук переворачивающихся страниц.

- Господи, дитя, да у тебя же глаза станут квадратными, - вот что говорила домработница, которая за ними присматривала, когда тянулась, чтобы включить свет. Она пыталась докричаться, чтобы они спустились в подвальную кухню, но ни одна из них не отзывалась. Так что ей приходилось преодолевать первый пролет лестницы, крича на ходу. Но она так и не получала ответа и затаскивала себя наверх на еще один пролет, пока не оказывалась наверху, задыхающаяся и сердитая.

- Вам, девочки, надо выйти на воздух, - говорила она. - Добавить немного цвета этим щечкам.

И они поднимали на нее свои стеклянные глаза, как бы доказывая ее правоту. Несмотря на это они были беспроблемными детьми. За ними было легко присматривать, с ними у нее ни разу не возникло неприятностей. Бедная мать этих малюток, - вздыхала домработница. - Она хорошо их воспитала.

Оглядываясь назад теперь, Эдди понимает, что они были непохожими на других детей. Им было дозволено быть странными. Не было человека, который бы положил этому конец.


Постепенно они, кажется, выросли из всего этого. Подростками они тусили с другими девчонками, много болтали по телефону. Когда им было по двадцать, им казалось, что им и дальше будет прекрасно одним. Достигнув тридцатилетия, Имельда была замужем за врачом и беременна первым ребенком. Эдди получила образование архитектора и имела собственную квартиру. На неискушенный взгляд, все у них было хорошо.


«Надо отдать ему должное, он сумел отлично вырастить дочерей».

Лишь недавно до Эдди начало доходить, что их зрелые годы могли были быть лишь вспышкой, коротким романом с консерватизмом. Из какой это песни? Традиционность принадлежит вчерашнему дню. В эти дни Дэлла была совершенно точно такой же диковатой, какой была в детстве, а может, даже еще экстравагантнее.

- Я стараюсь отличаться от жен других врачей, - скажет она в защиту своих нарядов. - Они все поголовно упакованы в «Бёрберри» и дизайнерские джинсы, так что даже их несчастные дети не могут их различить.


И Эдди казалось, что Дэлла стала прежней. Что она превратилась обратно в ту самую девочку, которой была тридцать лет назад, в девочку, которая не заботилась о том, что о ней думают другие, девочку, которая хотела лишь, чтобы ее оставили в покое и позволили читать ее любимые книги. «Пошли-все-на-хрен-клуб» - вот как называла это состояние Дэлла. И она была членом этого клуба.

У Эдди теперь тоже был свой собственный эксклюзивный клуб, в который входили лишь она и Лола. А кого еще можно было бы туда принять?! Ее подруги все были женаты, большинство даже обзавелось детьми. Она не видела их так часто как раньше и даже когда они встречались, ей казалось, будто они стоят на разных сторонах одной шумной улицы. Кричат, но не могут расслышать слов друг друга.


В эти дни Эдди была ближе к Дэлле, чем к кому-либо. Словно все остальное провалилось в тар-тарары, а осталась только семья. Она как никогда раньше скучала по матери.

Дэлла уже вновь вскочила на ноги и убирала чашки.

- Ты останешься на обед? - спрашивала она - Пастушья запеканка. Бокал вина. Добротная успокаивающая еда. Останься и спаси нас друг от друга.

Они как раз принялись за мясо, когда телефон Эдди зазвонил. Она только что прикончила первую порцию «пастушьей запеканки» и как раз собиралась вновь наполнить свою тарелку. Дети к еде, естественно, даже не притронулись, все они стонали, что там лук. Саймон орал на них, а Дэлла ворчала: «Да хоть умрите все с голоду, мне наплевать». За всем этим гвалтом Эдди едва расслышала телефонный звонок. Покопавшись в кармане своего кардигана, она взглянула на экран и увидела американский код. Она пулей вылетела из комнаты, чтобы ответить.

- Привет, - сказала она. Сердце билось так часто, что она боялась, что он услышит его стук.

- Привет, - сказал он. - Я не уверен, что это соответствует местным традициям, но будет ли уместным для парня пригласить девушку на обед?


Глава 12

Едва Дэлла закрыла переднюю дверь, она почувствовала, как волна жалости к себе затопила все ее существо. Ей пришлось даже задержаться на мгновение в холле, чтобы успокоиться. Она знала, что это всплывает наружу дерьмо из ее души. Ведь она рада за Эдди, конечно же, она рада. Она даже заставила себя выглядеть восторженной. Сестра получила от нее строгие инструкции отправиться домой и хорошенько накрасится, а потом Дэлла стояла в дверном проеме, улыбаясь, пока Эдди сбегала вниз по тропинке, а вслед за ней бешено мчалась маленькая собачка. А когда машина отъезжала, она кричала вслед: «Повеселись там!»

Но стоило ей закрыть за собой дверь, как она почувствовала себя брошенной.

Прислонившись спиной к двери, она огляделась вокруг. Пальто Саймона свалилось с вешалки, и лежало в лужице на плитке у ее ног. По полу были разбросаны грязные сапоги, среди них валялась пара сырых на вид бриджей и перепутанные колготки. Из гостинной доносились звуки включенного телевизора. Она могла представить себе Саймона, пристроившегося в уголке дивана с бутылкой пива и пультом, лежащим на подлокотнике.

Наверху был включен другой телевизор, скорее всего там показывали нечто предосудительное. Это наверняка что-то неподобающее, по крайней мере, для Лизы. Дэлла недавно наложила запрет на Симпсонов, после того как Лиза спросила, что такое съедобные трусики? Запрет получился символическим, они все равно смотрят этот мультик. Бедная Лиза, ее назвали в честь героини дурацкой передачки, так чего же было ожидать?

Дэлла наклонилась, чтобы поднять пальто Саймона, чувствуя себя изнуренной и износившейся. «Моя жизнь похожа на песню кантри или вестерн», - подумала она.

Она прошла на кухню, ногой распихивая по сторонам груды сапог на своем пути. Прокралась в открытую дверь гостинной, а затем вниз по трем ступенькам в кухню. Она прямо проследовала к своему креслу для чтения, к белому плетеному креслу, которое купила, едва покинув отчий дом. Вся краска на нем теперь облупилась, плетение ослабло. Оно было все провисшее, как его хозяйка. Вытащив книгу из-под диванной подушки, Дэлла опустилась в кресло и подогнула под себя ноги. Она принялась читать с того места, где остановилась этим утром, попутно размышляя, сколько времени она продержится, прежде чем кто-то придет ее искать.

Когда Дэлла была ребенком, она могла провести целый день, вытянувшись на кровати с книгой. Она читала по много часов кряду, пока не теряла ощущение собственного тела, пока в ее маленьком животике не начинало грохотать от голода. Она делала перерыв на обед, а потом шла обратно в свою комнату и читала до темноты.

Теперь ей казалось сном воспоминание обо всем том времени, которое у нее было, когда никто ее не тревожил.

Иногда она пытается ускользнуть. Она прокрадывается в свою спальню в середине вечера, не говоря никому из них, куда она пошла. С чувством вины она ложится поверх покрывал, хватает с прикроватного столика книгу и жадно распахивает ее, пожирая словно порнографию. Она читает, навострив оба уха, прислушиваясь, не последует ли громких глухих ударов или вскриков, характерных для драки или падения с дерева. Ей нечасто удается прочитать главу.

«Мам».

Голоса движутся по лестнице.

«Мам! Ты где?»

Вот то слово, которое она слышит целый день. «Мам», кричат они, каким-то непостижимым образом умудряясь впихнуть в него целых пять звуков. «Мам, ты не знаешь где мои кеды? Мам, мы посмотрим телевизор? Мам, Стелла никогда не спрашивает, можно ли ей поиграть с моим Ниндендо». Жалобное «мам», негодующее «мам».

Мам, мам, мам!

Помните, когда вы были детьми, то имель привычку вновь и вновь писать на клочке бумаги свое имя. И через некоторое время буквы переставали нести смысл, они начинали казаться случайным сочетанием пометок на бумаге, не имеющим значения. И вы принимались сомневаться, было ли это вообще вашим именем, и вдруг ощущали, словно проваливаетесь куда-то сквозь воздух и некому вас подхватить.

Именно так чувствовала себя Дэлла, когда они звали ее «мам», это слово не имело для нее смысла.

Последней каплей стало, когда Саймон назвал ее «мам».

- Мам, - сказал он, - ты не знаешь, где теннисные ракетки?

- Саймон, - ответила она, - я не твоя мать. Назовешь меня так еще раз, и я никогда больше не буду спать с тобой.

Она не берет пленных, Дэлла.

Когда умерла их мать, Дэлла заняла ее место. Она стала матерью в доме. Словно новый президент принес присягу, как только умер старый.

Она так похожа на мать, ей до сих пор это говорят. То же милое личико, та же экстравагантность поведения. И так же как ее мама, она любит читать.

Эдди не помнит того вечера, когда умерла их мать, у нее вообще не сохранилось воспоминаний о том времени. Дэлла помнит, но хотела бы не помнить. Она помнит, как они вернулись домой из больницы, помнит чувство одиночества от того что их стало трое. Помнит, как доставали суп из холодильника и разогревали его. Она помнит, как все они сидели вокруг стола напротив дымящихся тарелок. Эдди была единственной, кто смог заставить себя что-то съесть. В конце-концов, она тогда была всего лишь ребенком. После ужина все переоделись в пижамы, Хью и Эдди засунули свою грязную одежду в корзину для белья в ванной также как делали это всегда. На следующий день Дэлла вытащила грязное белье и затолкала его в машинку. Вот как все началось. Ей было десять лет.

Наняли помощницу, помощница была всегда. Но Дэлла заведовала всем. Она делала школьные завтраки для обеих. Писала записки на стикерах. Она удостоверивалась, приготовлены ли подарки, с которыми Эдди отправлялась к своим друзьям на дни рождения. Она всегда помнила, что нужно положить туда открытку. И в глубине души она все еще ждет, чтобы кто-нибудь поблагодарил ее.

За одну ночь семья из четырех человек превратилась в семью из трех. Пара с двумя маленькими девочками стала парой с одной маленькой девочкой. Дэлла передвинулась на ступеньку вверх, занимая место рядом с Хью, став вторым взрослым в доме. А Эдди стала единственным бесценным ребенком.

Сейчас Дэлла вновь мать. Иногда ей кажется, что она - мать для них всех. Слегка сумасбродная хозяйка дома с неизменным укладом, и, хотя не все ее родные живут здесь, это все равно их общий дом. И правда в том, что хоть она и ворчит на это, такое положение вещей ей нравится.

Когда Эдди потеряла ребенка, сердце Дэллы было разбито из-за нее и из-за маленького племянника или племянницы, которого она уже начала любить. В голове ее уже начинали рисоваться круговые схемы, как другая семья отделяется от ее собственной. Другой дом, в центре которого Эдди. И Эдди теперь сама мать. Это бы без сомнений изменило бы отношения между ними, изменило бы всю структуру семьи.

В самом темном и грязном углу души Дэлла была рада, что эти перемены так и не произошли.


Глава 13


Эдди тридцать восемь лет, а ее до сих пор никто не приглашал пообедать вместе.

Она попыталалась объяснить это Бруно, но ему трудно было это себе представить.

- Тебе это сулит только хорошее, - сказала она, не глядя на него и притворяясь читающей меню.

- И что же это мне сулит? - он был заинтригован.

Она все так же не поднимала глаз.

- Понимаешь, есть одно развлечение сексуального характера, которое я дала себе зарок разделить с первым парнем, который пригласит меня на достойное свидание. - Эдди не могла поверить, что сама произносит эти слова.

- Так чего же мы ждем? - он положил меню и потянулся за курткой, слегка приподнимаясь из кресла.

- Без обеда? - рассмеялась она - Ты, наверное, шутишь.

Они обошли около шести ресторанов, подыскивая столик. Был субботний вечер, девять часов, все заведения были полны, и куча людей была в списке ожидания. В конце-концов они просто пошли в ресторанчик «У Дэнни». Эдди позвонила сперва, и Дэнни каким-то образом догадался, что у нее свидание, так что когда они пришли, в глубине зала для них уже был приготовлен маленький столик, на котором стоял молочный кувшин с одинокой розой.

Бруно настаивал на том, чтобы подвинуть Эдди кресло. Усевшись, она увидела, что Дэнни завис за его спиной, держа в руках их пальто. По его лицу было видно, что он за нее очень волнуется. Она послала ему сердитый взгляд, а он в ответ очаровательно улыбнулся и покачал головой, словно какой-нибудь мимм.

- Я так голоден, что мог бы съесть лошадь, - сказал Бруно.

- Вместе с седлом и уздечкой, - Эдди открыла свое меню и притворилась, что изучает его. Она уже решила, что не будет упоминать, что наелась пастушьей запеканкой.

- Я предполагал, что кризис и сюда добрался, - сказал Бруно, оглядывая плотно набитый посетителями зал.

- Ну, наш пенни еще не рухнул пока, - усмехнулась Эдди.

- Мой пенни рухнул некоторое время назад.

- Так ты поэтому приехал?! Ты потерял работу?

- Именно, - сказал он. - И еще из-за выборов. Я так переживал из-за выборов, что мне нужно было немного пространства. Так что я решил, что мне неплохо бы взглянуть на происходящее со стороны. Так что я сказал себе: «Устрой себе путешествие, Бруно, отправляйся в турне и вернись, когда все закончится». Если победит Обама, я могу организовать триумфальное возвращение. Если МакКейн…

Он перегнулся через стол, чтобы слова его прозвучали более выразительно.

- Если победит он, я сдам свой обратный билет. Да я съем свой билнт, если он победит!

Она рассмеялась тем оживленным смехом, что мог неожиданно вырваться у нее. Но про себя она подумала, что это меньше чем через месяц.

Принесли еду - большие поджаренные куски филе говядины и маленькая мисочка с наваленными кучей тонкими ломтиками картошки-фри.

- Я расчитывал провести этот месяц, разъезжая по стране. Я думаю, что план до сих пор таков. Просто я пока еще не выехал.

- Месяц? - Она широко распахнула глаза с непомерным выражением удивления. - Уверена, что ты можешь объехать страну за день. Меньше чем за один день. Да ты до противоположной границы доберешься всего-то часа за четыре.

Он выглядел не слишком убежденным.

- Мне трудно это осознать. Тяжело представить себе истинные размеры такого маленького места, когда ты приехал из места столь большого.

- Ты должен сделать круг, - сказала Эдди. Она пыталась представить это в своей голове, прищурив один глаз, словно рисовала в воображении линию по периметру острова. - Тебе нужно проехать точно по кромке так медленно, чтобы это заняло месяц. И то я сомневаюсь даже, сможешь ли ты растянуть это на месяц.

- Быть может, нам стоит попытаться.

Она ничего не сказала, сконцентрировавшись на разрезании своего стейка.

- Я так долго обдумывал это путешествие, - сказал он, - я дал священный обет своему отцу, что поеду. Это было тридцать лет назад. Я не могу поверить, что только сейчас выполняю свое обещание.

- Что задержало тебя так долго?

Он задумался.

- Ты знаешь, я задавал себе этот вопрос. С тех пор, как я приехал сюда, я спрашивал себя, куда ушло все то время? Прошло тридцать лет, с тех пор как умер мой отец, следующим летом будет тридцать лет. И все это время я медлил с этим путешествием, но чувствовал его необходимость. Все это время я ощущал его важность, словно тоненький голосок зудел в моей голове.

Он приложил ко рту сложенную ладонь и принялся шептать в нее: «Отправляйся в Ирландию, Бруно. Отправляйся в Ирландию…» Это было немного забавно.

- Но ты не делал этого.

- Нет, не делал. Не до сегодняшнего момента.


Он выглядел озадаченным, хмурился, словно обыскивая свою память в поисках чего-то.

- Вначале, я думаю, это было слишком скоро. Приехать сюда, в страну моего отца. Я не был готов к этому, я был слишком молод. А когда через некоторое время я был готов ехать, то оказался слишком занят. Я много работал и много путешествовал, и последнее, что мне хотелось делать, когда я не работал, это еще путешествовать. Я отдыхал в Мексике. Мне нравится Мексика. Мексика - это близко, это легко.

- Мексика, - сказала Эдди. Она размышляла теперь обо всех тех местах, в которых никогда не была.

- Ага, Мексика. Кроме того, была еще моя мать, о которой приходилось думать. Она болела долгое время, жила в доме престарелых. Я боялся отправляться в путешествие. Вдруг бы с ней что-нибудь случилось, пока меня бы не было.

- Да, это причина не отправляться в путешествие. Хорошая причина.

- Именно так. Всегда находились причины не делать этого. Плюс было еще одно странное ощущение, которое появилось после одиннадцатого сентября - будто нужно держаться ближе к дому, чувствовалось…

Он умолк, подыскивая верное слово. Эдди уже подметила эту его черту, как осторожно он подбирал слова. Создавалось ощущение, будто он каждый раз изучает свою душу в поисках самого верного.

- … уехать казалось предательством.

- Так что же изменилось?

Он выглядел так, словно вопрос напугал его.

- Что изменилось?

Он перегнулся через стол.

- Все изменилось, - он поднял руку в воздух и щелкнул пальцами. - Просто вот так, все изменилось.

Он смотрел прямо в глаза Эдди, когда говорил. Практически сверлил в ней дырку.


- Все эти причины не делать этого, я перебрал их одну за одной. Но однажды я валялся без сна в своей постели, это было сразу после того, как я потерял работу, я на мог уснуть и лежал, размышляя о том, что меня ужерживает от поездки. Но вдруг я понял, что все эти причины исчезли. И тогда я подумал: «Теперь, Бруно, ничто не останавливает тебя». Это был мой момент истины».

- Должно быть, это было приятное ощущение.

Он сделал паузу, мгновение подумал, прежде чем ответить.

- Нет, - сказал он.- Это казалось чертовски пугающим!

И он рассмеялся, его хохот был таким неожиданным и таким заразительным, что Эдди засмеялась тоже. Ее смех походил на гул подвесного лодочного мотора, он зарождался глубоко внизу в ее горле и выходил из рта, словно шумный лепет.

- Заново открывать себя, - он покачал головой, словно видел что-то, чему не верил в полной мере, - немного пугающе в моем возрасте.

- По крайней мере, ты не слишком боялся делать это, - сказала Эдди.

Она думала, что сама бы никогда не набралась смелости на то, чтобы начать заново. «У меня ведь совсем нет мужества, - самоуничижительно размышляла она. - Во мне нет бесстрашия». Но в то же самое время где-то внутри нее мерцала маленькая искорка, маленький огонек, который твердил: «Все может быть!»

Кажется, он сумел прочесть ее мысли.

- Кем бы ты стала, если бы могла заново открыть себя?

Она ни секунды не колебалась.

- Я бы стала дизайнером плавательных бассейнов.

- Дизайнером плавательных бассейнов… - Он провернул эту фразу в своем мозгу, улыбаясь себе, пока обмысливал ее слова. Будто вертел в руках какой-то необычный предмет, что она дала ему.

- Почему дизайнером плавательных бассейнов?


- Вот кем я всегда хотела стать, когда была ребенком. Я обычно говорила всем, что собираюсь стать знаменитым дизайнером плавательных бассейнов, я бы разрабатывала проекты самых замечательных бассейнов, а затем путешествовала бы по миру, испытывая их.

Эдди чувствовала себя неловко под его взглядом, неожиданно она ощутила, что он стесняет ее. Она потянулась за своим бокалом.

- Так почему же ты не стала?

Бруно вопросительно смотрел на нее в ожидании ответа. Эдди подавилась вином, глоток пошел не в то горло, ее глаза начали наполняться слезами, и она ощутила, как лицо становится фиолетовым. Постучав себя по груди ладонью, она потянулась за стаканом воды.

Отпив большой глоток, Эдди почувствовала, как туман исчезает из глаз и вновь становится легко дышать. Он все еще выжидающе смотрел на нее.

- Я не могу поверить, то ты только что спросил меня об этом.

- Спросил о чем?

- Я не могу поверить, что ты спросил у меня, почему я так и не стала дизайнером плавательных бассейнов. Это просто смешно, вот и все.

- Почему смешно?

-Потому что нелепо. Нельзя быть дизайнером плавательных бассейнов.

Он выглядел неподдельно озадаченным.

- Почему нет? Не понимаю. Разве никому не нужен дизайн плавательных бассейнов? Без сомнения, в мире есть люди, которые занимаются дизайном бассейнов.

Теперь уже она буравила его взглядом. Бруно говорил вполне серьезно, поняла она. Он был абсолютно и полностью серьезен. Он задавал ей вопрос и хотел знать ответ.


- Это всего лишь детская мечта, - сказала она. - Как моя племянница, которая хочет исследовать львов в Африке. Именно этим она мечтает заниматься, когда подрастет. Дети бредят такими идеями, Бруно, это не настоящий выбор карьеры.

- Но почему нет? - пожал плечами он. - У меня есть друг из колледжа, который изучает тигров в Камбодже, он работает во Всемирном фонде дикой природы. Я уверен, что они исследуют львов в Африке, я уверен, что есть кто-то, кто зарабатывает этим на жизнь. Я уверен, что есть люди, которые зарабатывают дизайном плавательных бассейнов, должны быть такие. Я не понимаю, почему ты не можешь быть таким человеком.

И он поднял свой бокал. Его улыбка была почти самодовольной.

«Ему небезразлично, - подумала она. - Ему на самом деле небезразлично». И для нее будто открылась какая-то завеса. Она не ожидала, что он будет заинтересован.

Неотрывно глядя ему в глаза, она немного неприлично затянула паузу. Потом тоже приподняла на миг свой бокал, чтобы сделать глоток.

- Так кем же ты собираешься стать в своей новой жизни?

Он ответил очень медленно и с великим достоинством.

- Я хотел бы стать писателем.

Вот это было совершенно не к месту! Она вдруг ощутила раздражение. Секунду назад она была очарована им. Теперь ей стало скучно. Она не хотела, чтобы он был писателем, ведь ей так нравилось, что он банкир. Писатель был последней стезей, которую она хотела бы, чтобы он избрал. Она заставила себя поднять брови, стараясь выглядеть заинтересованной.

Не замечая гадких мыслей, что роились в ее голове, он вновь перегнулся через стол, чтобы сообщить ей по секрету.

- … всю свою жизнь я мечтал быть писателем, я всегда верил, что стану им. Просто я так ни разу и не собрался написать что-нибудь.

Эдди ощутила внезапное и неостановимое желание его подколоть. Даже в тот момент, когда она произносила свои слова, ей уже было стыдно.

- Тебе не кажется, что многие думают так же? Я имею в виду, разве не все так говорят, да каждый второй считает, что вынашивает гениальное произведение.

- Так говорят.

- Итак, - произнесла она, - и о чем же будет твоё?

- Ну, - начал он осторожно, - я работаю над идеей. Пока я только в начале пути.

Он на мгновение осекся, изучая ее лицо. Должно быть, он взвешивал, говорить ей или нет.

А она в свою очередь боролась с соблазном сказать: «Не надо, мне кажется, ты не должен этого делать».

Но было слишком поздно.

- Ладно, я скажу тебе.

Он сложил на столе перед собой свою салфетку, проводя ладонью по ее поверхности, чтобы разгладить складки.

- Это будет история одного парня. Он американец, естественно, как я, из Нью-Джерси.

Эдди отчаянно боролась за то, чтобы контролировать свое лицо.

- Когда начинается книга, он только приезжает в Ирландию, на родину своих предков. Он предпринял это путешествие, чтобы раскрыть себя, он ищет историю своей семьи.

Говоря это, он водил рукой по поверхности салфетки, периодически бросая взгляды на Эдди.

- Вот о чем я много думал в последнее время. В жизни всегда приходит момент, когда тебе нужно узнать свою историю, прежде чем ты сможешь двигаться дальше.

Ей пришлось сдержаться, чтобы не вытаращить глаза.

Он сложил салфетку так, словно это была книга, и захлопнул ее.


- Как бы то ни было. Едва приехав в Ирландию, он встречает красивую ирландскую девушку. Милую, запутавшуюся в себе ирландскую девушку. И безумно в нее влюбляется.

Вот теперь Эдди вновь резко обрела интерес. Оказывается, он умнее, чем она ожидала.

Она улыбнулась: «Думаю, я уже вижу, к чему все идет».

Он приложил указательный палец ко рту, жестом заставляя ее молчать.

- Он встречает эту девушку. И прямо сразу понимает, что именно она - женщина всей его жизни.

Эдди вскинула голову, понимающе улыбаясь.

- Он просто пытается затащить ее в постель.

Но Бруно поднял руку вверх, чтобы заставить ее замолчать, священнеческим жестом, словно собирался побрызгать на нее святой водой.

- Ты говоришь слишком приземленно, не нужно все опошлять. Я толкую о великой любви.

Эдди покачала головой, прерывая его.

- У них нет будущего. Он иностранец - вернется домой и напрочь забудет о ней.

- Откуда ты знаешь? Откуда тебе знать, как все закончится?

Она с ужасом обнаружила, что сердце ее трепещет в груди. Она старалась придать своему голосу оттенок легкомысленности.

- Почему бы тебе не сказать, как все это закончится, ведь ты же писатель?

-Я не могу, - сказал он и сконфуженно покачал головой.

- Я пока что не знаю, как все закончится. А даже если бы и знал, то ни за что бы не сказал тебе. Хороший писатель никогда бы не раскрыл концовки своей книги.

В конце вечера, официанты отодвинули столы поближе к стенам и все поднялись танцевать. Гарри Белафонте, «Остров под солнцем», они танцевали и подпевали себе, это было странно, но вокруг церило веселье. Словно каждый оставил за дверью свои неприятности, и в мире не осталось ничего, о чем нужно было бы беспокоиться.

«Если кризис именно таков, то подайте его сюда», - думала Эдди. Но она не верно читала знаки. То, что происходило, не было кризисом, а было лишь затишьем, что приходит перед бурей. Приостановкой реальности в отправной точке.


- Это не похоже на обычный субботний вечер в Дублине, - кричала она Бруно. Ее лицо выражало удивление. Такого раньше не происходило, и это было очень необычно.

- У тебя создасться о нас обманчивое впечатление, - прокричала она ему в ухо, не уверенная, расслышит ли он ее. - Мы совершенно не такие.

Впоследствии Бруно будет часто возвращаться в мыслях к той ночи, когда они танцевали среди незнакомцев в ресторанчике «У Дэнни» в предрассветные часы. Он будет вспоминать ночь, и в голове его всегда будет вставать образ музыкантов, играющих на палубе тонущего Титаника.

Впоследствии люди будут спорить о точном моменте, когда пузырь и в самом деле лопнул. По мнению некоторых, это было банкротство завода «Ватерфорд Кристал»12, они скажут, что поняли, что все кончено в ту минуту, когда услышали, что «Ватерфорд Кристал» больше нет. Другие вспомнятт «Делл»13, они будут говорить, что новость о том, что «Дэлл» выходит из игры, прозвучала погребальным звоном. Какой-то парень прозвонил на радиостанцию, чтобы рас сказать, что на его апельсиновом дереве только что вырос лимон.


Но в тот день, когда Эдди и Бруно впервые встретились, когда они пошли на свое первое свидание, все было еще только впереди. Знаки присутствовали во всем, но никто не хотел замечать их. Каждый день приходили репортажи о потерях работы, падении цен на жилье, разорившихся банках. Все твердили, что это неизбежно, но пока просто не верили в это.

В те недели, когда все только и делали, что оголтело готовились к Рождеству, уже ощущалось неотвратимое приближение локомотива. Вы уже можете видеть огни, можете слышать свистящий звук который он издает, двигаясь по направлению к вам. Но все еще вы стоите на рельсах и размышляете, точно ли поезд проедет именно здесь, а может, он остановится, так и не доехав до вас, или свернет на запасной путь и промчится мимо.


До того, как он на самом деле придет и задавит вас, всегда остается некая толика надежды.


Глава 14


С самого начала это был настоящий роман.

Они много целовались, почти не расцепляли рук. А сколько бесконечных разговоров! И смеха, Боже, как же они хохотали! И все это было так невинно, словно школьная любовь. Если бы вы увидели их вместе в ту первую неделю, этих двоих и Лолу, то вы бы подумали, что они семья. Когда они двигались, то шли в ногу. Они выглядели так, словно всегда были вместе.

Каждую ночь они засыпали, переплетаясь телами, а, просыпаясь утром, обнаруживали, что все еще лежат, запутавшись в единый клубок. Никто не пытался притвориться, что дело лишь в сексе.

Они свободно обсуждали самые замысловатые темы, которые в иных отношениях стали бы настоящим минным полем. Здесь они могли открыто говорить о чем угодно.

- Ты когда-нибудь была беременна? - спросил он ее.

Даже по прошествии времени Эдди считала, что он не мог придумать более необычного вопроса. Но все же это принципиально, если ты хочешь понять женщину.

Третья ночь вместе, ночь на воскресенье, они остались дома, чтобы подлечить свое похмелье. Зажгли газовый камин и устроились в обнимку на софе. Телевизор был включен, но они лишь смотрели его в пол-глаза. Кино о беременном детективе. Оба уже видели его раньше.

- Ты когда-нибудь была беременна? - спросил он. Так просто, как человека спрашивают, был ли он когда-нибудь во Франции.

- Да, - просто ответила Эдди, не отрывая взгляда от телевизора. Она чувствовала всю неестественность своей позы - одна нога уперлась в софу, другая подвернута. Она ощущала, что должна оставаться неподвижной, словно какое-то опасное животное только что проникло в комнату.

- Детей нет?

- Детей нет.

- И у меня, - сказал он. - Нет детей.

Этим он закрыл тему.

Эдди тоже могла оставить все как есть, но ей этого не хотелось.

- Это не то, о чем ты думаешь, - сказала она, медленно поворачиваясь к нему лицом.

- Я ничего не думаю.

- У меня была внематочная. Ты знаешь, что это такое?

- Типа того, - сказал он, имея ввиду: «нет».

- Это когда ребенок застревает в трубе. Последствия всегда самые дурные. - Она сделала глубокий вдох и выпалила. - Возможно, я никогда не смогу иметь детей.

Она старалась, чтобы это прозвучало так, словно не имело для нее большого значения, словно никак не было связано с ним. Но он так посмотрел на нее в ответ на эти слова, что ей захотелось зарыдать.

Эдди резко отвернулась. Глядя в телевизор, она моргала, чтобы избавиться от слез. Она так долго держала это в себе, твердила себе, что нет тут ничего особенного. Ведь она даже не нашла того, с кем бы ей хотелось иметь детей, говорила она себе. Но теперь, когда она произнесла эти слова вслух, теперь, когда она видела его реакцию, неожиданно она обнаружила, как много это значит.

Вот откуда берется боль, она была уверена в этом.

Дело в том, что теперь она уже должна была бы иметь ребенка. Если следовать природному порядку вещей, у нее уже должно было быть шестеро детей. Боль в спине, спазмы и раздутый живот, она чувствовала, в чем причина всего этого, ощущала, что что-то в ней закупорилось. Она покопалась в интернете и нашла кучу слов, о существовании которых раньше и не догадывалась. Такие отвратительные слова как фиброз и эндометриоз, мерзкое слово «кисты». Конечно, она слышала о кистах и раньше, но понятия не имела, что они такое. Погуглив это слово, она нашла именно то, что и предполагала. Отвратительная, наполненная жидкостью гадость. Она не могла даже думать об этом, ей была невыносима мысль, что одна из этих штук плавает внутри нее.

«У меня внутри клубок грязной требухи», - вот что она сказала Делле, вот как она описала свою догадку. И Дэлла проявила к ней некоторое участие. «Может, тебе с этим стоит к кому-нибудь сходить», - сказала она. «Нет-нет», - ответила Эдди: «Я знаю, почему так, это потому, что я так и не завела детей. Я пошла против природы, вот в чем дело».

После самодиагностики началось самолечение. Плаванье помогало, также как и пешие прогулки. Она пробовала акупунктуру, ходила на странный массаж шиацу, принимала много витаминных добавок. Она организовала себя режим приема масла примулы вечерней, масла седмичника, кальция и мультивитаминов. Она пила клюквенный сок. Она принимала Солпадеин, много Солпадеина. Нурофен тоже если нужно, их можно совмещать без вреда для организма, так говорилось в интернете.

В больнице ей сказали, что нужно придти повтороно и сдать анализ, сделать какую-то артроскопическую хирургическую процедуру минимального вмешательства. Ей сказали подождать шесть месяцев, а потом записаться на прием. Но она так и не сделала этого. В глубине души она и так все знала. И долгое время она на самом деле не была против, Эдди верила в судьбу. Она считала, что если тебе что-то предначертано, оно не пройдет мимо тебя. Глядя на жизнь Дэллы, Эдди вовсе не была уверена, что хотела для себя именно этого, а потому убедила сама себя, что она вовсе не возражает против сложившегося порядка вещей.

Удивительно, как человек умудряется устраняться от некоторых тем. Мы доказываем себе что-то тем или иным способом, умудряясь быть крайне убедительными. До того момента, пока, наконец, не осознаем, что вовсе не убедили себя.

Эдди обожала детей Дэллы, она любила их так, словно они были ее собственными. Она знала, когда у них дни рождения. Хранила их фотографии в своем телефоне.

Для них она была скорее старшей сестрой, чем тетей. Она водила их в магазины одежды, позволяя покупать все, что бы им ни приглянулось. Когда она брала их купаться, то всегда угощала после горячим шоколадом. Она приглашала их в гости с ночевкой, и они смотрели телевизор вместе на софе и бросали поп-корн собаке.

Ей нравились передачи, которые любили они. Ей нравились «Симпсоны», ей даже нравились «Друзья».

- Я Рейчел, - говорила Стелла.

- Нет, это я Рейчел! - кричала Тесс.


«Почему им всем так хочется быть Рейчел», - удивлялась Эдди. «Я не хочу быть Рейчел, если бы я могла бы быть кем-нибудь, я была бы Фиби. Вот он - признак взросления, - думала она, - тебе больше не хочется быть Рейчел, тебе хочется быть Фиби». Но Эдди знала, что Дэлла права, она, конечно же, Моника.

Дети сыплют словечками, которых нахватались от телевизора. «Обожемой, какая хрень», - говорят они. Дэллу они зовут «Мам». И говорят «Полный бак», когда наелись.

Дэлла винит в этом Эдди. «Ты поощряешь их смотреть всякую лабуду, - говорит она. - А потом уходишь. А у меня потом уши вянут от их лексикона».

То, что женщина остается бездетной, меняет ее. Вот что Эдди поняла, она больше не может быть прежней. Несколько лет назад все ее мысли были лишь о ребенке, она мечтала быть беременной, а когда видела беременных женщин, страстно желала, чтобы это была она. Она думала лишь о новорожденном, о его запахе. О том, как она будет держать крошечного человечка на руках и смотреть, как он засыпает, класть его в люльку, целовать его на ночь и стоять в темноте, слушая его дыхание.

Эдди в самом деле больше не думает обо всем этом. Может, потому что теперь опять одинока, может потому, что теряет надежду когда-нибуть вновь не быть одинокой. Может потому, что девочки Дэллы растут и они больше не младенцы, теперь они просто люди. Эдди наслаждается их компанией, ей нравится проводить с ними время. Ее собственная жизнь в сравнении с их кажется очень тихой.

- Тебе нужно подумать о будущем, - говорит Дэлла. - Нет ничего хорошего в том, чтобы иметь детей, - говорит она. - Да, это ад. Но это инвестиция в будущее, ты должна поверить, что потом без этого будет хуже.

Сколько раз они говорили об этом? Дэлла знала в этом толк, у нее все было обдумано.

- Мне нравится, когда вокруг меня люди, - говорила она. - Если у тебя достаточно детей, хочешь не хочешь, вокруг все время будут люди. Даже если это их жутковатые парни или их отвратительные мужья или их любовницы-лесбиянки. Люди будут входить в твой дом и выходить из него. В противном случае были бы просто я и Саймон. И я не могу себе представить, как такое вообще могло бы существовать.

И снова все та же пластинка.

- Вокруг нас было недостаточно людей. Когда мы росли, в доме было слишком тихо. Я хочу, чтобы вокруг меня толпились люди.

Она так ясно видит свое будущее. Она часто говорит об этом.

- Когда они станут подростками, - говорит она. - Я вернусь на работу. Я устроюсь на работу и буду пахать как ломовая лошадь. Саймон справится с их бушующими гормонами. В конце-концов, он врач и должен быть достаточно квалифицирован, чтобы разобратсья с этим.

Эдди кажется странным тот план, который придумала ее сестра. То, как у нее все проработано.

- Мы купим домик во Франции, - говорит Дэлла. - Когда девочки станут старше, я планирую купить дом во Франции и буду уезжать туда на все лето, а Саймону придется мотаться туда-сюда. Девочки смогут выучить французский, а я буду сидеть в саду и читать.

Она уже очень четко видела эту картину в своей голове.

- Где ты видишь себя через десять лет? - спрашивает она Эдди. - Что ты видишь себя делающей?

- Господи, Дэлл, да я не знаю, где вижу себя через десять дней. - Эдди уходит от темы.

Но она и сама об этом волнуется. Оставшись наедине с собой, она переживает по этому поводу. Она старается представить себя пятидесятилетней, он не может разглядеть. Она просто-напросто ничего не видит.

И это пугает ее.

Позже, Бруно вернулся к этому разговору. Они лежали в постели, Эдди уткнулась лицом в горячую ямочку между его плечом и шеей. Она почти уже провалилась в сон, когда он задал ей этот вопрос.

- Когда это случилось, та история с ребенком?

- В конце прошлого года.

- Так что ребенок уж мог бы родиться. Если бы он выжил, ребенок был бы сейчас здесь.

Он произнес это так просто.

Она не могла заставить себя ответить, слова не выходили наружу. И прежде чем она успела понять, что происходит, она уже плакала, из глаз ее лились тихие слезы. Она плакала в его плечо, слезы сливались в липкие лужицы на его коже.

Он ничего не сказал. Просто прижал ее ближе к себе, и склонил лицо, чтобы прижиматься губами к ее макушке, пока она рыдала. Он позволил ей плакать долго-долго, а когда она все выплакала, то почувствовала себя смертельно уставшей. Эдди казалось, что все ее тело налилось свинцом, но впервые за большую часть года, в голове у нее было светло.

Она никогда не могла даже представить, что кто-то будет так заботиться о ней. Что кто-то может разгадать ее мысли и разделить с ней самые сокровенные тайны. Это ее потрясло. Впервые с тех пор как умерла ее мама, у Эдди появилось ощущение, что она не одна.


Глава 15


В самом деле, ее не слишком часто обсуждали, маму Эдди. Конечно, все эти годы не обошлись без воспоминаний о ней, конечно, ее упоминали. «Твоя мать смогла бы сделать это гораздо лучше, чем я, - обычно говорил Хью, с трудом пришивая оторванную пуговицу к школьной блузке. - Твоя мать была великой мастерицей в плане шитья».

Или когда кто-то из них сражался с домашней работой по математике. «Это в тебе проявляются гены матери, - ворчал он. - У меня никогда не возникало проблем с математикой, когда я был подростком».

Но он никогда не предавался при них воспоминаниям о ней, никогда не рассказывал о ней никаких историй. А потому Эдди и Дэлла ничего не знали о том, каким человеком она была.

Если они вытаскивали старые фотографии, что случалось нечасто, отец обходил ее стороной. Он говорил: «Это я тут слева, это девица, что училась со мной на медицинском. Дай Бог памяти, как же ее звали? Погодите, я сейчас вспомню. Вот тут справа Маура. Ее тут трудно узнать, тогда она выглядела вполне неплохо».

А маму на фотографии он пропускал. Он делал это плавно, даже не упоминая ее, словно ее там не было вовсе. Удивительно странное поведение.

- Вы должны понять, - говорит Маура. - Ваш отец очень необычный человек. Но это не значит, что он не любил ее. Он любил ее как и положено, просто он не знает, что теперь делать с этой любовью.


Маура хорошо его знала, она училась с ним в колледже. Он выбрал хирургию в качестве специализации, она психиатрию. «Безумная, как банка с тараканами, - говорит про нее Хью. - Как любой из этих мозгоправов».

Конечно, она не была тронутой, она в высшей степени здорова. Для Эдди и Дэллы Маура -бесконечный источник мудрости.

«Твоя мать решила выйти за него замуж из-за того, что ей поравилось, как он вытирал пальцы на своих ногах», - вот что поведала им Маура. Она рассказывала девочкам эту историю бесчисленное множество раз в течение многих лет. Они никогда не уставали слушать ее.

- Однажды все мы пошли купаться, был славный летний день, экзамены уже сданы. Мы выехали на Портмарнок-Стрэнд. И твой отец после купания уселся на берегу и аккуратно вытер влагу между пальцами ног. Твоя мать очень впечатлилась этим, она всегда говорила, что именно в тот момент она решила выйти за него. Она поняла, что он всегда все будет делать должным образом.

Теперь Эдди ждала подобного знака от Бруно, она надеялась, что наступит момент озарения.

Она не знала точно, легче или тяжелее оттого, что он иностранец. Ей сложновато разбирать его произношение, ей не нравится то, как он проговаривает слова. То, как он говорит «Кар-рибский» - это не хорошо. Но это едва ли можно назвать принципиальным недостатком, за такое точно не казнят.

С другой стороны, он красноречив. Она начинает отмечать это. Он не заикается и не запинается, а аккуратно подбирает слова. Он точен в своем использовании языка, и ей это нравится. Он заботится о том, чтобы найти правильное слово.

- В Обаме есть некое изящество, - говорит он. - Это мое любимое качество в человеке. Все лучшие люди обладают определенным изяществом.

Теперь Эдди начинает казаться, что в Бруно тоже есть изящество. В том, как он слегка наклоняется вперед при ходьбе, как он шаркает ногами словно подросток. Его голова слишком велика для его тела, но его движения полны достоинства, в его поведении сквозит порядочность. Еще ей импонирует его обходительность - то, как он ведет себя, когда они переходят через дорогу - пропускает ее чуть вперед и держит руку за ее спиной. Эдди видит изящество в том, как он говорит, как неторопливо его предложения сливаются в журчащий ручеек речи. Но самое приятное в общении с ним, это то, как он слушает, слегка склонив голову.

Неужели это и есть те знаки, которые она ищет? Эдди не знает, она не доверяет своим собственным выводам.

- Первое впечатление, - прищурилась Дэлла.

- Слушай, давай только не начинай вот это!

- Да ладно, просто скажи мне первое, что пришло тебе в голову!

- Сомневаюсь я, что стоит тебе говорить - ты будешь относиться к нему предвзято.

- Да не будет такого! Первое впечатление есть первое впечатление.

Эдди делала чай. Она наполнила две кружки кипятком и утопила в них чайные пакетики, макая их вверх-вниз за ниточки. От чашек поднимались густые облака пара, пропитанного запахом перечной мяты. Дэлла перегнулась через стол. На ней была белая футболка в обтяжку, на груди которой было написано жирными черными буквами: «Я-то откуда знаю?»

- Что за забавная маечка? - спросила Эдди.

- Да заказала через интернет. Теперь мне хоть не приходится все время повторять это. А то они меня вечно заваливают такими вопросиками - черт ногу сломит.

И Дэлла нетерпеливо вернулась к предыдущей теме их разговора.

- Да хватит уже, - сказала она. - Первое впечатление, давай, выкладывай.

- Хорошо, хорошо. Я подумала «Сговор остолопов14», вот что всплыло в голове. Я подумала, что он выглядит как персонаж «Сговора остолопов». Обещай, что не расскажешь ему.

Дэлла вскрикнула и всплеснула руками, звучно хлопнув себя по бедрам.

- Ох, Господи, Эд, ты уверена в том, что делаешь? Ох, теперь я не могу дождаться встречи с ним.

Она уже потирала руки, вся эта история стала для нее развлечением.

- «Сговор остолопов»! У парня из «Сговора остолопов» разве не должно быть каких-то особых потребностей или еще чего-нибудь? Не могу поверить, что ты спишь с персонажем «Сговора остолопов».

- Да он не персонаж «Сговора остолопов»! Это было всего лишь мое первое впечатление. Все из-за шляпы. Ты знаешь, на нем была надета одна из тех шляп с наушниками, как ты их там называешь? И борода, конечно, борода показалась немного отталкивающей. Но на самом деле он не похож на персонажа «Сговора остолопов», он довольно приятный внешне. Теперь, когда мы сошлись близко, он мне больше напоминает Джорджа Клуни.

- Ох, Господи, я и забыла о бороде!

Эдди отчаянно защищала его, она чувствовала, что разговор о нем в подобном тоне отдает предательством.

- Он не всегда носил бороду, это не его отличительная черта, просто сейчас он не бреется. На самом деле она мне кажется довольно милой, привлекает внимание к его глазам. У него приятные глаза.


На лбу Дэллы появились морщины - она размышляла.

- Не могу вспомнить, целовала ли я когда-нибудь бородатого мужчину. Слушай, ну я точно должна была целоваться с бородатым мужчиной… без сомнения я целовалась с бородатым мужчиной. - Все ее лицо от раздумий превратилось в сморщенное яблочко.

Эдди дула на чай, стараясь его остудить.

- Мне немного подумалось, что я целую ёжика. Только в хорошем смысле.

- Интересно, удасться ли мне убедить Саймона Шеридана отрастить бороду.

Дэлла отхлебывала чай маленькими глоточками, ее губы немного морщились, когда она прикасалась ими к чашке.

- А Хью как его оценил?

Эдди закрыла лицо ладонями.

- Я пока не смогла заставить себя познакомить их.

- До сих пор?

- Да знаю я, знаю…

Украдкой она подглядывала за Дэллой сквозь пальцы, а голос ее звучал глухо из-за сложенных чашечкой ладоней.

- Я боюсь, что он все испортит. Боюсь, что он начнет говорить о нем всякие гадости и все испортит. Я не должна их знакомить, ведь правда?!

Когда Эдди отняла руки, на ее лице было жалобное выражение.

Дэлла качала головой.

- Я не тот человек, которого нужно спрашивать. Я не думаю, что ты должна делать что-то, чего не желаешь.

- Дэлла, - произнесла Эдди взволнованно, - я думаю, что все может сложиться хорошо.

Дэлла в ответ лишь приподняла бровь.

- Я знаю, о чем ты думаешь, - сказала Эдди. - Но я в самом деле думаю, что на этот раз, возможно, встретила хорошего человека.


Эдди ожидала, что Дэлла обрушит на нее резкую обличительную речь. Она ожесточала себя, понимая, что Дэлла сейчас начнет по пунктам его анализировать. Эдди ожидала, что сестра может вдруг принизить его в ее глазах. Но к ее удивлению, Дэлла не стала этого делать.

Все что она сказала: «Я надеюсь на это, Эд, искренне надеюсь».

Но на самом деле она думала: «Я поверю, когда увижу его».


- Это твоя сестра? Девочка, закрывшая лицо руками?

Он стоял перед ванной комнатой, разглядывая фотографию в рамке на стене. Снимок висел здесь так долго, что Эдди уже не замечала его, она уже несколько недель по десять раз на дню ходила мимо, не обращая на него внимания.

Она подошла сзади и положила подбородок на его плечо. Яркая фотография была обрамлена багетной рамкой, но под стекло каким-то непонятным образом попала вода и теперь картонное паспарту покрылась некрасивыми пятнами.

Вам наверняка доводилось видеть такое фото, вы видели сотни таких же. Маленькая девочка в летнем платьице стоит на пляже, зажав в ручке стаканчик мороженого. Позади нее на камнях сидит ее сестра. Это первый теплый день лета.

Эдди рассматривала фотографию, силясь вспомнить.

- Я не знаю, когда это снято. Одна из немногих фотографий, сделанных после смерти мамы, где мы вдвоем. Ведь именно мама обычно снимала.

- Ты тут так похожа на себя! Ты совсем не изменилась. Сколько лет тебе было тогда?

Как раз это Эдди и пыталась сообразить. Сколько ей могло быть? Восемь, может девять?


На ней надето желтое хлопковое платье с белыми маргаритками. Вообще-то к платью еще полагался шарфик в тон, но на фото его нет, должно быть, где-то затерялся. Маленькая Эдди бредет по мелководью на Сендимаунт-Стрэнд, как раз перед домом, элегантным жестом поддерживая свое платье, чтобы его не замочило брызгами, и даже слепой бы увидел, что малышка на этой фотографии счастлива, словно весь мир принадлежит ей одной.

В эти дни Эдди ощущает себя ближе к той маленькой девочке, чем во все предыдущие годы. Она может слышать, как вода плещет вокруг ее лодыжек. Она вспоминает ощущение промокших трусиков, в которые она написала. Обжигающее чувство и струйки соленой воды там, где внутренние поверхности бедер сходятся вместе. Она помнит, как мокрый шов платья прилипает к икрам, ощущает необычайный вкус ванильного мороженного и то, как рожок становится влажным от сбегающих по нему капелек. Она с удивлением вспоминает, какое это счастье - быть предоставленной самой себе.



- Я люблю тебя на этой фотографии.

Он сообщил это самым счастливым, легчайшим и простейшим тоном, который только можно представить. Потом отправился в ваную, закрывая за собой дверь.

А Эдди осталась стоять в холле, с усмешкой на лице.

Она знала, что он имел под этим ввиду, она разгадала истинный смысл. Но это был первый раз, когда мужчина сказал, что любит ее, в каком бы то ни было контексте.

Это фото, там, где она была в желтом платье, было сделано в день похорон ее матери. Эдди не знала этого, но Дэлла знала, она помнила. Иногда Дэлле казалось, что она помнит все. И эти воспоминания были ее проклятием.


Тогда не было принято брать детей на похороны, это считалось неуместным. Так что за девочками присматривала соседка, с которой они были едва знакомы. Она повела их на пляж. Самое яркое воспоминание того дня, сохранившееся у Дэллы - это ощущение бешенства из-за того, что ей не позволили быть на похоронах. Она не помнит, чтобы горевала от того, что умерла ее мать, но помнит, как сильно хотела быть на похоронах.

Она помнит, как дулась на весь мир. Как им купили мороженое, а она отказалась его есть, хотя очень хотела. Помнит, где она сидела, когда были сделаны фотографии. Она устроилась позади на камнях, глядя, как Эдди играет с соседскими детьми на мелководье. Когда соседка попыталась сфотографировать ее, она прикрыла лицо руками.

Эта соседка, Дэлла так никогда и не смогла вспомнить ее имени. Наверное, она желала только лучшего, взяв их на пляж. Но Дэлла удивляется теперь, чем она руководствовалась, когда наводила на них объектив фотоаппарата? Она хотела, чтобы снимки напоминали девочкам о дне похорон их матери? Или просто щелкала, потому что захватила с собой камеру, потому что был солнечный день и две славные маленькие девочки в красивых платьицах играли на пляже. Дэлла хотела бы знать.

Она читатель. Она всегда выискивает историю.


Глава 16


Бруно начал работать над своим генеалогическим древом.

На бумаге оно выглядело зимним деревом - голые ветви оканчивались пустыми белыми рамками - на нем пока не было листьев, в нем не было жизни. Лишь с левой стороны, у самого края, пробивался слабый росточек. Начиная от своего деда, Бруно выстроил систему прямых линий и четких рамочек, струящихся вниз через поколения. Внутри рамочек маленькими аккуратными буквами он вписал имена отца и матери, своих сестер и их разнообразных мужей. Всех своих племянниц и племянников. Под именами он отметил год рождения каждого и, где это было уместно, год смерти. В случае своего отца он включил еще и год, в который тот эмигрировал. И для тети Норы тоже, она последовала за братом два года спустя. Родилась в 1926, написал он под именем Норы. Эмигрировала в 1950. Умерла в 1990.

Его захлеснули эмоции при виде истории семьи, выплеснутой на бумагу.

- Я из рода пионеров! - Сказал он Эдди. - И очень горжусь этим.

- О, Господи, - пробормотала она измученным тоном, заглядывая ему через плечо и обводя взглядом его труд. - Это напоминает мне те романы, на первых страницах которых напечатано семейное дерево. И приходится постоянно пролистывать на начало, чтобы уточнить, кто есть кто. Я всегда сдавалась, когда история становилась слишком запутанной.

Эдди оказалась абсолютно бесполезна в деле составления дерева. Она даже не знала имени своего деда.

- Он был судовым врачом, я полагаю. Не могу сказать точно, встречалась ли я когда-нибудь с ним!

- Но ты должна знать его имя?

- Он должен был быть Мерфи, так ведь? Какой-нибудь Мерфи, я полагаю.

Так что Бруно вывел на бумаге фамилию Мерфи, а рядом поставил вопросительный знак.

- Мы могли бы спросить твоего отца, уж он-то обязательно должен знать.

При мысли об этом Эдди прищурилась.

- Обычно он не слишком стремится говорить о прошлом. Я не уверена, разумно ли поднимать при нем эти темы.

- Да мне нужно узнать всего несколько имен, - сказал Бруно упрямо. - Если я добуду имена, то смогу от них оттолкнуться.

- Я всенепременно спрошу, - сказала Эдди. - Но я бы не стала слишком рассчитывать на него.

Только теперь до Бруно дошло, что он приехал неподготовленным.

Он должен был провести должную предварительную работу. Прежде чем покинуть Нью-Йорк, ему нужно было опросить своих сестер, он должен был собрать их всех вокруг стола и покопаться в их памяти. Но Бруно, конечно, этого не сделал, он даже не догадался сделать это. Он почему-то думал, что его исследование начнется в момент, когда он ступит на землю предков.

- Я всегда советую начать со старых семейных историй, - сказал специалист по генеалогии в Национальной Библиотеке. - Удивительно, что могут припомнить люди, лишь начав думать об этом. Если как следует покопаться в собственной памяти, можно обнаружить, что ты уже имеешь хотя бы общее представление об истории семьи.

Невысокий человечек в прекрасно отглаженной рубашке, специалист по генеалогии радушно приветствовал Бруно, словно тот был его старинным приятелем. Он жестом пригласил его сесть за большой стол в комнате, расположенной на срединном пролете широкой лестницы. Вокруг них царила обычная для библиотеки тишина, но собеседник Бруно не понижал голос, двигаясь сквозь тишину, словно не замечая ее. Как врач в больничной палате, спешащий по своим делам.

- Любой маленький отрывочек, что придет в голову, - вещал он. - Они все как золотая пыль. Факты, которые ваш отец, возможно, упоминал в разговорах о своей семье. Может быть, он говорил, чем занимался его дед, или откуда родом его бабушка, что-то подобное. Если вы сможете соединить их вместе, то обнаружите, что одна ниточка тянет за собой другую.

Бруно тщательно все помечал. Он специально привез с собой переплетенный в кожу блокнот. И сегодня он впервые его использовал.

- Когда вы создадите схематичную основу, можно будет начинать вписывать факты.

Рождения, браки, смерти. Конечно, если вы знаете даты, вам придется легче. В какие годы эммигрировал ваш предок?

- В конце сороковых, - ответил он.

- Если он был католиком, вам стоит посмотреть в церковных записях. Гражданская регистрация не проводилась здесь до 1864…

Бруно прервал его: «Девятьсот сороковые. Мой отец уехал в тысяча девятьсот сороковых годах».

Генеалог выглядел удивленным.

- Я уверен, что местное старшее поколение еще помнит его, - сказал он. - Если так, то вы можете отталкиваться от их воспоминаний.

В голове Бруно неожиданно всплыла картинка из прошлого. Воспоминание было столь туманным, что он боялся, как бы оно не рассеялось как дым, прежде чем он сможет ухватить его, не улетучилось, как обрывок песни, услышанный через открытое окно проезжающей машины.

Он вспоминает себя красящим чье-то крыльцо. Он окунает кисточку в жестянку, обтирая ее о внутренний обод, чтобы убрать излишки, ведь в противном случае останутся капли. Он пользуется не слишком хорошей кистью. Время от времени ему приходится делать перерыв, чтобы обобрать щетинки с еще влажной окрашенной поверхности. После того, как он сделает это, нужно наносить на этот участок еще один мазок, чтобы слой краски опять стал ровным. Он помнит, как старается сделать так, чтобы все было ровным. Ведь позже должен придти отец, чтобы проверить его работу.

В следующий миг перед ним уже стоит его сестра. Она говорит, что он должен пойти домой. «Наша бабушка умерла. Отец сказал, что мы должны пойти в церковь, чтобы помолиться за нее». Какой же это мог быть год? 1972, предположил Бруно, это должно было быть первое лето, когда он работал на отца. Он записал дату в своем блокноте, поставив после нее вопросительный знак.

Генеалог все еще продолжал говорить и Бруно выдернул себя из воспоминаний, возвращаясь в настоящее.

- У вас есть с собой какие-нибудь старые семейные фотографии? Фотографии в этом деле бесценны, особенно если они подписаны. Часто люди имеют привычку писать имена на задней стороне карточки, это то золотое дно, которое вы ищете!

Бруно вытащил фотографию из своего блокнота и передал ее через стол.

Его отец стоял в центре снимка, глядя в камеру. Его сестра Нора примостилась рядом с ним. На фото были еще три женщины. Две из них расположились неподалеку от отца Бруно, третья позади Норы. Все они обнимали друг друга за талии, возможно, их попросили так сделать, чтобы они поместились в кадр. Женщины были одеты в летние платья, на лицах застыло торжественное выражение. Можно было понять, что фотографироваться не было для них привычным делом. Между ними отмечалось сильное семейное сходство - одни и те же светлые глаза, одно и то же честное круглое лицо. Они все приняли одну и ту же неловкую позу, застенчиво ссутулившись.

Специалист по генеалогии даже не взглянул на фото. Он сразу же перевернул ее и изучил обратную сторону.

Кто-то подписал дату на обратной стороне. Аккуратные цифры, выведеные голубыми водными чернилами, поблекшими от времени. Бруно размышлял, кто же мог подписать снимок. Здорово было бы, если бы он еще и догадался написать имена, но, увы!

Скорее всего, это были кузины отца. Это все, что знал Бруно. Семейство кузин. Одна из них должна была быть матерью Хью, но Бруно не был точно уверен, какая из них.

- Китти была красавицей, - вот что обычно говорила Нора. - Самая красивай из всей семьи. За ней все мальчишки бегали.

И это, в свою очередь, напомнило ему старую песню, которую обычно распевал отец. «Она красотка, она конфетка, самая милая в Белфасте детка». Бруно всегда казалось, что именно Китти была девушкой из этой песни. Но вглядываясь в фотографию сейчас, он не мог представить себе, которой из них она могла бы быть, ведь насколько он мог судить, они все были прелестными женщинами.

- Предлагаю вам записать все, что вы сможете вспомнить, - говорил генеалог, отдавая фотографию обратно. - Запишите все и затем вытащите зерна истины.

Бруно покинул благолепную тишину библиотеки и на него обрушился невообразимый гвалт.

Снаружи толпились люди, шел какой-то митинг. Толпа перед зданием парламента росла, высыпая с тротуара на проезжую часть. Бруно просто стоял и глазел, когда кто-то подошел и сунул ему в руки листовку. Он глянул вниз, чтобы прочитать, что там написано. «НЕТ БАНКОВСКОЙ САНАЦИИ!» Список вопросов, напечатанный более мелким шрифтом: «Почему мы должны платить за десятилетия скупости? Разве за это умирали наши отцы?»

Бруно вновь посмотрел вокруг себя.

Некоторые из протестующих держали в руках плакаты. Все они несли на себе одно и то же послание. Царила на удивление дружелюбная атмосфера, протестующие собирались в маленькие кучки, непринужденно болтая. Некоторые из них говорили что-то полицейским, охраняющим ворота.

Проезжающие автомобилисты приветственно гудели. Женщина с портфелем прошла сквозь толпу и люди расступались, чтобы пропустить ее. Она проскользнула в здание через боковой вход.

Бруно вновь вернулся к реальности. Он понял, он все еще стоит на месте, сжимая в руке листовку. Голова немного кружилась от шума уличного движения и густого воздуха, и он чувствовал себя так, словно был пьян. Заметив гостиницу на другой стороне улицы, Бруно бросился к ней. Протолкнувшись сквозь двери, он рухнул в кресло в лобби-баре. Заказав кофе и сендвич с ветчиной, он вытащил блокнот из рюкзака и положил его на столе перед собой

В голове роилось столько мыслей, что он никак не мог их упорядочить. Он боялся, что растеряет их, если не запишет. Но он не мог сейчас просто взять ручку и записать обрушившийся на него поток воспомининий, рука не успевала за мыслью.

Обрывки разговоров, разобщенные фразы, Бруно был совершенно уверен, что помнит их слово в слово. Уникальный речевой оборот его отца, который Бруно никогда бы не смог повторить относительно к себе.

«Отойди от меня сатана и погнали», - вот что его отец обычно говорил каждый раз, когда отвинчивал пробку у бутылки с виски. Не то чтобы он делал это часто, он был осторожным выпивохой. Но он получал огромное удовольствие от питься, он вообще получал удовольствие от всего, что делал. Его кудахчущий смех до сих пор звучит в ушах Бруно. «Отойди от меня и погнали».

Мать неодобрительно вздыхала, но отца это еще больше раззадоривало. «Расслабься, женщина, - говорил он. - Иди сюда и сядь на мое колено, ради Бога. В этом доме меня мало уважают!

И он усаживал жену себе на колени. Та извивалась, чтобы освободиться, а девочки повизгивали от хохота.

Он был невероятным, отец Бруно. Большой человек, заполнявший собой их дом. Иногда он мог быть грубым, мог быть неотесанным. Летними вечерами он бродил по заднему двору, расстеггивал молнию и писал на клумбы. «Ох, Патрик!» - Восклицала мать Бруно и щелкала языком в знак неодобрения.

«Куда катится этот мир, - пожимал плечами отец, - если человек не может пописать в собственном саду?! Уверен, что розам от этого только польза». И он вальяжной походкой возвращался на кухню, выгибая ноги, как ковбой, и поддергивая ширинку. В его глазах плясали озорные огоньки, он всегда умел хорошенько подразнить жену.

Тридцать лет прошло с тех пор, как умер его отец, и неожиданно в ушах Бруно вновь раздался его голос, словно он слушал запись, которую раскопал в старом радиоархиве. Ритм голоса его отца, глухой рокот, что выходил вместе со словами из его грудной клетки.

«Он был настоящим мужиком, - вот что его отец обычно говорил о своем отце. - Медведь а не человек». Бруно помнит истории из детства отца, истории о купании в реке во время половодья, истории о том, как он крал апельсины в войну. Они накатывали на Бруно, словно волны, эти истории. Дядюшка, который взял машину в кредит, поездка на пляж в Беттистаун.

Маленькая кузина, которая упала в выгребную яму и утонула.

Бруно записал все эти обрывки. Вывалил их на страницу. У него было чувство, что это только начало. Все эти истории, что рассказывал отец, когда они были детьми, если бы кто-то на прошлой неделе спросил его, Бруно без зазрения совести сказал бы, что забыл о них. Теперь он был поражен, обнаружив, что они все еще с ним.

Три десятилетия отца не было в живых, и вдруг перед Бруно словно открылась дверь в прошлое. Человек, о котором он думал что все забыл, теперь везде был вокруг него.

Бруно бродил вдоль по улице и видел впереди фигуру своего отца. Даже со спины он узнал его - толстая шея, восстающая из воротника рубашки, строгая стрижка, коренастые плечи под тяжелым пальто. Площадь Мэррион, летний вечер и Бруно гонится за человеком, который уже тридцать лет как мертв. Ему пришлось всять себя в руки, чтобы не закричать.

Бруно стоит в баре паба на Сэндимаунт, и бармен наполняет его кружку. Он смотрит на Бруно поверх кранов своими бесцветными голубыми глазами над налитыми румяными щеками, и на какой-то миг Бруно кажется, что тот сейчас назовет его «сынок».

Мой отец был родом отсюда, говорил он себе. Это его люди, и совершенно естественно, что они напоминают мне о нем.

Он ожидал найти здесь совершенно не это. Неожиданно обнаруженная Бруно связь с его отцом и радовала и удивляла его. Всю жизнь Бруно твердили, что он ирландец. Теперь он в первый раз начал понимать, что это значит.

Излишним будет говорить, что Хью не слишком рвался помочь с фотографией.

- Как я и предсказывала, - сказала Эдди, - он не стал откровенничать.

Бруно вздохнул, забирая у нее фотографию и вновь в нее вглядываясь.

- Я предупреждала тебя, он не очень любит говорить о прошлом.

Бруно кивнул. Он находил, что это трудно для его понимания.

- Он сказал мне, кто из них кто.

- Ну ладно, хоть какая-то помощь. - И Бруно вновь вздохнул.

Эдди пододвинулась к нему, прислонившись к его плечу и начала водить пальчиком по фотографии.

- Справа твой отец, это Маргарет, ее все знали как Мэй. Следом за ней Патриция.

Эдди уткнулась подбородком в ямочку его ключицы.

- А вот эта слева, это другая сестра. Мать Хью.

- Твоя бабка, - сказал Бруно.

- Да, - сказала Эдди бесстрастно. - Ее имя было Кэтрин, но они все звали ее Китти.

Она заглянула в фотографию. Она разглядывала лицо своей бабки, но ничего в нем не находила. Со снимка на нее глядела просто незнакомка. В первый раз Эдди охватило любопытство. Это была ее бабушка. У нее ведь, конечно, есть право что-то знать о ней?

- Он упоминал их фамилии?

- А разве не все они были Бойланами?

- Конечно. Но мне еще хочется узнать их фамилии в браке. Если бы я знал фамилии их мужей, то мог бы разыскать их, быть может, кто-то из них еще жив.

- Вряд ли.

- Это возможно. По крайней мере, если бы я знал их фамилии, у меня было бы что-то, с чего можно начать.

- Не уверена, что стоит вновь поднимать эту тему с Хью, мне даже страшновато от того, что он может сказать.

Даже сейчас она могла слышать его голос, грохочущий в ее ушах.

«Что нужно этому типу, копащемуся в прошлом? Я говорил тебе, что он именно для этого приехал сюда, только не говори, что я не предупреждал тебя. Проклятое семейное дерево! Дрова для растопки, вот для чего оно годится, наше семейное дерево».

Бруно, кажется, не схватывал всю безнадежность ситуации.

- Быть может, я сам мог бы спросить его, - с готовностью сказал он. - Если ты не хочешь этим заниматься, я всегда могу спросить сам.

Возможно, если бы она яснее объяснила ему, какова была реакция Хью, он бы не стал настаивать. Ей некого было винить за это, кроме себя. Она постоянно выгораживает своего отца, обеляет, сглаживает тот бред, который он несет.

- Честно, Бруно, я не думаю, что это хорошая мысль.

- Я не понимаю, о чем ты беспокоишься. Я могу быть довольно очаровательным, когда хочу.

- Ох, поверь мне, - сказала Эдди, - я волнуюсь совершенно не о тебе.


Глава 17


Во многих вопросах Бруно и Эдди были в высшей степени несовместимы. Но больше всего разнились их взгляды на то, как нужно проводить утро.

- Неужели все американские мужики так болтливы?

Он просыпался еще до семи, а значит, и она просыпалась еще до семи. Он забрал радио с кухни, перенес в спальню и настроил его на новостную программу «Утренняя Ирландия». Там только и трещали о том, что Колин Пауэлл высказался в поддержку, и Бруно с жадностью выслушивал эти передачи. Каждый раз, когда зачитывали заголовки, он шикал на нее. Да они же уже три раза все это слышали!

- Щ-щ-щ, - сказал он, когда диктор принялся читать восьмичасовой краткий выпуск новостей.

- Да я вообще-то молчала. - Она перевернулась на живот и зарылась лицом в подушку.

- Слушай! Это важно.

«Бывший госсекретарь США Колин Пауэлл поддержал Барака Обаму на президентских выборах. Выступая вчера на канале «Эн-Би-Си» в еженедельном ток-шоу «Встреча с прессой», генерал Пауэлл сказал, что сенатор Обама «преобразовывающаяся личность» и раскритиковал нападки республиканской партии, в которой сам же состоит, во время предвыборной компании. Генерал Пауэлл также отметил, что выдвижение Сары Пэйлин в кандидаты на пост вице-президента заставляет усомниться в проницательности Джона МакКейна».

- Да! - воскликнул Бруно, сжав кулаки.

Эдди пробубнила в подушку: «Это в точности то же самое, что они говорили в половину седьмого. И в семь».

- Знаю, знаю. Просто никак не могу наслушаться. Это очень хорошо для нас, определенно, это просто прекрасно!


Она повернулась на бок.

- Бруно, могу я задать тебе вопрос? Неужели все американские мужики так много болтают по утрам?

- Конечно, а что, ирландские нет?

- Ох, совершенно определенно нет, - сказала она. - Ирландские мужики говорят с женщиной, лишь когда они пьяны. Но никогда по утрам, ни при каких условиях.

Бруно внимательно слушал ее слова, склонив голову на бок.

- Дело в том что, - сказала Эдди. - Я не привыкла к тому, чтобы общаться по утрам. Я нахожу утреннюю болтовню немного странной. Я не имею обыкновения говорить с кем-нибудь, пока не выпью свою чашку кофе.

- Ладно, как насчет того, чтобы я постарался не говорить с тобой, пока ты не выпьешь свой кофе?

Так что с того момента он начал приносить ей ее кофе в спальню, потом сидел там и смотрел, как она садилась на кровати и выпивала ее, а затем спрашивал, закончила ли она, и она говорила «да», а он говорил «отлично, теперь мы можем поговорить».

- Вот что меня удивляло раньше - тебе пятьдеся, а ты все еще одинок. Теперь я знаю.

- Да неужто?

- Тебе разве никто раньше не объяснял, что такое личное пространство?

Но этот вопрос не смутил Бруно. Казалось его невозможно задеть.

- Эй, я живу в Нью-Йорке. Откуда мне знать что-либо о личном пространстве?

- Вот о чем я и толкую. Дело в том что, - сказала она осторожно, - есть некоторые вещи, которые я привыкла делать по утрам. Это прогулка, а затем кофе. Я не говорю ни с кем до того, как не выпью кофе.

- Получается, мы не говорим на прогулке?

- Именно это я и пытаюсь до тебя донести. Ты не идешь на прогулку.

- Ладно, - сказал он охотно. - Я не иду на прогулку.

- Ты не обиделся?

- Я не обиделся.

Похоже, он и в самом деле совершенно не обиделся. Он был удивительно гибок.

В дни, когда прилив был высок, Эдди отправлялась вдоль по Стрэнд-Роуд, пересекала границу парка и выходила на Шелли-Бэнкс. Прекрасное имя, Шелли-Бэнкс, название гораздо красивее, чем само место.

На самом деле оно было не более чем тропинкой, запущенной тропинкой, вьющейся вдоль береговой линии. По одну сторону тропинки поднимается пологий холм. По другую раскинулось море. По-идее, тут должен быть прелестный уголок природы, но Эдди на глаза попадаются только сорняки. Лишь иногда дикие розы, да несколько морских птиц. Иногда она размышляет, что же это за птицы, она всматривается в них, но ей не удается это определить.


Шелли-Бэнкс - стихия Лолы, вся покрытая низкими кустарниками, травами и островками камней. Лола здесь в своей среде, она взбегает по холмам и спрыгивает вниз, а ее шкура сразу же покрывается репьями. Она протискивается к скалам и плюхается в море. Потом вновь появляется перед Эдди, грязная и перемазанная, ее хвостик дико вращается от восторга.

Другие собаки проходят мимо них, но Лола не обращает на них внимания. Она не интересуется своим собственным видом, в этом вопросе она одиночка.

Конечно, Эдди знает в лицо владельцев других собак, она здоровается с ними каждое утро. Один мужчина гуляет с парой черных лабрадоров, ему нужно проходить десять миль в день из-за своего шунта. Другой берет на погулку своего маленького внука. Он толкает перед собой детскую коляску, словно тележку для гольфа и утверждает, что так лучше для его спины. Там есть мамочки в спортивных костюмах, они болтают на ходу, а их собаки держатся вместе. Еще очень сарая леди с глазами бледными, словно небо. Она поет своим собакам нежным тихим голосом и носит открытые сандалии весь год. Эта дама - любимица Эдди.

Между владельцами собак существует негласный свод правил общения, все те обычаи, которые Эдди тоже соблюдает. Они приветствуют друг друга кивком, расспрашвают друг друга о собаках.

- Как себя чувствует Рэмбо сегодня утром?

- А как Лола?

- Рэмбо постригли?

- Да, постригли. Но шерстка Лолы слишком милая, чтобы ее отрезать, вы не должны стричь Лолу.

- Это правда, все леди восхищаются шерстью Лолы.

Эти люди никогда не называют друг друга по имени, а общаются только посредством своих собак. Они даже не перестают шагать, просто перебрасываются несколькими любезностями, прежде чем разминутся. Ни приветствий, ни прощаний.

Такой способ поддерживать отношения всегда казался Эдди идеальным.

- Какое утро!

- Удивительное!

- Компенсация за прошедшее лето.

- Давайте просто надеяться, что и дальше все будет так.

Эдди повернула, заходя в ворота парка. Лола бежала впереди, так сильно натягивая поводок, что Эдди приходилось отклоняться назад, будто она ехала за собачкой на водных лыжах.

Парк был залит светом, словно пейзаж на кришнаитском плакате, который висит на стене магазина здоровой пищи. Необычайный пейзаж, казалось, этот свет пришел из другого мира, можно было даже почти разглядеть отдельные лучи, разбегающиеся в стороны от солнца. Краем глаза Эдди заметила плотную стайку птиц, собравшихся на траве в центре парка. У них был довольно жалкий вид - шеи элегантно изогнуты, но зад при этом слишком тяжел. Они столпились вместе, словно иммигранты, только что сошедшие с корабля. Лола уставилась на них, напружинившись всем телом. Эдди туже намотала вокруг руки поводок и протащила ее мимо них.

День был не по сезону теплым, и Эдди почувствовала, что майка намокает от пота. Она сняла джемпер и обмотала его вокруг талии. С опозданием поняв, что так и не озаботилась надеть лифчик, она осознала, что ее грудь ясно видна сквозь майку, а соски непристойно выделяются. Она вновь размотала джемпер и накинула его на плечи так, чтобы рукава свисали вниз по ее груди, охраняя ее добродетельность.

Заметив человека на велосипеде, Лола метнулась через тропинку, прямо перед ним. Велосипедист свернул на кромку травы, чтобы избежать столкновения с маленькой собачкой, отклонившись ровно настолько, чтобы суметь потом восстановить равновесие. Эдди наблюдала происходящее словно в замедленной съемке. Она выкрикнула бессмысленное порицание, больше для успокоения велосипедиста. На самом деле она уже смирилась с тем фактом, что Лола в один прекрасный день его все-таки опрокинет. Это лишь вопрос времени.

Этим утром Эдди почему-то было тяжело шагать. Она буквально тащила себя. Спина болела, а таз так тянул ее вниз, что ей казалось, что она несет камни в животе. Углядев впереди скамейку, Эдди подумала, что ей можно остановиться там и позволить Лоле свободно побегать, пока хозяйка будет отдыхать. Она уже чувствовала себя виноватой в том, что укорачивает сегодня прогулку.

К тому моменту, когда Эдди удалось добраться до скамейки, от боли ее уже согнуло пополам, она держалась обеими руками за нижнюю часть спины, как будто пытаясь нести себя. Она опустилась на скамейку очень осторожно, поддерживая свой позвоночник, словно это была стеклянная колонна. Закрыла глаза и медленно, чрезвычайно медленно наклонилась вперед.

В эту минуту Эдди сконцентрировалась на дыхании, шумно втягивая воздух сквозь свои ноздри и позволяя ему вновь медленно выходить через практически сомкнутые губы. Ее зубы все время были стиснуты. Она чувствовала себя загнанной лошадью. На секунду она подумала, как неуклюже, должно быть, выглядит, но потом успокоила себя тем, что вокруг нет никого, кто бы ее увидел.

Боль напугала ее, заставила не на шутку обеспокоиться. «Не теперь, - сказала она себе. - Пожалуйста, только не теперь».

- Ты делала что-нибудь чрезвычайно активное в последнее время? - вот о чем спросила ее терапевт-массажист из бассейна. Эдди уже несколько недель собиралась сходить на массаж, но все время откладывала.

- Ты занималась чем-то, что обычно не делашь?

- Ну, я много занималась сексом, - бормотала Эдди. - Это то, что я обычно не делаю.

Она лежала на животе, погрузив лицо в дыру в форме лица, которая была проделана в массажном столе. Говоря, она обращалась к полу.

- Мы говорим о какой-то плотской страсти? - спрашивала Джессика.

- Господи, нет, - сказала Эдди. Она ощутила, что кровь быстрее заструилась под ее кожей, а глаза начали вытаращиваться.

- Ему почти пятьдесят, - сказала она, думая, что это что-то прояснит.

Массажистка мягко давила на маленькую спину Эдди. Она прощупывала ее ладонью по всей длине.

- Я бы ничему не удивилась, - сказала она ободряюще.

Она давила и тыкала, но не могла обнаружить ничего плохого, ничего такого, что бы объяснило боль.

- Следи за своей позой, - сказала она. - Держи плечи отведенными назад. И делай те упражнения, что я тебе показала, думаю, они помогут.

Эдди кивнула из вежливости. Она уже знала, что не будет делать никаких упражнений.

- Что бы ты ни делала, не прекращай заниматься сексом, тебе это на пользу!

Можно ли было смутиться еще больше? «Никогда больше не отважусь посмотреть ей в глаза», - подумала Эдди.

Но, положа руку на сердце, она была вовсе не против.

Она была так счастлива.

И улыбалась теперь, просто вспоминая об этом.

Боль уже отступила, от нее осталась лишь аура, расплывчатый осадок. Когда ушла боль, страх ушел вместе с ней. Это не может быть что-то слишком серьезное, раз оно просто так взяло и закончилось. Это не может быть что-то, о чем стоит волноваться. Это была всего лишь неотъемлимая составляющая того, чтобы быть женщиной, вот как считала Эдди.


Она поднялась на ноги. Пересекла дорожку и уставилась вниз на скалы, но там не было ни малейшего признака Лолы.

Эдди стояла и смотрела на другую сторону залива. В такой ясный день отсюда можно было ясно разглядеть дома вдоль Стрэнд-Роуд, они были похожи на ряд зубов. И дом Хью даже отсюда смотрелся бесцветным, словно гнилой зуб. От его вида Эдди стало грустно.

Было время, когда этот дом казался Эдди самым волшебным местом, в котором только можно было жить. Он казался ей самым прекрасным и великолепным домом, какой только возможен. Она считала себя счастливейшей девчонкой в мире, оттого что просто живет там.

Дом был полон древностей, Хью любил древности. Он всегда просматривал каталоги аукционов, загибая уголок страницы, когда замечал что-то, что его заинтересовало. После аукциона на бумаге появятся цифры, нацарапанные синей шариковой ручкой напротив каждого лота.

- Бедный Хью, - сказала как-то тетя Маура.- Ни на йоту вкуса.

Маура всегда неодобрительно смотрела на это увлечение Хью. «Что за хлам он покупает. Все это ведь совершеннейшая дешевка. Эти деляги наверняка уже его раскусили. Только не говори ему, что я сказала это, Бога ради, так он хоть чем-то занят».

На самом деле она не была их теткой, Маура. Она была лучшей подругой их матери, подружкой невесты на их свадьбе. Она крестная Деллы, но на практике она играет роль крестной для них обоих.

- Фея-крестная, - фыркает Хью. Раз отчеканив эту фразу, он никогда не перестает развлекаться ею. Теперь девочки даже зовут ее так в лицо.

- Старая склочная лесбиянка, - говорит Хью. - Понятно, что все мужики разбежались, испугавшись ее ядовитого языка.

После смерти жены, отправляясь на свою антикварную охоту, Хью обычно брал с собой девочек. По утрам воскреснья, когда другие шли на мессу, эти трое шатались по Френсис-Стрит, заходя в один тесный магазинчик за другим. Эдди все еще помнит, как сладко пахнет воск для мебели, и как напрягаются глаза, чтобы приспособиться к темноте лавки после яркого света улицы. Она помнит острую боль в голени, когда царапаешься о что-нибудь в захламленном подвале.

От этих воспоминаний ее сердце сжалось. Ведь Хью пытался превратить их жилище в дом, он старался привлечь Эдди и Деллу к созданию семейного уюта.

Это были счастливые моменты, они все трое делали что-то вместе. Они купили старые застекленные аптечные шкафчики, Эдди и Дэлла наполнили их ракушками и камнями, которые нашли на пляже. Они купили стол-бюро с деревянной шторкой, в котором были потаенные ящички и секретные отделения, еще приобрели открывающийся глобус, внутри которого располагался бар. Чучело мыши в запечатанном стеклянном колпаке.

Но то, что больше всего понравилось Эдди, вещь, которую она принялась желать всем своим сердцем, как только увидела, была гигантская деревянная русалка. Эдди влюбилась в эту русалку в тот самый миг, когда заметила ее, она поняла, что ей просто необходимо иметь эту фигуру.

- Раньше она украшала нос корабля, - сказал человек в магазине. От этого Эдди еще больше ее полюбила, она уже представляла себе, как русалка смотрит на нее со стены ее спальни.

- Она слишком большая, - сказал Хью. - Ты точно знаешь, куда мы повесим ее?

- В моей комнате, - сказала Эдди, как если бы это был самый очевидный ответ. - Мы повесим ее на стену в моей комнате.

Оба вытянули шеи, задрав головы вверх и разглядывая русалку.

- Она монстр, - сказал Хью, - Из-за нее со стены штукатурка осыплется.

Но Эдди об этом и слышать не желала, она любой ценой хотела обзавестись этой русалкой.

- Давай отложим ее до завтра, - сказал он в попытке отвлечь ее.

Она пыталась вести с ним переговоры. Она убеждала и умасливала. Она дулась и умоляла. Она продолжала атаки несколько дней, пока отец, наконец, не смягчился. Но когда они вернулись обратно, русалки уже не было, кто-то другой купил ее. Эдди никогда не позволяла Хью забыть об этом.

Бедный Хью, теперь ему ничего не остается, как только ощущать себя виноватым. Он заперт в безысходности в своем большом старом доме, обломок кораблекрушения среди смехотворных сокровищ. Он и сам уже превратился в антиквариат, старина Хью. Человеческий анахронизм, сидящий у окна, словно некая окаменелость, и смотрящий, как весь остальной мир несется мимо него.

Вот о чем думала Эдди, когда стояла, глядя через гладь спокойной воды залива на старый дом с потускневшими стенами. Забавно, как ясно все это представлялось на расстоянии.

- Лола, - Эдди выкрикнула ее имя, и подождала, пока собачка появится. - Лола!

Ее все еще нигде не было видно. Эдди повернулась, чтобы взглянуть на холм за своей спиной. Ее внимание привлекло большая доска объявлений прямо рядом с ней. На информационном листке Дублинского городского совета Эдди разглядела фотографию стайки птиц, пасущихся на траве.

Она подошла на несколько шагов ближе, наклоняяясь, чтобы рассмотреть птиц. У них у всех был одинаковый черный воротник на груди и шее, одинаковый серый зад вразвалочку, одинаковая неуклюжая поза. Белобрюхий гусь Брента, было сказано в описании (Branta bernicla hrota).

Еще на табличке была нарисована карта, изображающая пути их миграции. Зубчатая желтая линия, прочерчивающая маршрут путешествия от северо-запада Канады сквозь Гренландию и Исландию, заканчивающаяся в Ирландии.

БЕЛОБРЮХИЙ ГУСЬ БРЕНТА ВЫВОДИТ ПТЕНЦОВ В КАНАДЕ ВО ВРЕМЯ КОРОТКОГО АРКТИЧЕСКОГО ЛЕТА. ПРОВОДИТ ЗИМУ В ЗАЛИВАХ И УСТЬЯХ РЕК ВОСТОЧНОГО БЕРЕГА ИРЛАНДИИ. ЗАТЕМ ПРОЛЕТАЕТ ВОСЕМЬ ТЫСЯЧ КИЛОМЕТРОВ, ВОЗВРАЩАЯСЬ ОБРАТНО ВЕСНОЙ И ДЕЛАЯ КОРОТКУЮ ОСТАНОВКУ В ИСЛАНДИИ ПО ДОРОГЕ ДОМОЙ.

Эдди уставилась на изображение. Сколько раз она проходила этой дорожкой, сколько раз останавливалась, чтобы присесть на эту скамью? А ведь она никогда не замечала раньше этой таблички!

Она стояла там и вновь перечитывала короткий отрывок текста очень медленно, внимательно вдумываясь в каждое слово. Она рассмотрела карту. Затем снова прочитала текст. Она усвоила информацию о путях миграции, в ее голове прочно утвердилось знание о сезонных перемещениях популяции. Она впитала в себя идею о необходимости путешествия к дому. И Эдди почудилось, что здесь зашифровано некое послание для нее.

Бруно обязан вернуться домой.

Добравшись до своей комнаты в пансионате, Бруно вытащил из рюкзака распечатку электронного письма, уточняющего детали его полета.

Несколько бумаг, которые он распечатал сам на струйном принтере у себя в квартире, вообще не представлялись ему авиабилетом. Он находил, что их довольно трудно воспринимать всерьез. На листке был напечатан забавный код - магическая комбинация чисел и букв, которые нужно сообщить человеку у стойки регистрации, чтобы отправиться в полет. Еще список багажных ограничений и запретов на четырех листах убористого шрифта.

Бруно проверил дату возвращения, хотя уже знал ее. Он проверил время, хотя волноваться о такого рода деталях было еще слишком рано. Затем сложил странички и засунул их обратно во внутренний карман рюкзака.

На него неожиданно накатила волна ностальгии по тем авиабилетам, которые выпускались в старые дни - похожие на чековые книжки билеты с логотипом авиакомпании на передней стороне и стопкой подшитых листочков из копировальной бумаги, каждый из которых был пропечатан все более бледным шрифтом, изменяя цвет от черного к розовому и серому.

Имея в руках один из таких билетов, ты был путешественником, ты был пассажиром авиалинии. Ты мог обратиться в офис авиакомпании в любом городе мира, и они бы назвали тебя «сэр». Ты мог обсудить с ними изменение в твоих планах на поездку и выйти оттуда с новым билетом. Впоследствии, у тебя оставалось напоминание о твоем путешествии, у тебя оставалось что-то, что можно было забросить в ящик и обнаружить вновь годы спустя.

Было время, когда Бруно много путешествовал. На предыдущей работе дела служебные регулярно приводили его в Китай. Япония, Корея, Малазия, Тайланд, вот с какими странами он работал. Он даже кое-что выучил из мандаринского наречия китайского языка. Несколько слов по-японски, лишь только чтобы обменяться любезностями. У него были специально пошитые легковесные костюмы. Он был зарегестрирован в программе для часто летающих пассажиров. Его паспорт ломился от печатей.

- А правда, что только у одного процента американцев есть паспорта?

Бруно с интересом оторвал взгляд от газеты. Он казался заинтересованным во всем, что бы она ни сказала.

- Никогда не слышал об этом раньше.

- Ох, только не воспринимай всерьез моих слов, - сказала Эдди. - Я не знаю, откуда взяла это. Возможно это какая-то ерунда.

Возможно и так. Скорее всего, это была лишь одна из тех маленьких мерзких шуточек об американцах, которыми любят подкалывать в пабах. К счастью, Бруно не принял ее близко к сердцу.

- Быть может, - сказал он задумчиво. - Множество американцев никогда не видели океан.

Эдди прищурилась, пытаясь представить себе это. Он не смогла.

- Ты когда-нибудь была в Берлине? - спросил он ее. - Мы можем отправиться в Берлин за девять евро!

Бруно открыл для себя прелести «Райанэир»15. Он жадно пожирал глазами рекламу в газете, напечатанную на полный разворот, шалея от мысли о дешевом путешествии. Города Европы, и все они вполне досягаемы.

- Как насчет Венеции? - предложал он. - Мы могли бы отправиться в Венецию на выходные. Девятнадцать евро, тут написано.

- Я думала, что Венецию затопило. Я видела фотографию в газете. Она погружается под воду.

- Так тем более надо отправиться туда. Мы должны поехать прежде, чем она исчезнет целиком!

- Объявления немного обманчивы, знаешь ли. Это стоит много больше, если прибавить налоги.

Но любые ее аргументы не достигают его разума.

- Париж всего за девяносто-девять центов!

Эдди терпеть не может моменты, когда ей приходится опускать Бруно с небес на землю.

- Дело в том, что… - сказала она нежно. - Что я не очень-то хочу оставлять Лолу.

Он закрыл газету и положил ее себе на колени. Теперь, когда реклама была не на глазах, мысль обо всех этих перелетах неожиданно выглядела менее заманчивой.

- Откровенно говоря, я не слишком стремлюсь снова летать, - сказал Бруно. - Я все больше и больше нахожу это неприятным. В самом деле, раньше я никогда не волновался о перелетах. Но теперь они меня беспокоят. Должно быть, это оттого, что я становлюсь старше.

- Да и в конце-концов, - воскликнул он. - Я еще ничего не видел в Ирландии. Сначала я бы хотел хоть немного посмотреть Ирландию, прежде чем подумаю о том, чтобы отправиться куда-нибудь еще.

И таким образом он отговорил сам себя.

Это было неподходящее время, чтобы ехать куда-то, они оба это знали. Это было время ожидания. Время, наполненное хрупкой магией возможностей, но в то же время полное опасностей. Словно они встретились в транзитном зале аэропорта. Каждый из них застрял между двумя мирами, они всего лишь временно делят этот момент друг с другом.


Глава 18


Каждое утро Хью смотрит, как они вместе выходят из дома.

День за днём одно и то же. Они появляются из подвала, он слышит хлопок двери и звук шагов на ступеньках. Потом они скрываются из виду, и показываются уже на гравии под его окном. Он видит только макушки их голов, остальное тело словно отрезано.

Эдди одета для прогулки по пляжу, на ней пальто и резиновые сапоги. Она проверяет карманы, чтобы удостовериться, что взяла с собой все, что ей может понадобиться. На Бруно надета эта его гигантская куртка и нелепая шляпа. Кажется, он нашел общий язык с собакой, он нагибается, чтобы пристегнуть поводок к ошейнику, прежде чем передать его Эдди. Когда они доходят до ворот, то останавливаются и поворачиваются друг к другу, не говоря ни слова. Они целуются. Потом он поворачивает направо и идет вдроль пешеходной дорожки. Хью может видеть, как его голова покачивается над изгородью соседнего дома. Мгновение спустя он исчезает.

Эдди и Лола переходят через дорогу. Хью наблюдает, как Эдди перекидывает собаку через волноотбойную стену, затем перелезает сама. Он смотрит, как они вприпрыжку спусаются по ступенькам и выходят на пляж.

Ее шаг в эти дни по-весеннему легок, даже Хью замечает это. Когда она заходит в дверь, ее щеки горят розовым румянцем, глаза сияют, она улыбается без причины. Ее счастье выглядит немного неуклюжим, думает он.

Никто из них не поднимает эту тему, ни слова не сказано.

Сперва замалчивать было легко. Казалось, невозможно начать этот разговор, что, Бога ради, он бы ей сказал? Но дни проходили, превращаясь в недели, и Хью становилось все труднее и труднее ничего не говорить. Господи, да они же крутят роман прямо у него под носом! В конце-концов, он имеет право ожидать, что ему представят этого парня.

- Вы с Саймоном уже встречались с ним? - выспрашивал он у Дэллы. Он подбадривал себя, представляя, как все они сидят вместе вокруг кухонного стола Деллы, а воздух в комнате наполняется смехом.

Но нет, они не были представлены. Ему приходилось буквально вытаскивать из нее информацию, она с большой неохотой признала это, и у него сложилось ощущение, что и Дэлла тоже немного обижена. Хью представлял себе что, быть может, он и Дэлла смогли бы стать союзниками, что они могли бы поддерживать друг друга, могли бы делать совместное благое дело.

- Я вижу, как он выходит оттуда каждое утро, - сказал он. - Но, что любопытно, я никогда не видел, как он возвращается.

- М-м-м-м, - только и ответила Дэлла. Она выскользнула из пальто и бросила его на кресло.

Хью сидел за столом у окна, окутанный атмосферой меланхолии. На нем был надет его костюм для субботних утренних обходов. Серая рубашка из хлопка с начесом, безрукавка из овечьей шерсти с треугольным вырезом. Рубашка была закатана на запястьях, потому что гипсовые повязки не помещались в рукава.

-Как наш «английский пациент»? - спросила Дэлла отрывисто, когда приехала.

Он хмыкнул, чтобы показать, что принял шутку.

- Медленно разлагается, знаешь ли.

Когда она склонилась, чтобы поцеловать его, то заметила пятнышко пены для бритья, засохшей коростой около мочки его уха. Она отколупнула ее ногтем. Он резко отвел ее руку своей гипсовой повязкой.

- Ты мог бы пойти прогуляться.

Она говорила тоном строгой медсестры, просто чтобы позлить его.

- Ты мог бы выйти на улицу. Немного свежего воздуха тебе бы не помешало. Сегодня великолепный день.

Она взлянула на Хью с самым невинным видом, ожидая ответа. Безотрывно глядя на нее, он продолжил развивать свою мысль.


- Единственное объяснение, которое я могу придумать, это то, что он приходит под покровом темноты.

Дэлла стояла, разглядывая отца. Он отяжелел, вот о чем она думала. На талии появилась складка, которой не было раньше, небольшой «спасательный круг» прямо под поясом спортивных штанов. Это все сидячий образ жизни, подумала она. Это все виски.

Кипа документов на полу около его стола росла с каждым днем. «Молчи, - думала Дэлла. - Молчи».

- Дело в том, - втолковывал он ей, - что мне любопытно взглянуть на него теперь, я был бы не против с ним познакомиться.

Но Дэлла не испытывала к нему сочувствия.

- Да ладно тебе, Хью, - сказала она - тебе некого винить кроме себя.

За неимением настоящего знакомства, Хью представлял себе, как это может произойти. Он целый день просиживал у окна, глядя на море невидящим взглядом и репетируя жаркие споры с отсутствующим оппонентом.

Он сторонник Обамы. Это можно определить по одному лишь взгляду.

- А сам я приверженец идей Маккейна, - вот что, как ему представляется, он скажет. - Этот паренек Обама абсолютная темная лошадка, он неизвестная величина. Ситуация слишком серьезна для этого теперь, сейчас не время для любитетей.

Если американец окажется хорош в пикировках, то Хью удасться насладиться добрым спором.

- Он фотогеничен, отдам должное, и хорошо выглядит по телевизору. Но для людей моего круга этого не достаточно, чтобы быть избранным в президенты. Здесь в Европе, мы выбираем наших лидеров за иные качества, нежели привлекательная внешность.

Он был бы мил с ним, он был бы общителен. Но он бы не оставил у Бруно сомнений в твердости своих позиций.

- Америка, - сказал он. - Я виню Америку.

Солиситор16 и барристер17 нервно переглядывались.

- Вот откуда ноги растут! - Кровь прилила к его лицу, а волосы чуть приподнялись у корней. Он наклонился вперед в своем кресле, загипсованные руки покоятся на идеально отполированном столе для переговоров. - Вся эта проклятая культура судебных тяжб, это американские выдумки. Чертов смертельный коктейль из политкорректности, сутяжничества и неистовой алчности. Это опасно! Поверьте мне, это парализует способность докторов заниматься нашей долбаной работой!

Он сделал паузу, чтобы взять дыхание. Солиситор рискнул вступить. Он говорил слегка с запинкой, не заикался, а именно запинался.

- Я ценю ваш опыт, профессор Мерфи. И я должен… должен признать, что в некоторой степени симпатизирую вашей позиции. Но я боюсь что… что реальность ситуации такова, что мы не готовы включить в доводы защиты аргумент о господствующей культуре. Против нас сделаны довольно специфические заявления. Мы… мы будем стремиться детально их опровергнуть.

Хью пренебрежительно махнул рукой.

- Медицина - несовершенная наука, - воскликнул он. - Вот что вы, люди, отказываетесь принимать. Сама жизнь - это чертова несовершенная наука!

Его голубые глаза пылали, налитые кровью. Он размахивал перед собой загипсованной правой рукой.

- У меня есть новости для вас, люди, - сказал он. - Наши пациенты иногда умирают! Старые люди умирают, молодые умирают. Да Господи, даже дети умирают! И иногда мы ничего не можем сделать с этим!

Солиситор машинально рисовал пальцами по лицевой стороне аффидавита18. Он бросил отчаянный взгляд на барриста. Тот едва заметно пожал плечами. Казалось, Хью даже заметил, он был как глухарь на току.

- Я врач! Я всю жизнь провел, пытаясь не дать людям умереть. Но это не совершенная наука. И меня не удасться выставить каким-то там монстром, потом что мне выпало несчастье потерять пациента, а толпа травит меня и охотится за моим скальпом.

Он опустился обратно в кресло, скрестив руки в пренебрежительном жесте.

- Я отказываюсь, чтобы из меня сделали долбаного козла отпущения.

Для пущей драматичности он сделал паузу и солиситер воспользовался ей, чтобы вклиниться в его монолог. На первых словах он слегка заикался.

- Есть еще… м-м-м-м… я думаю что стоит упомянуть еще об одном моменте… дело в том, что существуте еще такой… э-э-э… осложняющий фактор как отягчающие обстоятельства. Я полагаю, вы осведомлены, что истцы ищут отягчающие обстоятельства. Они утверждают, что были напуганы вашим поведением.

Он слегка передернул плечами, продолжая говорить, словно ободрял себя в ожидании следующей вспышки Хью.

- Они говорят, что отчего-то боялись, что им может грозить опасность.

Хью еще раз пренебрежительно махнул рукой.

- Это старая песня, - сказал он. - Они всегда так ноют, это в порядке вещей. Напуганы интенсивным напором врача и так далее и тому подобное. Не в состоянии больше переступить порог больницы, не могут заставить себя посмотреть ни одной серии «Скорой помощи»…

Дальше все продолжалось в том же духе. Консультация продлилась час и в конце нее, несмотря на непомерную сумму, которую парочка адвокатов получила лишь за это совещание, можно было с уверенностью сказать, что оба они сполна отработали свои деньги.

Когда они поднялись, чтобы откланяться, казалось, что их костюмы в тонкую полоску были более чем просто измяты, их тщательно уложенные гелем изгибы причесок съехали со своих мест, их обычно непроницаемые лица обвисли.

Оба они автоматически протянули руки для рукопожатия, прежде чем сообразили, что это невозможно. Хью отвесил им легкий забавный поклон, вытянув перевязанные руки по бокам. Затем развернулся и, опустив голову, стремительно прошел сквозь дверь.

Солиситер дернулся, чтобы открыть ее. Наполовину скрывшись за дверью, он подождал, пока Хью пройдет сквозь проем.

Даже когда он исчез в темноте лестничного колодца, они все еще могли слышать, как он разглагольствует сам с собой.

Оба заказали пиво.

Свет лился в грязноватое окно крошечного бара, высвечивая водяные разводы на деревянной столешнице, прорванные дыры в кожаных банкетках, выглядывающий оттуда желтоватый пенопласт. Под солнечными лучами особенно явно была видна перхоть на плечах барристера, красные вены на носу солиситора. Темные глубины Гинесса мерцали десятком оттенков, пузырьки взбирались вверх в пенной шапке.

Два человека терпеливо ждали, несмотря на то, что им нужно было выпить.

- Я не вижу, как мы можем выставить его в качестве свидетеля.

- Никак, если он не собирается идти на компромисс.

- У него может не остаться иного выбора. Страховая компания не захочет, чтобы подобные слова прозвучали в суде.


- Может, нам бы удалось затянуть с процессом ознакомления?

- И это дало бы нам еще немного времени.

- Вы допускаете возможность, что тем временем что-то произойдет?

- Например, его сразит арбалетноя стрела из сверкающего света.

-Тьфу-тьфу, не сглазте.

Они подняли свои кружки и выпили за это.

Когда Хью уже устроился на заднем сидении такси, он понял, что забыл упомянуть, что больница ведет собственное расследование. Без сомнений, они уже были осведомлены о нем, они должны были быть осведомлены о нем. Но он все равно намеревался сообщить им.

Больнице нельзя доверять.

У больницы есть свой собственный план, они даже назначили свою собственную команду адвокатов. Они будут искать, как избежать оглашения, они будут заняты тем, чтобы минимизировать ущерб. Они будут готовы сделать что угодно, лишь бы не засветиться в новостях.

Вот что Хью хотел сказать адвокатам, вот о чем он хотел предупредить их. «Им наплевать на сорок лет опыта», сказал бы он. Им наплевать, что он профессор и член Королевского колледжа хирургов, им наплевать на такие устаревшие понятия как лояльность и коллегиальность. Теперь больницей руководят чиновники. Ей руководит маленький человечек в костюме от «Маркс энд Спенсер». И он выкинет Хью недрогнувшей рукой.

Вот что он хотел сказать своей юридической команде, он хотел выложить им все карты. Ему было нужно, чтобы они поняли. Этот бой был лишь в их руках - один человек против всего мира.


Глава 19


До выборов оставалось всего две недели, и все вокруг только и говорили об этом. Казалось, это были выборы не для отдельной страны, а для всего мира.

Бруно думал, что сбежит, приехав сюда. Он размышлял о том, удасться ли ему тут внимательно отслеживать все происходящее, сомневался, достаточно ли будет освещена в местной прессе предвыборная гонка.

Но ему не стоило волноваться.

Все, казалось, были за Обаму, Обама был хозяином поля. Здесь на него уже заявляли права, поговаривали, что он один из них. Группа, о которой раньше никто слыхом не слыхивал, записала песню о нем. «Нет ирландца больше чем Барак Обама»19. Неожиданно она стала хитом на Ю-тьюбе.

- Мне как-то неловко, - сказала Эдди. - Ты, наверное, думаешь, что мы могли бы проявить больше добропорядочности.

Но Бруно был в восторге от творящегося вокруг.

- Эх, вот бы у каждого из вас был голос.

В каждом магазине, в который она заходили, в каждом баре, в каждом ресторане только и разговоров было, что об Обаме. Стоило Бруно открыть рот, как у него тут же интересовались его мнением. Он говорил им то, что им хотелось услышать и даже более.

- Что я думаю об Обаме? - переспрашивал он. Немного затягивая с ответом, он создавал легкое напряжение для усиления импульса.

- Я скажу вам, что я думаю об Обаме. Я думаю, что он воплощает в себе надежды нашей нации. Я думаю, что он может вытащить нас, избавив от той сомнительной репутации, которая тянет нас вниз в глазах всего мира. Я думаю, нам всем стоит сделать то, что нужно - избрать его. Так что молитесь за нас, пожалуйста.

- Он не успеет ничего сделать, - сказал бармен, наливая пиво в кружку Бруно. Он наполнил ее на три четверти, а затем опустил на стойку и отошел, чтобы подождать, пока осядет пена. - Его успеют взять в оборот, сколько бы вы поставили? Но Бруно не хотел ничего ставить, ему не нужно было такое пари.

Эффект Бредли - вот о чем еще болтали. Невозможно предсказать силу эффекта Бредли, в один голос твердили эксперты. Она может быть достаточной, чтобы Обама проиграл выборы. «Забудьте о предварительных опросах, - говорили они. - Чего мы не узнаем до самого дня выборов, это сколько американцев окажутся неспособны отдать свой голос за черного человека. Сколько людей зайдут в кабинку и, увидев перед глазами имя Барак Хюссейн Обама, в самый последний момент выберут другого кандидата».

Бруно вновь перечитал книгу Обамы «Мечты от моего отца», перечитал ее медленно, позволяя себе наслаждаться возможностью, насколько бы эфемерной она ни могла казаться, что человек такого редкого таланта может на самом деле быть выбранным на высочайший пост на земле.

Бруно сидел в углу паба, с кружкой и книгой Обамы, а в ушах его будто звучал медовый голос, очаровывающий своей магией. Он дошел до пассажа, который не запомнил при первом прочтении, пассажа, который был ужасающим предвиденьем происходящего. Эту мысль еще в юности подсказал молодому Обаме один его знакомый старый негр.

Пока Бруно читал это, у него сосало под ложечкой.

Они дадут тебе угловой офис и будут приглашать на модные обеды, и говорить тебе, что ты гордость своей расы. До того как ты не начнешь на самом деле вершить серьезные дела, а затем они дернут за твою цепь и дадут тебе понять, что ты можешь быть хорошо обученным, хорошо оплаченным нигером, но ты все равно нигер.


У Бруно мурашки побежали по спине, стоило ему лишь подумать об этом. Его начало знобить от одной только мысли о том, что, возможно, этот порочный круг вот-вот будет разрушен.


Бруно фанат Брюса Спрингстина.

Это всем известно, это один из первых фактов, который он сообщает о себе.

- Брюс - настоящий мужик, - заявил он без тени неловкости.

- Никогда его не понимала, - пожала плечами Эдди.

Для Эдди Брюс - «рожденный в США», Брюс - это звезды и полосы, и рубашки лесорубов, мощные бицепсы, торчащие из закатанных рукавов. Брюс - это нечто, что в жизни не могло бы ей понравиться.

- Видишь ли, для меня это в некоторой степени вызов, - сказал Бруно. - Кажется, мы только что обнаружили, для чего мне было предназначено появиться здесь. Теперь я знаю, зачем был послан.

- Ни за что! - Она потрясла головой. - Ни за какие коврижки ты не обратишь меня. Я на самом деле счастлива той музыкой, которую слушаю. Я люблю свою музыку. И не ощущаю, что есть некая необходимость, чтобы в моей жизни появился Брюс Спрингстин.

Он сгреб ее Айпод со стола, пощелкал по нему.

- Господи Иисусе, - сказал он. - Ты что серьезно? Ты слушаешь эту фигню? Это звучит в твоих ушах каждый день? Да как ты вообще можешь заставить себя подниматься с постели по утрам?

- Так уж получилось, что мне нравится депрессивная музыка, - ответила она. - Я считаю, что она заставляет меня не падать духом. Благодаря ей я становлюсь более энергичной. На контрасте.

- Это звучит бессмысленно. Абсолютно бессмысленно! Тебе нужно настроиться на волну Брюса, детка. Ты должна на самом деле начать наслаждаться своей жизнью.

- Не смей говорить цитатами, - думала она. - Пожалуйста, не нужно говорить цитатами.

Но он ее уже не слушал.

«Открой окно и пусть ветер ласкает твои локоны, детка…»

В притворном отчаянье она уткнулась лицом в ладони.

- Я не могу поверить, что слышу это.

«Он зовет меня деткой, - думала она. - Он завет меня деткой и пытается заставить слушать Брюса Спрингстина, а я все еще готова быть с ним. Должно быть, я лишилась рассудка».

- Давай сделаем круг, - предложил он ей.

Стояла морозная ночь и они лежали, завернувшись вместе в одеяло, чтобы согреться. На Эдди были надета пижама, на ней были даже носки.

- Зимний секс, - сказал он. - Ничто с ним не сравниться. Всегда полагал, что есть что-то очень сексуальное в том, чтобы заниматься этим с женщиной, на которой надеты носки.

Эдди не сдавалась. «Какой еще круг, - думала она. - Это еще одна плотская утеха, что я обещала ему?»

- Ты, я и Лола, - сказал он. - Мы должны сделать круг. Мы бы отправились в путешествие, только мы трое. Чтобы исследовать вашу прекрасную страну.

- О, Господи, я должна была впустить ее, - воскликнула Эдди, выпрыгивая из кровати. Она выдворила Лолу из спальни, потому что не могла заниматься сексом, когда собачка находилась в комнате, Эдди просто не могла этого допустить. «Она собака, - говорил Бруно. - Она не поймет, что происходит». «Поймет, - настаивала Эдди, - ей это не понравится»,

- Я не могу сделать круг, - сказала она, забираясь обратно в постель - Я бы хотела, но не могу. Я должна быть здесь с моим отцом, я должна готовить ему обед. Он не может оставаться один в доме. Я должна быть здесь, на случай если ему что-то понадобится ночью. Да и в любом случае, что мы будем делать с Лолой? Во многих местах не принимают с собаками.

Но от Бруно было не так уж просто отделаться. Он тут же атаковал ее с другим планом.

- А что если однодневные вылазки? - наседал на нее он. - Можно ведь делать однодневные вылазки. Скажем, выбирать такие места, чтобы не нужно было ночевать где-то ипосещать их за один день. Таким образом, мы бы возвращались сюда каждую ночь.

Эдди обдумывала его слова.

- Лоле бы это понравилось, - сказал он, и при упоминании ее имени Лола подскочила и подошла к кровати, положив подбородок на одеяло и щуря на них глаза.

- Готова поклясться, что она знает, о чем мы разговариваем, - сказала Эдди.

- Конечно, она знает, о чем мы разговариваем! - пропел Бруно медовым голосом. - Мы говорим о путешествиях, мы говорим о прогулках на природе.

- Хватит! - возмутилась Эдди. - Я понимаю, что ты делаешь, ты пытаешься переманить ее на свою сторону. Вы сговариваетесь против меня.

- У меня в гостинице есть путеводитель, - сказал он. - Я могу провести исследование (он разбил его на два слова, произнеся ис-следование). Могу найти подходящие направления. Я могу арендовать машину и быть вашим шофером. Тебе не придется ничего делать. Просто поехать на прогулку.

- Тебе известно, куда можно попасть так, чтобы каждый вечер возвращаться сюда? - спросила она с сомнением. - Ты говоришь о вылазках вглубь страны, подальше от моря, - сказала она, глядя на озадаченное выражение его лица. - Ты совершенно точно ничего не знаешь об этих местах.

- Мы могли бы отправиться вверх по берегу, - сказал он задорно.

- Лаут, - сказала она. Словно бы это было все, что необходимо знать.

- Вниз по берегу? - рискнул он.

- Уиклоу, Уэксфорд. Ирландское море.

- Хорошо-хорошо, - пробормотал он, сдаваясь перед ее познаниями, несомненно более обширными. - Но должно же быть что-то, что стоит посетить, но чтобы при этом не нужно было уезжать отсюда. Пусть это будет моим заданием, я найду для нас что-то, что стоит увидеть своими глазами.

И теперь уже она сдалась перед его блаженным невежеством, его бесконечным энтузиазмом.

- Хорошо, - сказала она. - На выходных, если я смогу убедить сестру присмотреть за отцом, будут тебе твои вылазки.

Бруно немедленно приступил к выполнению своего плана.

Он закачивал на свой ноутбук плейлисты через «айтюнс», а потом копировал их на пустые диски.

Он перелопатил каталоги, очень осторожно выбирая записи которые бы могли ей понравится. Старый Брюс и новый Брюс. Малоизвестный Брюс и менее малоизвестный. Он точно знал, что нужно делать. Он был так убедителен, что она была не в состоянии сопротивляться.

Бруно теперь стал миссионером. Агентом на задании. Он проверил все саундтреки к ее повседневной жизни, чтобы оценить их, ему хватило одного взгляда на каталог ее айпода. Музыкальные иллюстрации ее повседневности заставляли сердце сжиматься. Это была долбаная трагедия - печальное начало, печальная середина, печальный конец.

Беглый взгляд на ее айпод и Бруно принял решение. «Я собираюсь превратить эту нудню в жизнеутверждающее кино».


Глава 20


- Ты не собираешься сказать мне, куда мы едем?

-Не-а.

-Ну, брось, ты должен признаться, куда мы едем.

- Нет, мэм. Это тайный пункт назначения. Ты узнаешь, когда мы доберемся до места. - Он говорил как американский морской пехотинец.

Он выбрал какой-то зловещий путь. Вдоль причалов и сквозь Феникс-парк, Брюс Спрингстин голосил из магнитолы.

Бруно не позволял Эдди говорить.

- Это какая-то нелегальная экстрадиция, знаешь ли. Я чувствую себя так, словно меня забрали в тайную тюрьму в графстве Каван.


- Просто слушай, - сказал он. - Тебе нужно просто впустить в себя эту музыку и позволить ей начать работу над тобой. Такое впечатление, что он говорил о каком-то лекарстве.

Так что она сидела в машине, словно пойманный преступник, и ей ничего не оставалось, кроме как просто слушать.

- Да знаю я эту музыку, - прокричала она. - Просто не слишком-то ее люблю.

Но Бруно не обратил на нее внимания. Он вел машину и беззвучно подпевал, мотая головой из стороны на сторону и проговаривая ртом слова.

Выехав на круговое движение в центре парка, Бруно заметил впереди звездно-полосатый флаг. Полотнище парило высоко в небе над воротами резиденции американского посла, величественно выделяясь на фоне голубого неба. Ирландский триколор трепетал над противоположными въездными воротами, добрый старый безвкусный триколор.

Учитывая, что магнитола грохотала хриплым голосом Брюса Спринстина, Эдди не могла отрицать того факта, что картина получилась довольно патетичная.

Бруно ударил ладонью по гудку и запел в полный голос.

«Поднимайся с рассветом, - выводил он. - Поднимайся с рассветом сегодня».

Его голос слегка осип от переполнявших его чувств, и это было почти заразительно. Если бы Эдди знала слова, должно быть, она тоже соблазнилась бы подпеть.

Вместо этого она откинула голову на подголовник и уставилась в окно. Стелящийся над землей туман казался дымкой из потустороннего мира. Высота его достигала всего нескольких футов, и он висел над травой, не касаясь ее, словно наэлектризованная лента. Из белесой пелены торчали рога сотен оленей, их тела терялись в тумане. Казалось, это существа, материализующиеся из временной деформации.


Ей бы хотелось поделиться этим с Бруно, но ей не удавалось расслышать даже свои собственные мысли.

Спустя сорок минут, двадцать миль вглубь графства Мит, и еще десять треков во вводный диск Брюса Спрингстина, Бруно остановил машину.

- Это наша первая остановка.

- Что? Но здесь ничего нет.

- Нет, в самом деле тут кое-что есть. - Он показал на ближайший к ним дом, бунгало, покрытое штукатуркой с гравийной крошкой, а сверху нее окрашенное в болезненный мятно-зеленый цвет. - Это дом наших деревенских кузин. Мы приглашены на чай.

Глаза Эдди расширились от ужаса.

- О, Господи. Это и в самом деле похищение. Изощренная пытка. Я не хочу ехать ни к каким кузинам, ты же знаешь, что я не хочу хордить в гости к кузинам.

Она твердила одно и то же, не в силах поверить в происходящее. Она чувствовала, что попала в ловушку, что ее обманули, одурачили, загнали в угол. Какими еще словами донести до него, насколько мало она хотела навещать своих давно забытых кузин в бунгало в пригороде Навана? На секунду она даже решила, что просто откажется проходить внутрь. Ей подумалось, что можно подождать в машине или даже вернуться пешком в ближайший город. Она вновь хотела бы быть ребенком. Забиться в истерике, плакать, выть, молотить кулаками, чтобы ей не пришлось идти.

- Мне ни за что не следовало помогать тебе, - сказала она. - Я не должна была показывать Хью эту проклятую фотографию, не должна была приставать к нему с расспросами об их именах.

Эдди сидела на пассажирском кресле, упрямо скрестив руки на груди. Она ощущала себя так, словно заперла все двери, ей хотелось забаррикадироваться внутри.

Но Бруно уже вылез из машины и открывал багажник, чтобы выпустить собаку.

- Уверен, что они не будут возражать, если Лола тоже пойдет.

После того как визит завершится, Эдди, конечно, будет страдать от чувства вины.

Они были такими милыми. Они так старались. На столе красовался коричневый хлеб домашней выпечки и фруктовый пирог. Хозяйки достали свой лучший китайский сервиз, застелили кухонный стол свежевыглаженной скатертью. В уборной все сверкало чистотой, на раковине покоился новый кусок мыла с клеймом мыловара. Ковер в прихожей все еще хранил на себе следы от пылесоса. Они провели хлопотливое утро, готовясь к приему американского гостя.

Когда они только вошли, Эдди немного отстала. Она попыталась сохранить некоторую отстраненность от ситуации, чтобы это выглядело так, будто она просто приехала на прогулку. Но Бруно представил ее, и они набросились на нее. Как они были рады ее видеть. Каждая из них так обнимала ее и так крепко сжимала, словно Эдди была им по-настоящему родной. Потом кузины отступили назад и принялись разглядывать ее лицо.

- Она похожа на тетушку Мэй, не правда ли? Без сомнения вылитая тетушка Мэй, она определенно одна из наших.

- Не могу поверить, как быстро летит время! Когда ты была здесь в последий раз, тебе, наверное, было лет шесть-семь, не больше. Мы водили тебя в сад, чтобы показать щенков. Наша собака тогда только ощенилась. Ты помнишь?

Эдди не хватило духу признаться, что она вообще ничего о них не помнит. Она даже не знала об их существовании. Она в отчаяньи оглянулась на Бруно, ожидая его поддержки. Но он был занят тем, что копался в сумке в поисках какого-то подарка, который привез с собой. Голова Эдди кружилась, от бурных эмоций хозяек дома ей стало дурно. Она спросила, как пройти в туалет.

«Я заносчивая корова, - думала она о себе, пока мыла руки. - Я не хочу встречаться с этими людьми. Я думаю, что я лучше, чем они. Я заслужила, чтобы меня засунули обратно в мой ящик».

Прежде чем рискнуть вернуться обратно, она долго и тщательно вытирала руки стареньким белым полотенцем.

Их было двое. Две сестры, Мэри и Тереза. Эдди не сумела как следует сосредоточиться, когда они представлялись, и тотчас же забыла, кто из них кто. Одна из них и в самом деле жила в Наване, но, пояснила она, специально приехала ради встречи с ними. В ее устах это звучало так, словно она преодолела путь в четыре сотни миль, а не проехала всего четыре мили.


Они были дочерьми одной из женщин на фотографии. То есть двоюродными сестрами Хью, так ведь? Как могло случиться, что Эдди никогда о них не слышала? Бессмыслица какая-то!

- А ведь ты единственный оставшийся Бойлан, - сказала Бруно одна из тетушек. - С нашей стороны остались одни девочки, с тех пор как умер брат. Нет никого, кто бы продолжил фамилию.

- Это никогда не приходило мне в голову, - ответил он. - Вы правы, я последний из Бойланов!

На его лице был написан восторг.

- Теперь мы полагаемся на тебя, - сказала Бруно одна из кузин, - чтобы ты сохранил фамилию живой.

Они подтолкнули друг-друга локтями и закивали ему.

- Сейчас, - сказала другая.

Эдди чувствовала раздражение. Но Бруно упивался моментом. Наклонившись над столом, он даже не пытался скрыть своего удовольствия.

Эдди бросила взгляд через его плечо, чтобы посмотреть, где Лола.

- Ей, наверное, понравится погулять в саду, - сказали они, как только увидели Лолу.

Эти двое во всем соглашались друг с другом.

- О да, я уверена, что она предпочтет погулять снаружи.

Подразумевалось, что они не хотят видеть ее в доме. Для Эдди это стало немалым облегчением, потому что ей стало понятно, что Лоле не стоит находиться в этом доме, при одном взгляде на гостиную с ее изысканным комодом, расписанным китайскими орнаментами, кружевными салфеточками на столиках и вязанными накидушками на спинках диванов и кресел.

Эдди наблюдала за ней теперь, она четко видела ее сквозь стеклянную дверь кухни. Собачка носилась по саду, увлеченно обнюхивая клумбы. Она кружила, как цирковая лошадь на арене. Раз за разом круги все сужались, что могло обозначать лишь одно. Трижды крутанувшись вокруг себя, Лола присела и навалила огромную кучу дерьма прямо посреди их лужайки.

Эдди потянулась вперед, чтобы достать еще кусочек пирога. Она притворилась, что ничего не заметила и постаралась сосредоточиться на том, что говорили за столом.

А они все разглядывали снимок, который Бруно привез с собой.

- Должно было, он снят прямо перед тем, как твой отец уехал в Америку, - сказала старшая.

- Они были убиты горем, понимая, что он никогда не вернется. Мама и тетя Мэй. Они души в нем не чаяли, знаете ли.

- Да, - сказала младшая. - Всегда оставалась надежда, что однажды он вернется.

- Он всегда хотел вернуться, знаете, его самой горячей мечтой было приехать, - заверил их Бруно.

- Ну, значит, это не должно было случиться, я полагаю. Но как бы то ни было, печально, что они больше никогда не увиделись.

- Уверен, что они думали, что у них бесконечный запас времени. Разве не так все думают?

- Ну, теперь-то они вместе, упокой Господи.

Наступила благоговейная тишина, каждый размышлял о своем. Затем одна из кузин поскочила. Она даже взвизгнула от возбуждения.

- Ну а Нора-то приезжала! Помнишь, Мэри? Каким это стало для них событием! А какие подарки она привезла! Когда же это было?

- Дай Бог памяти, сейчас припомню. Погодите-ка…

- У меня где-то есть ее письма, она писала маме. Нужно попробовать откопать их для тебя…

Эдди блуждала мыслями. Она изучала картинки на стене. Неровная стайка фотографий в рамках, каждая из них изображает разных молодых людей в академической шапочке и мантии на фоне аляпистого студийного задника. Каждый неуклюже сжимает обеими руками рулончик пергамента. И все эти фотографии гордо вывешены на кухне для всеобщего обозрения. До Эдди дошло, что ее собственная фотография с выпускного валяется где-то в ящике. Хью не придавал большого значения архитектуре как профессии.

Фамильное древо теперь было расстелено на столе, они все изучали его.

«Господи, до чего скучно», - думала Эдди. Она чувствовала себя так, словно сидит в церкви на мессе, тоска ощущалась ею почти физически.

Уголком глаза она могла наблюдать, как Лола копает в траве, скребется, словно мультяшная собака, чтобы скрыть следы преступления, комья земли и дерна летят меж ее задних ног.

- Все правильно,- сказала одна из них. - Твоим дедом должен был быть Джеймс. Он должно быть был братом нашего деда, Джона Бойлана - вот как звали нашего деда. Вот он у тебя справа. - Она ткнула в страницу указательным пальцем.

- Есть кое-что, в чем я хотел бы, чтобы вы помогли, - сказал Бруно. Он сверялся со своими записями. - Вашим отцом был Майкл, так ведь?

Обе энергично закивали.

- Папу звали Майкл Дали, - пылко объявила одна из них. - А мужем Мэй был Линч. Шимус Линч.

Бруно записал все в блокнот.

- А мужа Китти, как его звали, вы случайно не знаете?

Сестры тревожно переглянулись, и Эдди поймала этот их взгляд.

- Мужа Китти, - механически повторила одна из них.

- Да. Его фамилия была Мерфи. Отец Хью.

Обе они нервно скосили глаза на Эдди, а потом вновь уставились на семейное дерево. Со своего места Эдди могла заметить перевернутый вверх ногами вопросительный знак, который Бруно нарисовал рядом с фамилией ее деда.

- Что-то не припоминаю его имя, а ты, Тереза?

- Да ни в жизни.

Ручка Бруно зависла над страницей. Он вдруг осознал, что, пока они разговаривали, он вновь и вновь обводил вопросительный знак, так что стало казаться, что тот написан жирным шрифтом. Он выделялся как нарывающий палец.

- Он давно пропал.

- Я не уверена, что мы вообще когда-либо встречались с ним.

Бруно поднял взгляд на сестер.

- Мой отец говорил о них обо всех. Он часто их вспоминал.

- Все так гордились им. Они всегда говорили людям: «Наш кузен Патрик уехал в Америку. Устроился там очень хорошо».

Сестры повернулись к Эдди.

- Они и твоим отцом гордились. Врач в семье, разве не этого все хотят?

В воздухе опять что-то повисло. Какое-то напряжение. Эдди не могла распознать, в чем дело.

- Это много значило для мамы, то, что он приехал на похороны.

Эдди немного растерялась теперь, она не знала, о ком идет речь. Должно быть, они заметили ее смущение.

- Похороны тети Мэй. Для всех очень много значило то, что он вернулся.

Другая сестра закивала.

- Она была для него матерью, единственной матерью, которую он знал.

И Эдди кивнула так, словно поняла. Она кивала и улыбалась, несмотря на то, что в ее голове роились вопросы.

- Твоя мать была очень добра, что приехала к ней. Она была молодец, что периодически возвращалась сюда, и что всегда привозила с собой своих девочек. Это так много значило для тетушки Мэй, видеть как вы, девочки, растете.

Обрывок воспоминания трепетал на границе сознания Эдди. Леденцы в круглой жестянке. Заколочка в волосах. Пудра для лица, мягкий розовый запах, когда ты наклоняешься для поцелуя.

- Она была прелестной женщиной, твоя мать, мы все ее очень любили.

К своему ужасу Эдди обнаружила, что на глазах у нее выступили слезы. Она была буквально разгромлена всем тем, чего не знала о себе, а эти женщины знали. Она не помнила ничего из того, что они рассказывали. Она чувстовала, словно вошла в комнату, а люди неожиданно выпрыгнули из-за диванов и штор с криком «Сюрприз!» Ей хотелось вырваться и убежать.

Бруно, должно быть, заметил ее расстройство. Он пришел ей на помощь.

- Пока я здесь, мне бы очень хотелось посетить кладбище. Я хотел бы увидеть семейный участок.

Обе кузины переполошились.

- О да, - застрекотали они.- Вы должны поехать на кладбище, мы можем дать вам адрес.

- Могилы достаточно трудно найти, если только вы не знаете где искать, мы вам сейчас все напишем.

Бруно вновь открыл блокнот.

- Надеюсь, там нет сорняков, мы не были там уже несколько недель.

Они пустились в бесконечные объяснения, указывая направления, они все еще галдели, когда Эдди и Бруно поднялись, чтобы уходить.

- Обещай, что вернешься, что еще заедешь навестить нас, - попросила Бруно старшая, когда они прощались.

- Ты непременно должен приехать еще раз, - сказала другая решительно.

Прощаясь, они целовали Эдди и обнимали ее. Но они не передавали приветов ее отцу. И не звали ее приезжать. Она осознала это, только когда садилась в машину.

Бруно завел двигатель, Эдди помахала и две дамы, стоящие в воротах, помахали в ответ. Как только машина завернула за угол, Эдди откинулась назад на своем сиденьи и с усилием выдохнула. Ее голова кружилась, разум отчаянно боролся за то, чтобы ухватить что-то, чего не видели глаза.

- Взгляни на эти деревья, - сказал он. - Ты когда-нибудь видела что-нибудь подобное?


Деревья были такими высокими и так плотно смыкали свои кроны, что создавали подобие крыши над дорогой. Когда машина проезжала под ними, это действовало успокаивающе, словно ты шел по центральному приделу величественного собора. Возникало чувство, что что-то грандиозное вершит судьбами.

Эдди не произнесла ни слова с тех пор, как они уехали. Казалось, Бруно не замечает ее молчания.

- Я и понятия не имел, что это такая прекрасная страна, - говорил он, с жадностью вглядываясь в виды за окном. - Какая земля! Не знаю почему, но я всегда представлял себе ее более бесплодной.

Эдди смотрела вдаль через бескрайние поля, горячие слезы щипали ее глаза.

Она была сердита на него, но точно не была уверена за что. Она была и собой недовольна тоже, ее всю корежило от дискомфорта, близкого к боли. Ведьмино зелье из подростковых эмоций, упрямое ощущение раздражения, все плотнее и плотнее сворачивающееся в кольцо вокруг ее сердца. И чем больше она сердилась, тем более невежественным казался ей Бруно, и тем более раздражающим представлялось ей то удовольствие, которое он получал от путешествия.

- Представь себе! - говорил он. - Мой отец и твой отец, они должны были ездить по этим самым дорогам, когда были молодыми, должны были прекрасно знать этот путь.

Господи, это звучало так по-американски.

Бруно остановил машину у пролома в изгороди. Опершись на рулевое колесо, он окидывал взглядом поля вокруг, жадно всматриваясь в серебристую ленту реки, несущейся внизу.

- Моему отцу понравилось бы быть здесь с нами, - сказал он с тоской.

И неожиданно она почувствовала вину за то, что кривила губы над его историей. Теперь Эдди видела, как много значит для него приезд сюда. Но она ощущала это совсем по-другому. Все было так сложно и запутанно, да еще и он здесь, от всех этих мыслей она вновь почувствовала себя плохо.

Она прикрыла глаза, чтобы спрятать слезы, потому что опасалась, что они вот-вот польются по ее лицу. Горячиезлые слезы, а вместе с ними волна негодования.

Она должна была послушать Хью. Из этого не может получиться ничего хорошего.


Она была счастлива до того, как он приехал. Эдди ухватилась за эту мысль и постаралась утвердиться в ней, словно вцепилась в дерево, перекинутое через вздувшуюся реку. Но это оказалось бесполезным, ей пришлось признать, что она врала себе. Ладно, допустим, она не была счастива. Но, по крайней мере, она была спокойна, хранила свою собственную тайну до того как он приехал.

Бруно был шокирован пробелами в знаниях Эдди. Да и кто бы не поразился?! Он наивно расспрашивал ее о ее семье.

- Из какой части страны была твоя мать?

Может показаться, что это достаточно простой вопрос. Только Эдди, кажется, не знала ответ.

Они блуждали среди могильных плит на кладбище Навана и, судя по всему, были единственными, кто ходил здесь своими ногами. Другие приезжали на машинах. Медленно вкатываясь в ворота, они двигались по дорожкам, останавливаясь у нужных могил. Рука водителя опиралась на стекло открытого окна. Следовала пауза, минуту или две, достаточно времени, чтобы выкурить сигарету. И вот уже автомобиль с черепашьей скоростью выползает на дорогу сквозь открытые ворота.

- Автомобильное поминовение, - сказал Бруно очарованно. Было в этом нечто мафиозное, подумал он, нечто стильное и зловещее.

Эдди держала Лолу на поводке, ей казалось неправильным отпустить собаку бегать по могилам. Лола тянула Эдди за руку, стелясь по земле словно утконос, ее уши волочились по гравию.

Эдди была все еще обескуражена вопросом Бруно.

- Мне кажется, она была из Уэксфорда, есть у меня мысль, что они были откуда-то рядом c Нью-Росс. Она была единственным ребенком, приехала в колледж в Дублине, когда закончила школу.

- Но ты никогда не ездила туда, в Нью-Росс? Ты никогда не была там?

- Я не думаю, что там есть, кого навещать, насколько я знаю, все они мертвы. Мои бабушка и дедушка умерли до того, как я родилась. Думаю, что они были из Нью-Росса, но точно не уверена. Возможно, что и из Эннискорти. В любом случае где-то в Уэксфорде.

Она заметила, что Бруно был ошеломлен ее неосведомленностью. Казалось, он не понимал, как на это реагировать.

- Где встретились твои родители? - Он шел вдоль ряда могильных плит, наклонясь и вглядываясь в имена. Он держал свой блокнот в руках, изучая законспектированные там указания кузин.

Эдди поняла, что она и сама уже немного шокирована.

- Ты знаешь, я понятия не имею. Ни малейшего. Мой отец никогда особенно не любил говорить о ней.

Это показалось ей странным. А уж если взглянуть глазами Бруно, все это определенно несколько жутковато.

- Пришли! - триумфально воскликнул Бруно.

Он стоял перед большой квадратной делянкой, огороженной по периметру низким железным забором, местами покореженным. Участок покрывал старый гравий, кое-где из под него выглядывал волнистый слой пластиковой прослойки. Простой могильный камень, поверхность которого заросла мхом и лишайником. На камне выбит длинный список имен, многие из которых трудно разобрать. Бойланы и еще Бойланы, Джеймс и Джон, а за ним еще один Джон, который умер еще во младенчестве. Это можно определить по датам - ему было всего два - бедный малютка! Там была и Кэтрин тоже, может, это как раз ее бабушка? Но разве она не должна была быть похоронена со своим мужем? Эдди не знала, у нее не было ответов на эти вопросы. Ей казалось странным, что она никогда не бывала здесь раньше.

Бруно строчил в своем блокноте, методично копируя все, что было написано на могильном камне. Он балансировал, сидя на корточках и опираясь лишь на пальцы ног, чтобы устроить блокнот на поднятом колене.

Эдди стояла на краю участка и тоже изучала надпись, ожидая, что ее вот-вот охватит какое-нибудь чувство, но нет. Она ничего не ощущала, ни о чем не думала кроме того, что она должна думать о чем-то.

«Я помолюсь», - подумала Эдди. Она ощущала, насколько фальшива эта мысль, но нужно же было сделать хоть что-то. «Пресвятая Дева, - начала она, беззвучно перебирая слова в голове. Молитва закончилась очень быстро, у Эдди было ощущение, что она пропустила что-то в середине. Ведь она так давно не произносила эту молитву! Они учили ее на ирландском, и еще на французском. Sainte Marie, Mere de Dieu. Priez pour nous, pauvres pecheurs. Эдди была удивлена, что смогла вспомнить эти слова. Немного постояв с благочестиво опущенной головой, она двинулась вдоль ряда. Она обнаружила, что чужие могильне камни интересны ей так же, как плита ее семьи.

Дойдя до конца ряда, она увидела, что стоит напротив маленького мраморного креста. На нем была выбита надпись: «Анджела Фелан. Родилась в Робинстауне 27 апреля 1911 года. Умерла 11 мая 1989 года. Жизнь прожита».

- Здорово сказано, - сказала Эдди, и сердце ее трепетало от вдруг пришедшего утешения. Она повторяла эти слова про себя, пробуя на вкус их поэтичность.

«Жизнь прожита».

Они поехали в Тару, но Эдди не могла объяснить Бруно, чем знаменито это место. «Что-то насчет Верховных королей20», - только и смогла сказать она.

Они взобрались на холм.

- Отсюда можно увидеть тринадцать графств, - Бруно заглянул в путеводитель.

- По мне, так все выглядит одинаковым, - проворчала Эдди. - Это точно не висячие вавилонские сады, нет?

И она повернулась, чтобы вернуться в машину.

Они остановились аббатстве Бектив на обратной дороге, и Эдди рассказала ему, как начались гонения на монахов, и им пришлось спрятаться в тайных убежищах.

- Когда, - заинтересовался он. - В каком веке?

- Боже, - сказала она. - Понятия не имею. Я не помню, чтобы увлекалась историей Ирландии в школе.

Он стоял позади нее, крепко обняв и целуя в ухо.

- Я помню, как мы учили жен Генриха Восьмого. Мы должны были выучить их наизусть. Испанская Инквизиция и все такое. Но я мало что помню об истории своей собственной страны.

Бойн, она знала, что здесь произошла Битва при реке Бойн, знала, что тут проходил водораздел. Но, стоя на грязном поле и глядя вниз на покрытые зыбью воды реки, она никак не могла вспомнить, почему это было так важно.

- Я точно уверена, что она историческая, эта река, просто не могу вспомнить почему.

- Не волнуйся, - сказал он. - Я поищу в интернете.

Но, не смотря на это, ей было довольно стыдно. До этого она никогда не думала о себе, как о невежественном человеке.

Лола, нисколько не беспокоясь о своем собственном невежестве, счастливо плавала в исторической реке.


Глава 21


С самого начала было ясно, что Лола - благороднейшая из собак.

Это понимали абсолютно все, кто знакомился с ней. Это было видно по тому, как она держала голову, застенчиво, но в то же время с таким достоинством. В том, как она смотрела человеку в глаза взглядом простым, но ожидающим доброго отношения. В полных надежды взмахах ее хвоста. «Молчаливая собака», звали ее дети Деллы, потому что она почти никогда не лаяла.

Лола - спасенная собака, собака, которой люди причинили много бед. Она сторонится людей, которых не знает, опасается даже других животных. Если ее гладит кто-то незнакомый, она припадает к земле. Она распластывает ноги, вжимает тело в пол и делает такое движение головой, словно пытается зарыться в пуховое одеяло. Иногда даже трясется.

Эдди ничего не знает о том, что случилось в прошлом Лолы. Просто одним летним вечером она появилась в жизни Эдди, словно нелегальный иммигрант, выпрыгнув из багажника машины одной леди, занимающейся спасением животных. При ней был лишь поношенный красный ошейник и подстилка.

- Вы можете дать ей другую кличку, если хотите, - сказала та леди, - но будет лучше не делать этого.

Она предупредила, что Лола может плакать ночью. Но собачка не плакала, она не издала ни звука. Эдди, естественно, не сомкнула глаз, периодически прокрадываясь в кухню, чтобы посмотреть, спит ли Лола. Она то и дело оказывалась стоящей в дверном проеме в одной ночнушке, а из темноты на нее смотрели два блестящих глаза.

Лола - нервное существо, она подпрыгивает каждый раз, когда слышит громкий шум. Все, что вам нужно сделать, это уронить крышку от кастрюли на пол и собачка уже под столом, таращится испуганными глазами из-под своей челки. Кажется, она ждет, чтобы с ней произошло что-то плохое.

Эдди полагает, что в прошлом она была охотничьей собакой. Думает, что от нее избавились, потому что она боялась выстрелов.

- Они связывают их, - сказал однажды ветеринар. - Тех, что боятся звуков выстрелов. Пытаются выбить из них этот страх.

Эдди протянула руку, чтобы остановить его.

- Пожалуйста, не надо, - сказала она, - я этого не перенесу!

Но невозможно притвориться, что эти слова не прозвучали. Раз услышав их, она уже не могла выкинуть их из головы. Теперь Эдди преследовует образ Лолы, привязанной в каких-то трущебах - маленькая собачка притянута ремнем к забору на грязном дворе, а вокруг нее прохаживается жестокий человек.

По крайней мере, они не выкинули ее, вот что говорила себе Эдди. По крайней мере, они отвели ее к той женщине в приют, которая выложила ее фото в интернет, и таким образом Лола оказалась у Эдди. Стоило ей увидеть фотографию, как она все поняла. По тому, как собака слегка повернула голову, словно оглядывалась в ожидании. Эдди знала, что это правильная для нее собака, словно они уже были знакомы.

- Я никогда не позволю, чтобы с тобой снова случилась беда, - вот что Эдди шепчет Лоле перед сном, когда присаживается с ней рядом на полу спальни и перебирает ее курчавые уши. Она приглаживает ее шипастую бахрому и целует впадинку на макушке ее вельветовой головы.

Собака самых благородных кровей, настоящая леди собачьего мира. Лола понимает, что такое личное пространство, она уважает границы. Деликатнейшая из собак, она подталкивает носом локоть Эдди, когда хочет, чтобы ее погладили. Она такая умница, что укладывается прямо на солнечное пятно, падающее на пол из окна. Стоит солнцу передвинуться, как собачка тоже меняет позицию. Она никогда не скулит. Даже если ветки колючего кустарника зацепились за хвост, даже если стекло застряло в подушечке лапы.

Лола уже три месяца живет у Эдди, она появилась в конце июля. Но, чтобы составить о ней мнение, не нужно было этих трех месяцев, хватило бы и трех дней. Стоит бросить на нее лишь взгляд и становится понятно, насколько она хороша во всех отношениях, какая это добрая, верная и правдивая собака. Ах, если бы человека было бы так же легко прочитать!

- Мы можем отвести Лолу на церемонию благословения животных?

В трубке звучал голос Эльсы. Она набрала с мобильного Дэллы, так что сперва Эдди подумала, что ей звонит сестра.

- А когда будет церемония благословения животных?

- В воскресенье. Мама спрашивает, придешь ли ты на обед после этого?

- Дай-ка мне маму.

В трубке послышались приглушенные шумы, после чего на линии появилась Дэлла.

- Я за рулем, не могу долго говорить.

- Она серьезно, церемония благословения животных?

- Да, они всеми силами изгаляются, чтобы заманить людей. У них есть даже церемония благословение рождественских подарков. На все готовы, лишь бы привлечь паству. Мы понесем рыбку, но думаем, что Лола тоже должна пойти.

- Ты уверена, что будет удобно привести собаку?

- В прошлом году кто-то притащил лошадь.

- Все ясно. А обед?

-… мы думали, что можем накормить тебя обедом после. Подожди-ка, вижу патруль, опускаю телефон…

- Отобедать было бы прекрасно, - сказала Эдди в безответную пустоту, продолжая говорить, даже если телефон лежит на коленях у Деллы, она все равно услышит. - Бруно был бы доволен, он хотел познакомиться.

- Еще кое что… - Начала Дэлла, вновь появившись в трубке.

Эдди могла слышать, как на заднем фоне дерутся дети.

-Да замолчите вы! - заорала Дэлла, - я пытаюсь рулить и говорить по телефону.

Тишина.

- Больница закончила свое расследование, - сказала Дэлла. - До Саймона дошли кое-какие слухи. Похоже, там все далеко не хорошо.

- О Господи, Хью знает?

- Полагаю, он должен знать, его должны были оповестить.

- Он ничего тебе не говорил?

- Нет.

Неожиданно Эдди почувствовала себя дурно, она поняла, что должна была знать это. Наверное, ей стоило проводить с ним больше времени, возможно, тогда он должен был бы сказать ей. Но все свои вечера она посвящала теперь Бруно, оставляя Хью готовый обед, она бросала его есть в одиночестве.

- Я поговорю с ним, - сказала Эдди. - И все выясню.

- Тебе сначала хорошую или плохую новость? - вот что она спросила у Дэллы, перезвонив ей позже тем же вечером.

В тот день она отослала Бруно в гостиницу, объяснив ему все и рассыпавшись в извинениях.

- Я пренебрегала им, - сказала она. - Думаю, что он в крайнем раздражении. Ведь он очень ревнив.

- Все в порядке, - отвечал Бруно. - Я вымою голову или займусь чем-нибудь еще.

Так что теперь Эдди чувствовала себя виноватой перед Бруно. Невозможно угодить всем. На одно безумное мгновение ей пришла в голову мысль, не стоит ли пригласить и его, но она сразу же ее отринула.

Эдди пошла одна, запасшись целым пакетом продуктов. Она сделала сырное суфле, чтобы умаслить его. Его любимое блюдо, она как-то научилась готовить его в качестве подарка на день рождения. Это единственное сложное блюдо, которое она освоила. Она делает его каждый раз, когда ему необходимо приободриться, это своеобразная традиция, принятая между ними.

Они ели за кухонным столом, на котором стоял зеленый салат и бутылка Бордо. Хью тянул вино через соломинку, но настаивал на том, чтобы есть самостоятельно. Это было довольно жалкое зрелище, то, как он старался зажать вилку между пальцев. Он долго и мучительно подносил ко рту каждый кусок. Должно быть, к тому моменту, как он доел, суфле было холодно как камень.

- Да, такого в ресторане не отведаешь! - Говорил он каждый раз, когда она готовила для него сырное суфле. - Такого не добудешь даже в Шелборне.

Только после того, как они открыли вторую бутылку вина, Эдди удалось повернуть разговор в нужное русло.

- Ты знаешь, когда состоится суд? - она была сама невинность.

- Да не раньше будущего года, - сказал он. - Колеса правосудия вращаются очень медленно. Сейчас пока не стоит волноваться.

Он совсем размяк, суфле сделало свое дело.

- Я верю, что мы победим.

- Они просто ищут козла отпущения, - сказал он. - Они не могут вернуть ее, так что им нужно кого-то осудить. Я бы не возражал, но я, черт возьми, вывернулся наизнанку, чтобы спасти ту долбаную тетку.

- Кто это они?

- Ее родители?

- Я думала, что против тебя ополчился муж.

- Да, но именно ее отец подталкивает дело, он ведущая сила. Он водитель такси.

Словно бы это объясняло все.

- Деньги. Вот к чему все идет. Вот для чего вся эта долбаная возня, чтобы добыть как можно больше денег из страховой компании. Чем больше исков они предъявят, тем больше в итоге денежек огребут.

Теперь он разоткровенничался. Он говорил довольно пространно, что неудивительно, учитывая вторую бутылку.

- Да она была размером с грёбаного кита. Я не знаю, как они могут возражать против того, чтобы я упоминал это. Словно это не имеет значение для дебатов, да Боже мой, это даже в карте написано. Клиническое ожирение. Оно способствовало ее смерти, ожирение. Если бы она не была долбаной толстухой, она бы не умерла. Я предупреждал ее об этом, я говорил, что сперва нужно немного скинуть вес, но она не хотела об этом слышать. Она хотела успеть сделать операцию до какой-то долбаной свадьбы ее родственников. Да как вообще можно оперировать эдакого «моби дика», у которого за жиром невозможно найти желчный пузырь!

У Эдди мелькнула тень сомнения. Она ощутила, как эта тень двинулась сквозь ее мир медленно, словно облако.

- Но ты ведь не сказал этого.

Он приподнялся в своем резном кресле, словно огромная свернувшаяся змея начала распускать свои кольца, и в этом было что-то угрожающее.

- Извини, ты о чем сейчас?

Эдди невольно вздрагивала.

- Ведь ты же не сказал этого семье.

- Конечно нет, за кого ты меня принимаешь?

В эту минуту ей стало стыдно, что она сомневалась в нем. Если даже она - его дочь - не верит ему, тогда кто же поверит?

Она потянулась и разлила остатки вина по бокалам. Ей казалось, что самая тяжелая часть разговора окончена. Но Хью продолжал.

- Естественно, больница пытается выкрутиться. Кажется, они ухватились за возможность выдворить меня на пенсию. А разве можно было ожидать чего-то другого? Похоже, они наняли много молодняка, чтобы те сделали за них грязную работенку. Боюсь, моя дорогая, все это было прогнозируемо, их хлебом не корми, только дай выкинуть на улицу того, кто оступился.

Теперь его слова пугали ее. Разговор приобретал новую форму, казалось, по стенам заплясали зловещие тени.

Она уже начинала жалеть, что подняла эту тему, но уже ничего не могла сделать, чтобы остановить это.

- Что ты имеешь ввиду? - спросила Эдди. Вылетающие из ее рта слова трепетали, словно листья на ветру.

Он ответил ей с явным удовольствием, его голос раскатился музыкальными узорами.

- О, я слышал, что они сколотили коалицию против меня. Маленький тайный сговор. Вот то что они делали - пошептались ежду собой и состряпали свой вариант событий, чтобы выйти чистенькими.

Он выставил перед собой загипсованные руки, словно боксер, готовящийся к схватке.

- Вот что неудачно вышло! Отвратительно, что я не в состоянии полноценно защищать свой угол ринга.

Эдди с ужасом таращилась на него, ее разум с трудом соглашался принять то, что он говорил.

- Это может стать великим событием, - говорил он, лихорадочно блестя глазами из-за очков. - Это может стать моей лебединой песней.

Вернувшись обратно в подвал, она позвонила Дэлле.

- Я пошутила, - сказала она, - хороших новостей нет. Есть обвинение в грубом поведении, которое ему выставили.

- Что! Еще плюс к обвинениям в халатности?

- Несомненно. Хью утверждает, что это выяснилось в ходе расследования. Они допросили абсолютно всех, кто был там в тот день и, несомненно, один из более молодых докторов обвинил Хью в том, что тот его запугивал. Медсестры тоже поддерживают эту версию. Хью говорит, что это заговор с целью избавиться от него.

- Господи Иисусе!

- Я знаю, это просто нелепо!

- То есть, погоди-ка, это что, правда?

- Конечно, правда! Он же такой прямолинейный, рубит правду-матку в лицо. Но это не преступление, так ведь?

- Эдди, ты его знаешь. Он выкладывает первое, что приходит ему в голову. Даже если это всякие гадости. Он может быть жесток, ты знаешь, что может.

- Но он же вовсе не это имеет ввиду. Когда он говорит подобное, то на самом деле имеет в виду другое.

- Не важно, имеет он это ввиду или нет, так себя вести нельзя.

- Семья ищет отягчающие обстоятельства, - сказала Эдди голосом, в котором слышались хнычущие нотки. - Семья женщины, которая умерла. Они утверждают, что он их стращал. Они говорят, что он потерял самообладание, и они испугались, что он может на них наброситься.

- Могу себе это предстваить, - голос Дэллы был тверд и тонок.

- Ох, Дэлла, - вздохнула Эдди в телефон. - Ты же не думаешь, что отец может быть злодеем в этой истории, так ведь?

Дэлла помолчала, прежде чем ответить, и эта пауза сказала все лучше всяких слов.

- Я думаю, что он старомоден, Эд. А в наше время это автоматически делает тебя злодеем. Люди ждут, что с больными будут обращаться вежливо, ожидают сочувствия. Ждут, что врач сделает все, что может. Да, Господи они вправе ожидать этого.

- Я знаю, Дэлл, но он хороший врач, ты знаешь, что он хороший врач.

- Недостаточно быть хорошим врачом. Нужно быть еще и хорошим человеком.

- Но он хороший человек.

- Мы с тобой знаем это, Эд. А больше никто. И тебе придется признать, что все внешние признаки говорят об обратном.

Эдди повесила трубку и направилась в ванную, чтобы почистить зубы, она ощущала, будто звенящая тишина квартиры закручивается вокруг нее.

В голове все повторялся и повторялся разговор с Дэллой. Она не могла контролировать свои мысли. Их беседа пыталась перестроиться в ее сознании, фразы, сказанные ею и Дэллой, толпились и отталкивали друг друга, стремясь выбраться наверх.

Эдди отчаянно пыталась выстроить у себя в голове защиту, дать отпор одолевающим ее мыслям. Но бездна, разверзшаяся перед ней в тот миг, когда она потеряла веру, была такой гигантской и такой пугающей, что она чисто физически ощущала себя разбитой.

Всю свою жизнь Эдди стойко держалась за то, что Хью хороший человек, отказываясь разглядеть иные варианты. Она принимала ту позицию, которую он занял против всего мира. Она создала собственную модель вселенной, в центре которой находился Хью. Теперь она чувствовала себя дурой.

Она забралась в постель, перекатилась на свою сторону и свернулась клубком. Ей представлялось, что она сжалась в комок на уступе крутой скалы, отвесно уходящей вниз. Сдвинься она хоть на дюйм, падение в пустоту неминуемо. Все ее тело парализовано ужасом. И она не знает, как пережить эту ночь.


Глава 22


В своей маленькой комнате в «Би энд би» Бруно проснулся от внезапной боли, сдавившей его в тисках ночного кошмара. Сердце так сильно колотилось в груди, что ему почти удавалось услышать его биение. Он едва мог дышать, ему пришлось несколько раз сглотнуть с усилием, затолкать нарастающий страх обратно в глотку.

Шторы были опущены, и в комнате царила непроглядная тьма. Бруно потянулся и включил прикроватный светильник. Тяжело рухнув обратно на подушки, он встревоженно оглядывал комнату, словно никогда не видел ее раньше. У него было ощущение, что последние несколько часов он провел в блужданиях по дому своего детства. Сон все еще не отпускал его.

Он помнит его, это кошмар, что приходит к нему вновь и вновь. Наверное, это случается где-то раз в год и каждый раз Бруно вспоминает, что это случалось с ним и раньше. Но через час-другой он вновь забудет свой сон, который развеется как дым. Кажется, этот кошмар обладает странной силой, будто умеет накидывать на себя плащ-неведимку. Он вообще не похож на сон, в нем нет сценария. Коварный ужас, такой правдоподобный, что Бруно всегда нужно некоторое время, чтобы сообразить, что он не настоящий.

Во сне его мать все еще жива, она живет в доме престарелых. Бруно уже много лет не ездил к ней, никто из родных не навещает ее. Персонал в доме престарелых удивляется, почему никто ее не навещает. Его мать спращивает о своей семье, но к ней по-прежнему никто не приходит.

Бруно просыпается, охваченный липкой волной ледяного ужаса. Такое чувство не возникало у него с тех пор, как он писался в постель, будучи ребенком. Чувство, что ты сделал что-то ужасное, причем сам не знал о том, что делаешь, но сделал что-то такое, что уже невозможно исправить.

Когда Бруно писался в постель, мама относила его вниз в ванную комнату и снимала с него мокрую пижаму. Она мыла его губкой и вытирала полотенцем. Он до сих пор помнит легкое прикосновение к коже, когда она сушила его. Приятное ощущение чистой пижамы, в которую он залезал. Облегчение от того, что он возвращается в кровать, где лежит свернутое в несколько слоев полотенце, призванное промокнуть влажное пятно, а поверх него постелена свежая простыня. Радость от того, что деликатная проблема полностью решена и можно вернуться ко сну.

То же чувство охватывает его теперь, когда он, наконец, убеждает себя, что сон не реален. Некоторое время он прокручивает у себя в голове аргументы, логически их обдумывает. Его мать мертва, она уже пять лет как умерла. Когда она была жива, он ездил к ней каждую неделю, он посещал ее до самого конца.

Он не плохой человек.

Он ездил к ней каждую неделю, просто никому об этом не рассказывал. Даже своей девушке. Вот как раз это она находила невозможным понять. По мнению Бруно, она просто отказывалась понимать.

Они не были женаты и даже не жили вместе. Они в самом начале договорились, что о браке не может быть и речи. Оба уже успели обжечься до этого.

Он не пытался скрыть от нее существование матери. Он просто не говорил ей об этом. В конечном итоге по прошествии времени она все обнаружила, и это стало причиной грандиозного скандала. Ничего личного, вот что он пытался заставить ее понять. Он вовсе не хотел исключать ее из своей жизни. Это был акт мужества с его стороны. Это было трудно объяснить.

- Ты так говоришь, словно я завел интрижку на стороне! - сказал он.

Но она почему-то считала, что это хуже, чем интрижка.

- Я думала, она мертва! Логичное предположение, учитывая, что ты всегда говорил о ней лишь в прошедшем времени. Учитывая, что ты никогда не упоминал, что посещаешь ее, Я думаю, что с моей стороны было бы разумно решить, что она мертва.

Он боялся, что она захочет встретиться с его матерью, вот почему не говорил о ней. Он просто не хотел, чтобы кто-то видел ее такой. Испуганные глаза таращатся с бледного маленького лица. Длинные высохшие руки сжимают простыни. Несоразмерные костяшки, киперная лента удерживает обручальное кольцо на ее длинных кстлявых пальцах. Он никому не хотел говорить об этом.

Это было бы нечестно по отношению к матери, привести к ней незнакомого человека. Фальшивым голосом представить ее, попытаться вести непринужденную беседу около постели больной. Бруно не смог бы этого вынести.

Он ведь и в самом деле не пытался врать своей девушке, но видел, что для нее это было равнозначно вранью. Она восприняла его молчание как личную обиду, решив, что дело именно в ней. Побелевшая от нанесенного ей оскорбления, она вскочила и ушла прочь.

Бруно был поражен, обнаружив, что ему ничуть не жаль.

Мать Бруно была немкой. Ее семья переехала в Америку перед войной.

Бруно и его сестры едва осознавали, что наполовину являются немцами. Все, кого они знали, были ирландцами, и они тоже были ирландцами. Казалось, будто их немецкая кровь имела меньше власти, чем ирландская. Словно ирландские гены были доминантными. Была лишь одна черта, которую Бруно и его сестры взяли от своей матери - мягкий взгляд ее карих глаз.

Она была тихой женщиной и новые знакомые как правило полагали, что она тоже ирландка. «На самом деле я из Германии», - говорила она. И люди выражали удивление. Они говорили, что в жизни бы не догадались.

Дома она никогда не говорила на родном языке. Только когда они ездили к бабушке и дедушке, Бруно слышал немецкую речь. Он помнит, как сидел на скамеечке для ног в их темной гостинной, глядя на мать, пока она говорила. Он помнит, как вглядывался в ее лицо в надежде, что сможет понять слова, просто глядя на нее. Он помнит свой ужас, приходящий от осознания того, что понятия не имеет, о чем она говорит. Помнит, как его охватила паника, как он готов был взвиться и закричать на нее. Ему казалось, что она становилась другим человеком, что она больше не была его матерью. И лишь когда они целые и невредимые возвращались в машину, и она вновь принималась говорить исключительно по-английски, Бруно начинал ощущать себя в безопасности.

А в последние годы она все больше возвращалась к языку своего рождения. И в конце-концов это было все, что она говорила.

Каждый понедельник после работы Бруно на один час устраивался в кресле с высокой спинкой у ее кровати и слушал, как она говорит, как она нашептывает истории о людях из далекого прошлого. Он сидел там и слушал ее, не понимая, точно так же, как, бывало, слушал, когда был маленьким мальчиком. Но теперь в нем не было злости, лишь изумление теми прекрасными звуками, что вылетали из ее рта. Он закрывал глаза и слушал этот напевный голос, милое лепетание, которое не имело смысла. Он сидел и слушал, словно это была музыка. А люди говорят, что немецкий - уродливый язык! Бруно никогда не мог этого понять.

Она говорила на швабском диалекте, строго говоря. Красивый свистящий выговор, мягкие ритмы которого просачивались в ее английский, а оттого, в ее интонациях появлялсь легкие подъемы, когда их меньше всего можно было ожидать. Этот выговор вводил в ее речь нотки мягкой определенности, которая ей очень шла.

Всю его жизнь мать говорила Бруно, что он узнает свою любвь, когда найдет ее. А Бруно понимал это так, что любовь найдет его и охватит мощным порывом и станет понятно, что ошибки быть не может. Долгие годы он шел по жизни, ожидая грома среди ясного неба, который так и не грянул.

Годы шли, один брак следовал за другим, но его мать упорствовала в своей уверенности. «Ты просто пока еще не встретил, - говорила она. И когда она произносила это, конец каждой фразы выворачивался, как будто у слов не было власти впротивовес вечным истинам. - Когда ты встретишь ее, то узнаешь».

Теперь Бруно наконец кажется, что он понимает, что она имела ввиду.

С первой же минуты, когда он встретил Эдди, она стала для него родным человеком. Несмотря на то, что он никогда не видел ее раньше, он чувствовал, словно знает ее. Как будто воспоминания о ней возвращались к нему из прошлого. Даже сейчас, когда он смотрит на ее лицо, его охватывает это странное чувство родственных душ. Ее лицо - это лицо давно знакомого человека.

«Возможно, это потому что мы родственники», думает он, доставая семейное фото из своего блокнота и вновь изучая его. Быть может ему удасться в этом снимке обнаружить объяснение. Он разглядывает лица, чтобы найти сходство с Эдди, но он не видит его, в этих женщинах нет ничего от нее.

И он ощущает, что их близость проистекает из будущего, а не из прошлого.


Забавно, как быстро привыкаешь спать с кем-то.

Он тянулся к ней во сне, а просыпаясь, обнаруживал, что ее нет рядом.

Когда это произошло в третий раз, он принял решение. Он поднялся и натянул на себя одежду. Проскользнул в темноту, скрипя ступеньками «Би энд би», словно ночной вор, и откинул защелку на передней двери, выпуская себя в холодный воздух морозной ночи.

В чистом небе плыл нарождающийся месяц, казалось, появившийся прямо из сказки. Серебряное море накатывалось на пляж. Бруно ощущал себя романтическим героем. Бредущий вверх по улице, ведомый любовью.

Он не хотел стучаться в ее дверь, боясь, что напугает ее. Еще он беспокоился, что она не проснется, а вместо этого проснется ее отец. Так что он прокрался вокруг дома к той стороне, на которую выходило окошко спальни. Он наклонилая и постучал в него монеткой, которая случайно завалялась в кармане. Ответа не последовало. Тук, тук, тук. Неожиданно за стеклом показалось ее лицо, бледное и озадаченное. Она щурилась, должно быть, ей было трудно разглядеть его в темноте.

- Это я, - прошипел он. - Пусти меня, пожалуйста, здесь холодно.

Он вернулся обратно, обойдя вокруг дома, чтобы подождать ее у двери. Когда она открыла дверь, он увидел, что на ней надета его футболка с Брюсом Спрингстином. Он только хотел подразнить ее этим, как она бросилась к нему. Закинула руки ему на шею, наваливаясь на него всем своим весом. Ему пришлось сделать шаг назад, чтобы удержаться. Он был тронут, что она так рада его видеть. Обычно Эдди была более сдержанной. Он обвил руками ее талию, притянул ее к себе.

Она подняла лицо, чтобы прошептать в его ухо.

- Я не помню, когда в последний раз мужчина бросал камешки в мое окно.

- Я скучал по тебе, - сказал он просто. - Не мог заснуть.

Взяв его за руку, она повернулась и впустила его в квартиру.

Уже наполовину провалившись в сладкие объятия сна, он признался ей в своем главном страхе.

- Эдди, - сказал он. - Поговори со мной, я на грани. Я боюсь, что МакКейн выиграет.

- Он не выиграет, - сказала Эдди, невнятным сонным голосом. - Обама победит. Нутром чую.

В ее голове возникла еще одна фраза, но она не стала ее произносить.

«Обама победит», думала она. «И ты должен будешь отправитсья домой».

И она уснула с этой мыслью в голове и его руками, крепко сжимающими ее тело.


Глава 23


- Ему не победить, - в голосе Деллы напроч отсутствовало сомнение. - Обама выиграет.

Они сидели вокруг стола на кухне Деллы, основательно наевшись. Время перевели на час назад этим утром и свет снаружи уже увядал. Было еще только четыре часа.

- Хотел бы я разделять твою уверенность, - сказал Бруно. - Может, я просто боюсь надеяться.

- Ой, да ладно тебе! - говорила Дэлла, обходя вокруг стола и собирая тарелки. На ней был надет полосатый передник поверх обтягивающего черного платья. Высокие каблуки, волосы зачесаны наверх - стиль домохозяйки шестидесятых. Она настояла на том, чтобы приготовить ножку ягненка, жареную картошку, все полагающиеся украшения. «Нам нужно всерьез отнестись к этому вопросу, - сказала она Саймону. - Понимаешь, он же американец!»

Весь день она провела в лихорадочном ожидании предстоящей встречи. Ее мысли метались от одного к другому - читал ли он Филипа Рота, Энни Проулкс, Энн Тайлер? Что он думает о произведениях Джойс Кэрол Оутс? Она жаждала поговорить о выборах.

- История на стороне Обамы, - говорила она. - Вот кого мне действительно жаль, так это Хилари. Ей никогда не добиться успеха.

- Как ты можешь быть уверена? - спрашивал Бруно. - У нее вновь может быть шанс, если МакКейн выиграет, она может попытаться в две тысячи двенадцатом.

- Нет, - сказала Дэлла, с легким нажимом в голосе, как учитель, пытающийся втолковать что-то неразумному ребенку. - МакКейн не победит. Победит Обама. Первой женщиной-президентом станет Челси, я бы что угодно на это поставила. А бедняжка Хилари так и останется женой президента и матерью президента. Но никогда не станет президентом сама.

Бруно повернулся к Эдди, улыбаясь: «Откуда она все это знает?»

- Она не знает.

- Часто ошибается, изредка в сомнении, - медленно произнес Саймон, растягивая слова.

- Я не стану возражать, - Дэлла вытянула сигарету из коробки. - Я читатель. Все дело в том, чтобы докопаться до сути произведения

Они были не такими, какими он ожидал их увидеть, они были более живыми. Дэлла, с ее темно-красной губной помадой и выкрашенными в медовый цвет волосами, Саймон в аккуратно выглаженной рубашке и в очках в золотой оправе - они были ясно определенными людьми, оба они.

Даже дом был другим. Он производил впечатление, от блестящей черной двери с витражными панелями до шахматных плиток в холле. Светлые деревянные детали и темно-желтые стены. Проходя в кухню, Бруно обратил внимание на обрамленные в рамки плакаты, висящие на всей протяженности коридора. Ему хотелось бы их рассмотреть, но Дэлла вела его мимо, и Бруно ничего не оставалось, кроме как последовать за ней.

- Береги голову, - крикнула она ему, обернувшись назад. Он успел пригнуться как раз вовремя.

Кухня находилась в задней части дома, просторное помещение с раздвижными дверями, открывающимися в сад. Проект этого расширяющегося пространства принадлежал Эдди. Бруно остановился на секунду и огляделся вокруг, с уважением изучая плоды ее трудов. Как должно быть потрясающе, думал он, видеть, как твои идеи воплощаются в реальность.

На одной стене висели детские рисунки в рамочках, большая заламинированная карта мира покрывала другую. В карту были воткнуты маленькие пластикове гвоздики, отмечающие города в некоторых странах. Бруно заметил, что один такой гвоздик торчит из Нью-Йорка и у него мелькнула мысль, не его ли они отметили.

Под картой на длинном деревянном столе был сервирован обед. Светло-розовые салфетки аккуратно свернуты и воткнуты в стаканы, в центре стоит широкая ваза с букетом розовых и красных роз. Масленки с кусочками масла, поверхность которого сглажена ножом.

Девочки сделали для каждого карточки с именами, они декорировали карточку Бруно звездно-полосатым флагом. Карточка Эдди была украшена сердечками. Демонстрируя ее Эдди, они все хихикали и извивались от еле сдерживаемого смеха.

- Вы - гадкие крысята, - проворчала она. - Подождите, вот станете подростками - я вам за все отплачу!

Даже у Лолы была своя карточка. Дети нарисовали на ней отпечатки лап и прикрепили ее рядом с миской с водой, которую поставили на пол.

Эдди была так горда, когда представляла их. Воспитанные дети, даже учитывая их возбуждение, они знали как нужно себя вести.

- Приятно познакомиться, Бруно, - очень официальным тоном произнесла Эльса, плечи которой были зажаты от смущения.


Бруно ответил в тон: «Приятно познакомиться, Эльса».

Когда девочки назвали ему свои имена, он захотел проверить, удалось ли ему всех запомнить. Они столпились вокруг него в ожидании.

- Так, давай-ка посмотрим, - сказал он, указывая на ближайшую. - Ты Тесс.

Она залилась краской, качая головой.

-Нет, - сказала ее сестра, - это я Тесс!

- Прости, Тесс. - Он повернулся к первой. - Значит ты Стелла.

Она энергично закивала.

- Нас всех назвали в честь героинь разных книг, - сказала она. - Мое полное имя - Эстелла, оно взято из «Больших надежд».

- Тебя назвали в честь героини прекрасной книги, - улыбнулся Бруно. Стелла просияла от счастья, вновь зардевшись.

- А мое имя из «Рожденной свободной», - сказала Эльса. - Эльса-львица.

Бруно уважительно кивнул, показывая, что знает, о чем идет речь.

-Лиза единственная, чье имя взяли не из книги, - сказала Стелла взволнованно. - Ее имя из Симпсонов.

- Верный признак того, что культура в упадке, - пробормотал Саймон.

Но Бруно кивнул, его лицо оставалось очень серьезным. Лишь глаза улыбались.

Лиза стояла перед ним, одетая в купальник поверх шерстяных колготок, ее кряжистые маленькие ножки твердо упирались в пол. На голове у нее красовалась тканевая шапочка для плаванья, а лоб перетягивала резинка очков, такая тугая, что брови девочки деформировались. Она стояла прямо перед Бруно, и он понимал, что она ждет, чтобы он сказал что-нибудь.

Бруно сделал глубокий вдох.

- Лиза Симпсон, - произнес он, - один из величайших характеров современного искусства. Воистину героический персонаж, ты должна полагать себя очень счастливой за то, что названа в честь нее.

Лиза несколько секунд таращилась на него, потом повернулась и выбежала из кухни.

- Мы позволили детям выбрать ей имя, - сказала Дэлла, поставив стакан вина на стол перед Бруно - Я не знаю, о чем мы думали.

- Четверо детей за пять лет, - сказал Саймон, поправляя очки на переносице. - Ясно же, что мы не думали вовсе.

Дэлла подняла глаза к небу.

- Не обращай на него внимания, - сказала она. - Он преувеличивает.

Дэлла стояла в саду и курила. Сквозь открытые двери она видела, как они сидят вокруг стола. Саймон сидел к ней спиной. Он откинулся назад в своем кресле, Господи, да зачем же он так делает?! Бруно устроился рядом с ее сестрой, он разговаривал с Саймоном, наклонившись вперед, а его рука лежала на бедре Эдди.

Дэлла не могла слышать, о чем они говорят. Но она видела его честное лицо, полное воодушевления. И он ей уже нравится, очень нравился. Дэлла чувствовала, что успокаивается.

Она сильно затянулась сигаретой, засасывая дым вглубь своих легких. Она слегка излишне набрала обороты, она знала это. Слишком много говорила. Была слишком озабочена тем, чтобы все прошло хорошо, озабочена тем, чтобы ему понравится.

Она отвернулась и смотрела теперь вглубь сада. Ей нужно было побыть несколько мгновений наедине с собой. Подняв лицо к небу, она медленно выпускала в воздух струйку дыма. Деревья за задней стенкой сада постепенно превращались в черные тени, приближался вечер. Сад казался живым существом, притаившимся в темноте.

- Не возражаешь, если я присоединюсь к тебе?

Она повернулась и увидела стоящего в дверном проеме Бруно, силуэт, обрамленный светом, льющимся из кухни.

- Я подумал, что мог бы стрельнуть у тебя сигарету, если ты не против?

- Конечно, - сказала она, делая несколько шагов по направлению к дому, - Я должна была предложить тебе. Как грубо с моей стороны, мне не приходило в голову, что ты можешь быть курильщиком. Расовое стериотипирование, я извиняюсь.

- Я бросил несколько лет назад, - сказал он. - Не курю больше десяти лет.

Она уже вытаскивала две сигареты из коробки и была готова протянуть ему одну, когда ее рука зависла в воздухе.

- Ты уверен, что хочешь этого? - Она неожиданно почувствовала свою ответственность за него.

- Абсолютно уверен, - сказал он. - Я на каникулах. Это не считается.

Щелчок в голове у Дэллы, молчаливое неудовольствие сказанным. «Я надеюсь, что ты сейчас не озвучил свое отношение к Эдди», - думала она. Дэлла щелкнула зажигалкой. Бруно наклонился вперед, чтобы прикурить, а она изучала его лицо в отблесках пламени.

- Я чувствую себя наркодиллером. - Она смотерла как он затягивается сигаретой, прикрыв глаза, чтобы насладиться вкусом первой затяжки.

- Не волнуйся, - сказал он. - Я беру на себя полную ответственность.

«Надеюсь что это так, - подумала она, - надеюсь, что это так».

Они постояли так немного, просто курили, не произнося ни слова. Дэлла уже начала волноваться, что молчание становится неловким, когда Бруно заговорил.

- Ты знаешь, что Обама курильщик, - сказал он.

- Ты шутишь!

- Они стараются держить это в секрете. Никаких фотографий. Но он на самом деле курит «Мальборо Ред». Очевидно, он обещал Мишель, что бросит если победит.

- Не могу поверить! Как это возможно сохранить в секрете?

- Он просто курит в туалете, где нет камер. Они боятся, что это вылезет наружу.

- И правильно боятся. И так достаточно плохо, что он черный. Если выяснится, что он еще и курильщик, его никогда не выберут.

- Я знаю, - сказал Бруно уныло. Он держал сигарету перед собой, разглядывая ее, пока выдыхал.

- Лично я, - говорил он, - считаю, что это хорошее качество в президенте, то, что он курит. Он может сделать паузу на одну сигаретку, прежде чем нажмет на кнопку.

- Плюс, - добавила Дэлла. - Я надеюсь, что ты не будешь возражать, если я скажу, что на мой вкус он был каким-то слишком уж приторно-добродетельным. Мне он больше нравится курильщиком. Вот теперь он само совершенство.

Она держала свою сигарету чуть в сторону, словно не имела к ней отношения.

Бруно сделал одну последнюю, особенно приятную затяжку. Затем наклонился к полу внутреннего дворика и затушил бычок о цемент между плитками. Выпрямился, осторожно сжимая расплющенный окурок между большим и указательным пальцами.

Дэлла смотрела на него с улыбкой.

- Просто кинь в кусты, - сказала она. И тут же подбросила свой собственный окурок, так что он с огненным росчерком полетел куда-то вверх и в сторону, Дэлла повернулась и направилась в дом.

- Ты что-то стремительно худеешь, - сказала она Эдди, когда они готовили кофе. А потом прошептала: - Ах ты ж сучка, отличный должно быть секс!

Эдди бросила взгляд через плечо, чтобы посмотреть, не услышал ли Бруно, но он был слишком увлечен беседой с Саймоном.

- Ну, - сказала Эдди, переводя глаза на Дэллу. - И что ты думаешь?

Дэлла бросила на Бруно такой взгляд, словно только сейчас увидела его. Затем вновь повернулась к сестре. Обняв ее рукой, она наклонилась ближе.

- Я думаю, он замечательный, Эд, я думаю, он и в самом деле замечательный.

Она и вправду так думала. В первый раз за все время она могла со спокойной душой сказать эти слова, и она действительно так думала.

Глядя на них вместе, невозможно было отрицать, что они идеально подходят друг другу. Было что-то невинное в том, как они радуются друг другу, словно влюбленные дети. По тому, как он смотрел на нее, можно было понять, как он влюблен, Дэлла не сомневалась в своих выводах. А Эдди пылала от страсти. Дэлла никогда раньше не видела ее такой. Она выглядела так, словно целый день провела на солнце.

Нет ни малейшей причины волноваться, вот что Дэлла твердила себе. Нет причины, по которой что-то должно пойти не так. Все потому, что она так счастлива, именно поэтому я нервничаю. Я не хочу вновь видеть ее разочарованной. Я перестраховываюсь, я слишком волнуюсь. Но как бы она ни убеждала себя, Дэлла не могла избавиться от болезненного чувства под ложечкой. Что-то говорило ей, что все это закончится плохо.

Она решила, что скажет что-нибудь, когда они в следующий раз выйдут покурить.

Дети отправились наверх, чтобы переодеться в пижамы, а Саймон открыл еще бутылочку вина. В этот воскресный вечер он вел себя так непринужденно, это было не слишком на него похоже. Просто ему очень понравился Бруно они сошлись на теме Брюса Спрингстина.

- И ты тоже? - простонала Эдди.

- Ты не знала, что я фанат Брюса? - удивился Саймон. - Замок Слейн, тысяча девятьсот восемьдесят пятый год, я был там, купил футболку.

Дэлла вскинула глаза к небу.

- Единственный концерт, на котором я тоже была. - Она начертила в воздухе квадрат указательными пальцами.

- Я встретила его на свадьбе, - объяснила она Бруно, протянивая ему сигарету в саду. - Дала ему пол-таблетки экстези, и в итоге мы трахались в комнатке для метелок. Я ушла оттуда с ошибочным мнением, что он немного без башни. - Она рассмеялась. - Это единственный его безбашенный поступок в жизни, не считая того, что он женился на мне.

В темноте она скорее угадала, чем увидела, что он улыбается.

Они сидели на столе во внутреннем дворике, кончики их сигарет яркими точками тлели в темноте сада. Окна большими желтыми квадратами светились на черном фасаде дома.

- Бруно, - сказала Дэлла с неожиданной решительностью. - Я хочу, чтобы ты был осторожен с ней.

Она сделала секундную паузу, чтобы затянуться, вновь выдохнула дым, прежде чем продолжить. Она знала, что это против правил, но ей было плевать на условности.

- Эдди очень ранима, знаешь ли. Она сильно пострадала некоторое время назад, полагаю, она рассказала тебе?


Бруно немного поколебался, прежде чем ответить. Ему казалось, что нечестно вот так сплетничать. Он повернулся, чтобы оглянуться через стеклянные двери в дом. Он мог видеть Эдди, которая сидела у кухонного стола с одной из дочерей Дэллы на коленких. Она перебирала рукой волосы девочки. Другие дети вновь были за столом, купаясь в желтом свете, их маленькие лица светились. Через открытую дверь донесся взрыв смеха.

У Бруно создавалось ощущение, будто они с Дэллой плывут в море на лодке, качаются вверх-вниз в темноте, глядя на огни берега.

Он вновь повернул к ней лицо.

- История с ребенком, - начал он. - Она сказала мне…

Дэлла оборвала его слова, ее тревожило то, что могло быть произнесено.

- Это очень подкосило ее, ты знаешь. Она все еще в немного шатком положении.

- Не сомневаюсь, что так и есть. Потерять ребенка…

Но Бруно не смог закончить фразу. Ему пятьдесят, а как мало он, в сущности, знает о жизни - подумал он. Он чувствовал себя молодым и зеленым, чувствовал себя исследователем, который попал в центр племени, об обычаях которого ничего не знает.

«Потерять ребенка…», сказал он. Но не законченная фраза так и осталась висеть в воздухе. На мгновение Бруно подумал, что они могли бы остановиться на этом.

Но Дэлла была не тем человеком, который оставляет что-то недосказанным.

Не сводя с него глаз, она запустила бычок в кусты.

- Эдди почти сорок, как ты знаешь. Через восемнадцать месяцев ей будет сорок!

Теперь она начала подниматься из своего кресла, было что-то деловитое в том, как она делала это. Она встала, пригладила руками подол платья, потянулась и зевнула.

- Не иметь ребенка, - сказала она, останавливаясь на мгновение рядом со столом и слегка склонив голову на сторону, - для женщины возраста Эдди не иметь ребенка - это нечто гораздо большее, чем иметь его.

С этими словами она повернулась и пошла обратно в дом, оставляя Бруно сидеть одного в темном саду.

Имельда была абсолютно пьяна.

Бруно понял это, когда она принялась курить за столом. Она зажгла сигарету, прежде чем закончить ту, что курила до того. Старая еще дымилась в пепельнице, но Дэлла, кажется, этого не замечала. Ничего не говоря, Саймон подобрал окурок и выбросил. Дэлла потянулась за бутылкой вина и принялась разливать всем по бокалам, несмотря на то, что они были наполовину полны. Эдди вытянула руку и прикрыла свой стакан, но Дэлла уже лила.

Неколько капель упали на тыльную сторону ладони Эдди, и она слизнула их.

Затем положила руку обратно на ногу Бруно. Тот немедленно накрыл ее ладонью.

- Так что, Бруно, - сказала Дэлла с опасной резкостью в голосе. - Ты здесь надолго?

Эдди старалась сохранять безразличие, ожидая ответа Бруно. Она готова была убить Дэллу за ее слова. Но Бруно был сосредоточием хороших манер.

- Я взял обратный билет на пятое ноября, - сказал он. - Это следующий день после выборов.

От Эдди не ускользнуло то, как он перефразировал свой ответ. Страдая от чувства ненависти к себе самой, она обнаружила, что уцепилась за этот маленький лучик надежды.

- Если Обама выиграет, - говорил он. - Я планирую триумфальное возвращение.

-А если нет? - Спросил Саймон.

Эдди ждала ответа, но вмешалась Дэлла.

- Да заткнетесь вы или нет! Сколько мне еще талдычить вам, что Обама выиграет. Обама выиграет!

Эдди была готова придушить ее.

Но Дэлла, без сомнения, была права. Теперь всемя владело неотвратимое чувство свершающийся истории. Эдди чувствовала себя беспомощной перед ее лицом, ей казалось, что она сидит на скале, смотрит на приближающийся прилив и знает, что когда вода отхлынет, она заберет Бруно с собой. Оставит ее с тем, с чего все начиналось. Она уже могла видеть себя - одинокая фигурка на пляже с маленькой собачкой у ног. Это зрелище было невыносимым.

Эдди вскинула голову и принялась озираться в попытках понять, о чем идет разговор.

Бруно втолковывал что-то Саймону на тему своей работы.

- Я занимаюсь довольно специфическим делом, - говорил он. - Я словно тот парень, который пытается продать мешки с песком после наводнения. Я даже не уверен, есть ли сейчас спрос на то, я занимаюсь.

-Вот почему хорошо быть врачом, - говорил Саймон. - Люди всегда будут болеть.


Глава 24

Той осенью весь мир казался влюбленным.

Голубое небо, холодный, словно хрустящий, воздух. Деревья всех оттенков осени - от коричневого до золотого. Поистине американская погода, словно знаменитые осенние ветра с Восточного побережъя донеслись сюда через всю Атлантику.

Дэлла улыбалась этому, конечно. Она обо всех имела свое мнение.

- Бедный старина Саркози, - говорила она. - Бедная Ангела Меркель. Все они кажутся теперь такими пресными на его фоне. Как будто ты пошла вечерком в кино и два часа млела от Джорджа Клуни. А потом вернулась домой и обнаружила на диване своего супруга с его пивным брюшком.

Казалось, весь мир обрел нового возлюбленного. Ни с того ни с сего элегантная старомодная Европа обернулась бесвкусной старушенцией. А Америка, бывшая так долго объектом для неистощимого запаса шуточек для всего мира, раскрылась прелестным, пышущим новизной цветком.

Что же касается Эдди, то она, кажется, единственный раз в своей жизни сделала ставку на правильную лошадь.

Никогда еще Бруно так сильно не хотелось чего-то в своей жизни, никогда за всю жизнь у него не было ощущения, что всего одно событие может разом осчастливить всех. Как на Рождественский Сочельник, когда сердце колотится в ожидании. Но вместе с тем к нему подступает холод разочарования.

Он прекрасно помнит то Рождество, ему тогда было девять, может десять лет. Он просил Санта Клауса подарить ему лук и стрелы. Всей душой хотелось ему иметь лук и стрелы. Наконец, на рассвете рождественского утра Бруно нашел длинный тонкий пакет под елкой. На этикетке было выведено его имя. Но под оберточной бумагой скрывались не лук и стрелы, а хоккейная клюшка. Еще там лежало рукописное письмо, в котором объяснялось, почему не было возможности достать лук и стрелы и почему хоккейнай клюшка лучше. Внизу стояла подпись Санта Клауса.

Даже тогда Бруно смутно казалось, что в почерке было что-то знакомое. Да и бумага была точно такой же, какую его мать держала в ящике кухонного стола.

Бруно до сих пор помнит это чувство. Ужасное ощущение взросления, понимание того, что разочарование - это неизбежная часть жизни. А еще один урок, который он извлек из того случая - волшебства не существует.

Сорок лет прошло, и Бруно вновь готовится пережить эти ощущения.

- Как насчет того, чтобы отправиться в путешествие? - предлагала Эдди, - Прекрасный способ провести этот день.

И Бруно ухватился за ее предложение, ему было все равно, что делать, лишь бы заполнить время.

- Как насчет Глендалох? - спросил он. - Я читал об этой долине в путеводителях.

- Давай в Глендалох.

Они закинули собаку в машину. По дороге, Бруно зачитывал ей отрывки из путеводителя издательства «Лоунли Планет».

«… одно из лучших мест, в которых сохранился не тронутый цивилизацией дух романтичной Ирландии, - зачитывал он, - напоенное спокойствием и духовностью».

- Не помню, была я там или нет, - сказала Эдди. Она не могла представить себе, как оно выглядит. Но когда они добрались до места, оно показалось ей смутно знакомым. Круглая башня и кладбище на возвышенности, в голове Эдди крутилось неясное воспоминание о том, как она бегала тут среди надгробий, может, их возили сюда в школе?

Ощущение того, что она видела все это раньше, только усиливалось по мере того, как они въезжали в поселок. Убогий полуразвалившийся отель, качающаяся на ветру металлическая табличка с надписью «туалет». Просторная полупустая парковка. Несколько лоточников, торгующих футболками с леприконами и брелоками, изображающими овец.


Когда они вырулили на узкую, обрамленную деревьями дорожку, ведущую к озерам, Эдди стало совсем неуютно, у нее неожиданно возникло желание повернуть обратно, она вдруг начала волноваться, что это был неудачный выбор и не обернется ли это чем-нибудь дурным. Сегодня был не тот день, когда что-то может пойти не так. Если что-то пойдет не так, то это может стать дурным знамением.

Когда она с неохой повернула руль в сторону парковки, вся ее энергия была сфокусирована на том, чтобы побороть это чувство нависающей катастрофы. Как девушка-подросток, представляющая нового парня своим придирчивым родителям, она была охвачена ужасным, предательским стыдом.

Она остановилась у терминала, чтобы взять талончик, молча возмущаясь ценой, которую нужно заплатить, чтобы припарковаться здесь, в своей собственной долбаной стране. Возмущение Эдди лишь усилилось, когда она заметила дешевый фургон в центре парковки, с растянутым на распорках полосатым тентом и несколькими жалкими деревянными скамейками на бетонированной площадке перед ним. Стоило выйти из машины, как в нос ударил запах прогорклого масла для жарки.

- Похоже, мы нашли подходящее место, - весело сказал Бруно, постаиви рюкзак на капот машины и вытягивая из него джемпер.


Эдди стояла и смотрела на него с ужасом.

- Только не говорите мне, что это аранский свитер. - Было непонятно, обращается ли она к нему или к себе.

Он в любом случае не мог ее слышать. Он уже наполовину залез в свитер, засунув туда руки, а в следующий миг и голова показалась наверху.

- Славная кофточка, - произнесла она с сарказмом.

Но ирония ускользнула от Бруно.

- Тебе нравится? - спросил он, глядя вниз на свою собственную грудь.

И он был таким милым в этом свитере, с широким открытым лицом, бородой и сверкающими глазами, он выглядел таким счастливым и настолько не испытывающим неловкости, что у Эдди не хватило совести начать его подкалывать.

- Нравится, - сказала она - он мне очень нравится. Она обошла машину, чтобы выпустить Лолу из багажника.

Как только задняя дверь открылась, Лола спрыгнула вниз на землю. Она покрутилась у их ног, как компас, ищущий свою ориентировку. Затем исчезла, бешено помчавшись прямо по направлении к просвету в деревьях. Должно быть, она учуяла озеро.

Эдди закрыла машину, а затем она и Бруно последовали за собачкой, ступая след в след, словно их путь лежал по узкой тропинке.

Они прошли вдоль брега озера, двигаясь в тени между деревьями. Под ногами шуршали сосновые иголки и шишки. Легкий бриз поднимал рябь на поверхности черной торфяной воды.

Гуляя, они держались за руки. Сегодня им не о чем было говорить, все уже было сказано. Эдди не могла ни о чем думать, кроме обратного билета, который накрепко засел у нее в мозгу. Но она скорее согласилась бы умереть, чем заговорила бы об этом. Бруно тоже волновался, на грани его сознания таилось решение, решение которое он еще не принял.


Лола челноком пересекала их путь туда-обратно, сунув нос в землю, и была похожа на лохматый пылесос.

Неожиданно Бруно прекратил шагать. Он остановился и уставился на собачку.

- Ты заметила, что она прихрамывает?

- Нет.

В этом коротком слове прозвучал одновременно и обращенный к себе вопрос и нотка самозащиты. Заметила ли я, что она хромает? Возможно, она хромала, а я не замечала.

Бруно подозвал к себе Лолу. Он нагнулся и обнял собачку рукой. Потом повернул ее на бок, взял в руку переднюю лапу и склонился, чтобы рассмотреть ее.

Эдди стояла рядом с ними, пытаясь разглядеть что происходит. Но ей ничего не было видно за плечами и спиной Бруно.

Одной рукой он прижимал к себе маленькое тельце собаки. Свободной рукой бережно держал ее лапу. Ее голова была вывернута на сторону, в широко распахнутых глазах застыло чувство безнадежности. Бруно наклонился к ней так близко, что казалось, будто он облизывает ее. Эдди была озадачена.

В следующий миг Бруно отпустил собаку, неожиданно убрав руки, словно бросая что-то, что несомненно разобьется вдребезги, когда ударится о землю.

Лола подпрыгнула. Она выправилась, постояв секунду, чтобы оценить свое состояние. Немного присела на все четыре лапы. А затем умчалась, карабкаясь по насыпи, так что вниз по ее следу катился маленький обвал из глиняной грязи. Бруно распрямился в полный рост и вытащил что-то, зажатое между зубов, он держал свою добычу двумя пальцами прямо перед собой, так чтобы Эдди могла разглядеть.

- Ох, блин! Неужели это было у нее в лапе?

Эдди потянулась, чтобы взять его находку, положив ее на ладонь своей руки, чтобы она могла изучить то, что он достал. Это была огромная скрепка медного цвета, одна из тех, которыми запечатывают картонные коробки. На ней была кровь Лолы.

Эдди почувствовала, что у нее становится нехорошо на желудке от одного взгляда на то, что достал Бруно.

- Ох, Бруно, бедная собачка, сколько же эта штука была там?

А Бруно обнял ее своим пушистым рукавом и сказал, чтобы она не волновалась. С собакой все хорошо, взгляни, она в полном порядке.

Но Эдди не могла просто так выкинуть это из головы. Ей было так жаль собаку, на самом деле, она не могла даже думать о том, как той было больно. Но кроме того, она еще и беспокоилась, она была расстроена, что не ничего заметила. «Я долбаная эгоистка», - корила себя она. - Слава Богу, что Бруно обратил внимание». Но ничего нельзя было поделать с тем, что Эдди думала, что он лучший человек, чем она сама.

Если в их истории был момент истины, должно быть, он произошел именно тогда.

Это был хороший человек, тот, что встретился на ее жизненном пути. Это был человек, который мог достать скрепку из собачьей лапы при помощи собственных зубов. Она держала Бруно за руку, склонив голову на его плечо, когда они шли. Она старалась очистить разум от всего, кроме этого момента.

Они вышли из-под деревьев на резкий свет.

По обе стороны от них вздымались горы, Эдди и Бруно были лишь двумя крошечными созданиями на донышке долины с крутыми склонами, рядом с ними бежала маленькая собачка. Они постояли немного, их головы кружились от осознания своего места в великом круге жизни.


Бруно углядел каменистую тропинку, которая змеилась по долине. Неподалеку от тропинки серебристый ручей спускался вниз по склону.

- Мы будем подниматься?

Эдди посмотрела наверх, мысленно прокладывая путь на усыпанную камнями гору. Отсюда подъем казался устрашающим. Немного выше того места, где они стояли, она увидела скамью. Этот вариант выглядел более заманчивым.

- Давай немного посидим здесь сперва, - предложила она. - Меня слегка беспокоит спина, я не знаю, насколько высоко смогу подняться.

Бруно обернулся, чтобы заглянуть ей в лицо.

- Опять? - спросил он с тревогой. - Я не знал, что это все еще происходит. Ты должна обратиться к кому-то.

- Я знаю, - сказала Эдди. Краска отлила от ее лица, она чувствовала себя вялой. Но в то же время его участие обижало ее. Это не имело к нему теперь никакого отношения. «В конце-концов, - думала она. - Я займусь этой проблемой после того как ты уедешь».

Они присели на скамью. Горы вокруг них формировали огромную глубокую чашу. Это было странное ощущение, сидеть вот так внизу в окружении чего-то. Словно ты залез в оркестровую яму в гигантском театре и тебя не отпускает чувство, что на тебя смотрят. Хотя больше там никого не было.

Эдди повернулась так, чтобы вытянуться во всю длину, пристроила голову на колени Бруно.

«Это может стать нашим последним днем вместе, - думала она. - Я могла бы оставить ему о себе необычайные воспоминания. Если бы я была Дэллой, я бы отвела его обратно под деревья, кинула бы куртку на мох. Если бы я была Дэллой, я была бы предусмотрительна и надела бы юбку, я бы скинула свои трусики до того, как уехать из дома».

Только подумав об этом, Эдди сразу представила себе острые камни под своей спиной. Она подумала о том, как будет неловко нащуповать пуговицы, как недостойно будет выглядеть его голый зад над спущенными до лодыжек брюками. Она слышала приближающиеся голоса, представляла себе незнакомцев, споткнувшихся о них, занимающихся сексом. Она бы никогда не смогла сделать так, она была слишком стеснительной. Она была слишком уставшей.

Она закрыла глаза и ощутила жесткое дерево скамьи под поясницей, нежное давление руки Бруно, которой он гладил ее по волосам. Она вновь открыла глаза и смотрела на бесконечные плывущие облака. Красота этого места бушевала вокруг них.

- Избирательные участки уже открылись теперь на Западном побережъе. - Его голос прорезал воздух как нож.

Его собственный бюллетень уже был брошен в урну. Он размышлял об этом сейчас, один маленький голос в громадном море голосов, он отправил его из почтового отделения в Болсбридже. Он добился того, чтобы дама за стойкой при нем заверила конверт. Больше он ничего не может сделать.

- Я чувствую себя, словно в ночь перед казнью, - сказал он. - Как будто жду помилования в последний момент.

Разговор, как во сне, кажется, можно сказать все, что хочется, только это не будет иметь смысла.

- А каков твой последний ужин?

Бруно даже не сделал паузы, чтобы подумать.

- Уэвос-ранчерос, черный кофе. И сигарета.

- Где?

- Я думал, я в тюремной камере.

- Нет, тебе дозволено выбирать где.

- О, тогда на выходящей на океан веранде ресторана отеля «Каванас Самас» в Тулуме, После купания.

И тогда она сказала то, о чем думала. Эта мысль вытекла прямо из ее головы и выбралась наружу через рот.

- Я хотела бы отправиться туда с тобой.

В том, как она сказала это, было столько тоски, будто она знала, что это никогда не произойдет.

И ей понравилось, что он ничего не ответил. Это было одно из качеств, которые она больше всего любила в нем - он никогда не говорил того, чего не считал на самом деле. Он никогда не произносил фразу, если не знал, что это правда.

- Ты не рассказала мне о своем.

- Да все просто. Пинта Гинесса и упаковка чипсов. Бар Суидни в Кладдадаффе. После купания.

- Вот видишь, - улыбнулась она, когда он склонился, чтобы поцеловать ее, - со мной можно обойтись дешевым свиданием.

Они терпеливо сидели допоздна, чтобы посмотреть результаты выборов. Они сделали большой чайник кофе, и расселись в противоположных углах дивана, скрестив ноги посередине.

У них был плед, чтобы согреться, собака угнездилась на полу под ними.

Эдди боролась со сном. Несмотря на две чашки кофе, ее веки оставались такими тяжелыми, что она ощущала, как они дрожат и опускаются вниз. Ей приходилось задирать брови до самых волос, чтобы поднимать свои веки, словно лебедкой.

Ей было так удобно лежать, и это лишь усугубляло ситуацию. Скинув туфли, она шевелила пальцами ног под неровной джинсовой тканью штанины Бруно, под щеку она подложила сложенную вдвое подушку, чтобы сгладить перепад между рукой и диваном. Это было безнадежно, Эдди чувствовала как провливается. У нее не было сил сопротивляться.

Бруно неистово щелкал каналами, чтобы не пропустить ничего. Он требовал, чтобы Эдди тоже смотрела, и каждый раз, когда она отключалась, толкал ее, чтобы она вновь проснулась.

- Я не уверена, что мне так уж необходимо знать, как проголосует штат Мэйн, - бормотала она невнятным сонным голосом.

Но Бруно желал, чтобы она была свидетельницей каждой секунды. Уже было ясно, как все складывается.

Он разбудил ее, чтобы рассказать о Пенсильвании, но она тотчас же уснула опять. Он вновь поднял ее, чтобы сообщить об Огайо. Она открыла один глаз, уставилась на графики на экране, демонстрирующие красные и синие блоки на фоне карты Америки. Красные для республиканцев, для демократов синие. Ей казалось, что красного больше, чем синего. Она вновь провалилась в сон.

Затем позвала Айова, Эдди вновь приоткрыла глаз. Бруно сидел на кромке дивана. Как футбольный болельщик, он держал в руках пульт от телевизора, склонившись над своими коленями, чтобы метнуть весь свой вес в самое пекло событий.

Эдди чувствовала, как ее охватывает дрожь. Ей казалось, что она принимала наркотики, потом они закончились, и ее охватила ломка. Она качнулась и села прямо. Бруно посмотрел на нее так, словно никогда раньше не видел. Затем вновь уставился в телевизор.

Северная Дакота, Небраска, они обе проголосовали за МакКейна. Количество огромных красных квадратов на карте росло, они обволакивали нижнюю часть страны. Голубые звезды казались маленькими и беспорядочно натыканными, все они были связаны вместе. Эдди казалось, что красные победят, но люди в телевизоре говорили обратное. «В лагере МакКейна уже начали осознавать неизбежное, - сообщал диктор. - Это просто вопрос времени».

Телефон Бруно, подпрыгивающий от дюжин входящих смс, уже походил на автомат с попкорном. До этого момента Эдди не приходило в голову, что у него есть друзья. Она знала о его сестрах и если бы как следует поразмыслила, то должна была бы понять, что есть в его жизни и другие люди, кроме семьи. Она никогда о них не думала, но теперь они были здесь. С каждым гудком, с каждым трепыханием его телефона на кофейном столике, их пристуствие становилось все более ощутимым. Они хотели разделить этот момент с Бруно, он был один из тех, с кем они чувствовали, что должны его разделить. Из-за этого Эдди стало казаться, что она уже потеряла его.

В четыре утра по новостям объявили, что победил Обама.

Сразу же на мониторе включился Чикаго, и стало видно, что толпа будто обезумела. Все плакали, обнимали друг-друга, махали маленькими американскими флажками на фоне ночного неба - это было прекрасное зрелище.

Бруно сидел на диване, вперившись взглядом в монитор, безразличный ко всему остальному. Он просто сидел и смотрел, а слезы текли по его лицу.

Эдди обнимала его рукой за талию, она прижимала его к себе, вдавливая свое лицо в его плечо. Ничего нельзя было сделать кроме того, чтобы быть с ним на одной эмоциональной волне, нужно иметь просто каменное сердце, чтобы не разделять эту радость. В глазах стояли ее собственные слезы, горло сдавливал спазм. Но в сердце поселилось смущение, Эдди не могла определиться, что же ей делать - радоваться или горевать.

Она чувствовала себя словно палач, который услышал, что смертельный приговор отменен. Она знала, что это хорошо, просто не была уверена, что это хорошо для нее.

В шесть утра они, наконец, уснули.

После окончания выборов. После того, как посмотрели, как семейство Обама под рев толпы вышло на сцену, отбрасывая четыре длинные темные тени. После того, как прослушали речи, а затем им вновь и вновь показали самые яркие кадры. После того, как Бруно обзвонил всех, кого знал, после того как все, кого он знал, позвонили ему. Только после этого они отправились в постель.

Истомленные, но счастливые, они занялись медленным осторожным сексом. Ни один из них не сказал ни слова. Эдди продолжала думать о том, что это их прощание. Она все еще думала об этом, когда уснула.

Она проснулась, когда он еще спал. Попыталась определить, который час, по отблескам света, проникающим в спальню, по звукам, доносящимся снаружи. Ей показалось, что сейчас должно быть часов девять.

Эдди понимала, что должна разбудить его. Она лежала, думая об этом, молча проговаривая слова у себя в голове.

«Поднимайся, соня», - сказала бы она самым веселым голосом, на который была способна. Но даже у нее в голове это звучало фальшиво, с нотками самозащиты. «Не пора ли тебе вставать, - сказала бы она. - Самолет заждался». Она все еще лежала, подбирая слова, когда звон будильника ворвался в комнату.

Этот звук напугал ее. Он был незнакомый, чужеродного тона, который она никогда не слышала раньше. Эдди поняла, что это, наверное, будильник на его телефоне. Но не могла сообразить, откуда исходит звук, телефон она нигде не видела. Прикроватный столик был пуст, не считая стакана воды, который она принесла с вечера.

Шум, казалось, становился громче. Бруно лежал к ней спиной, скрючившись и отвернувшись к стене. Он не подавал признаков жизни, казалось, что он вовсе не слышит звона. Но потом его плечи шевельнулись, голова откинулась назад.

- Вот блин, - сказал он. - Сколько времени?

И он пополз из кровати, перелезая через нее, как солдат, выбирающийся из окопа.

Эдди повернулась на бок и лежала, глядя на него. Она чувствовала, как уходят последние мновения, но ничего не могла сделать, чтобы остановить это.

Бруно наклонился к креслу, в которое свалил одежду, неловко ощупал карманы джинсов. Наконец, он нашел телефон, вытащил его и начал тыкать в клавиши.

Звук прекратился.

Он поднял глаза на Эдди и увидел, что та проснулась. Она улыбнулась ему, самой храброй улыбкой, на которую была способна. Стараясь убедить себя, что выражение ее глаз совпадает с выражением лица. Он смотрел на нее, казалось, целую вечность. Затем, не говоря ни слова, вернулся обратно через ее ноги. Залез на кровать, перебрался через одеяла и угнездился на месте, которое только что оставил. Повернувшись на бок лицом к спине Эдди, он притянул ее ближе к себе.

Через несколько секунд оба опять спали.


Глава 25


Повязки Хью сняли в середине ноября.

Его руки появились на свет розовми и обрюзгшими, похожими на большие уродливые ломти ливера. Кожа на них была сухой и опадала хлопьями, густые волосы свалялись. Когда он с ужасом уставился на них, Хью пришла на ум некая жутковатая рыбина, которая ползает по морскому дну, отвратительное существо с розовыми глазами и клейкой чешуей. Он убрал руки с глаз долой, засунув их под бедра. Их вид был невыносим.

Он всегда так гордился своими руками.

-Руки врача, - говорила Хелен благоговейно и склонялась, чтобы поцеловать их, одну за одной.

Все девочки были помешаны на докторах в те дни. У студентов-медиков было огромное преимущество, они никогда не испытывали недостатка в свиданиях. И это были не просто медсестры, все девчонки сходили с ума по студентам-медикам.

Конечно, инженеры пытались примазаться. На танцах, они имели привычку закладывать за ухо стетоскоп. К тому моменту, как их обман оказывался раскрытым, они, бывало, уже заходили достаточно далеко, можно сказать, уже практически переступили через порог.

Хью тихонько рассмеялся своим воспоминаниям.

- Ты медик, - сказал отец Хелен, указывая на кресло у огня в своем кабинете. Восхитительный аромат жареного мяса наполнял дом, бархатистый запах соков, томящихся на сковородке. Можно было ощутить его отдельные элементы, суховатую поверхность мяса и красную кровь, сочащуюся в горячую масляную подливку. В желудке у Хью громыхало, ему приходилось шумно ерзать на стуле, чтобы заглушить звук, он боялся, что отец Хелен может услышать.

По сей день он помнит каждую деталь той первой встречи.

По дороге в Нью-Росс они ехали на машине мимо мест, которые Хью никогда раньше не видел. Опрятные городишки с горбатыми мостиками, дома из красного кирпича с очень аккуратными, ухоженными садиками. Они совсем не выглядели по-ирландски в глазах Хью, некоторые из этих мест, они казались ему совершенно английскими. Не то чтобы он был когда-либо в Англии, но именно так по его представлениям она могла выглядеть.

Он помнит теперь, каким молодым и бедным чувствовал себя рядом с ней. Но кроме того он ощущал собственное достоинство, чувствовал себя едва ли не корыстным.

У нее была своя машина, это очень необычно. Некоторые ездили на машинах родителей, но для девушки иметь собственный автомобиль было неслыханно. Единственный ребенок в семье сельского адвоката, Хелен была слепо обожаема родителями. Она ездила Париж и Вену. Немного говорила по-итальянски.

Обоим родителям было за сорок, когда она родилась, и они давно потеряли надежду, что когда-либо заведут ребенка. Ее мать не понимала, что беременна, пока срок не перевалил за шесть месяцев. Когда женщина, наконец, обратилась к доктору, то сделала это лишь потому, что решила, что умирает. Опухоль, вот что ей казалось с ней происходит, ее живот весь раздулся. Но доктор принялся улыбаться, как только осмотрел ее, а когда он все рассказал, она спрева почувствовала безумную слабость. А потом побежала вверх по улице до офиса Эдди, и он ушел с работы на остаток дня. В первый раз в своей жизни он ушел из офиса пораньше, он накормил ее шикарным обедом в Уэксфорде.

Хью столько раз слышал, как Хелен рассказывает эту историю. Ее лицо светилось от того, что она знала, каким счастливым будет конец. В ее глазах жила простодушная уверенность, чувство безопасности обожаемого ребенка. Она принесла в их жизнь ни с чем не сравнимую радость, она знала это и принимала это без лишних вопросов. До конца своих дней стоило им лишь взглянуть на нее, и они были счастливы.

Благородные люди. Воспитанные и добрые, они приняли Хью в своем доме, словно он был одним из них. Сын, которого у ннх никогда не было. Мать Хелен кудахтала вокруг него и окружила его поистине материнской заботой. Ее отец разговаривал с ним как мужчина с мужчиной.

Удивительно, как отчетливы были до сих пор воспомниания. Среди всего того, что уже испарилось из его головы. Он все еще помнил ощущение собственной неуклюжести перед их обходительным гостеприимством. Роскошь дома, поражавшая воображение после его студенческой берлоги. Богатый запах полироли для мебели в темном холле, незнакомый вкус дорогого виски. Резкие грани стакана, который он сжимал в руке. Тишина, с которой стакан опускается на обитый кожей журнальный столик.

В тот день, сидя у ревущего огня рядом с отцом Хелен, он принял решение. Виски горящей рекой стекло вниз по его горлу, и он решил - вот чего я хочу для себя.

Он никогда больше не вернется в тот влажный фермерский дом в Наване. Никогда вновь не вдохнет его затхлый воздух. Бесконечные чашки чая и фальшивые вопросы, которые ему задавали там, колючие ответы, которые они выдавливали из своих вялых ртов. Он устал от всего этого, он не хотел больше иметь с ними ничего общего.

Вот какой жизни он хотел. К нему пришло тихое осознание, что вот он - тот путь, по которому должна идти его жзнь.

Внезапно воспоминания оборвались, и Хью принялся озираться вокруг.

Он словно сидел в кинотеатре. Фильм кончился и включился свет. А Хью все продолжал сидеть, оглядываясь вокруг и моргая, чтобы избавиться от воспоминаний и медленно вернуться в настоящее.

Добротная обстановка.

Вот о чем он думал, когда оглядывался вокруг себя, вокруг было все, чем он задался целью обзавестись. Мебель красного дерева и старинные позолоченные зеркала, потертые восточные ковры. Кровать диссонировала со всем этим, но ее уже было пора выдворять отсюда. Самое время вернуться к обычному порядку вещей. Его глаза скользили по комнате, обшаривали дальние углы. Вон буфет, а на нем серебряный поднос, на котором стоит хрустальный графин с виски и несколько хрустальных стаканов.

«Я получил то, что хотел, - думал он, - у меня есть все, чего я хотел. И теперь я сам стал тем старым пердуном, что сидит в своем кабинете и пьет виски из граненых стакакнов».

И все-таки.

В его сознании мелькали тени, на границах разума формировались черные тучи. Нечто нависало над ним, будто злой дух. Его не оставляло ощущение, что это нечто хочет что-то сообщить ему.

Казалось, он вот-вот сможет ухватить эту мысль. И он сидел, склонив голову на сторону, со слезящимися от напряжения глазами, когда различил шум, доносившийся снаружи.

Эдди возвращалась с пляжа, его внимание привлекла звякнувшая калитка, что захлопнулась за ней. Она поднималась, перепрыгивая через ступеньки. Преодолевая по две за раз. Полы ее темного пальто распахнулись и летели следом за ней, ноги мелькали, делая длинные прыжки. Маленькая собачка неуклюже карабкалась следом, преодолевать ступеньки для четырех коротких лапок было совершенно иным делом.


Хью почувствовал, как сердце затопляет волна нежности просто от того, что он смотит на нее. Он знал эту свою резкую перемену настроения. В секунду окружившие его тени растворились без следа. Она всегда имела над ним эту власть - от одного лишь взгляда на нее все его проблемы улетучивались.

Он услышал звук ключа, поворачивающегося в замке, затем вздох, с которым отворилась дверь. Рассыпчатый цокот собачьих когтей на покрытом плиткой полу холла.

Хью сел прямо и повернулся лицом к двери. Откинув плечи назад, он придал своему лицу выражение добродушия, надел оборонительную маску юмора. Он всегда так делает - скрывает свою любовь, на самом деле даже не осознавая этого.

- Тебе сняли повязки!

Он сидел за столом у окна, сжимая и разжимая кулаки. Его пальцы топорщились в стороны, казалось, что он считает что-то десятками.

- Да, сегодня утром. Я не говорил тебе?

Она покачала головой. А про себя уже думала, может и говорил. Может, она не слушала, а может, она слышала, да забыла.

Теперь он вращал руками в запястьях, очерчивая круги в воздухе. При этом он поворачивал голову из стороны в сторону, чтобы поглядеть, что делают его руки. Словно смотрел теннисный матч. Словно вращения его рук не имели с ним ничего общего.

- На удивление сложны в исполнении, эти упражнения, что они мне назначили делать. Вроде того чтобы стоять на одной ноге и коснуться носа пальцем.

Он вновь принялся за упражнения, его руки все еще никак не могли синхронизироваться друг с другом. Одна вдруг принималась двигаться быстрее, чем другая, или он замечал, что одна почему-то крутится в противоположном направлении. Он был полон решимости скоординиовать их. Хорошее упражнение для мозга.

- Дай посмотреть, - сказала она, плюхаясь в кресло рядом с его столом. Она протянула к нему руки, держа их ладонями вверх.

Он с неохотой положил свои руки в ее.

С минуту она изучала их, поглаживая большими пальцами. Потом наклонилась, чтобы поцеловать.

- Бедные ручки, - сказала она голосом, полным нежности.

Хью с трудом сдержался, чтобы не отстраниться.

- Итак, - сказала она, все еще не отпуская его рук.- Когда ты сможешь вернуться к работе?

Эдди смотрела на него снизу вверх, открытым и сияющим лицом. В сотый раз он заметил, какие прекрасные у нее глаза. Белки идеально белые, радужки глубокого серого цвета, как море в штормовой день. Он любил эти глаза, хотя и в мыслях не представлял себе, что может сказать ей об этом.

Он осторожно вытянул руки из ее ладоней и положил их себе на колени. Потер ими туда-сюда по ткани штанов, пробуя новизну ощущения от того, что его руки вновь принадлежат ему.

- О, я думаю, что все же не буду торопиться, - сказал он небрежно. - Я ведь пока только приступаю к физиотерапии.

Он принялся копаться в бумагах, разложенных на столе, притворяясь, что ищет что-то.

- И сколько пройдет времени, как тебе кажется?

- Сколько продлится физиотерапия?

Он все еще избегал ее взгляда.

- Нет. До того как ты вернешься на работу.

Хью ответил с напускным смущением.

- Да мне кажется, речь идет о нескольких неделях. Решение всецело зависит от меня.

И он начал тихонько напевать себе под нос, лишь бы заполнить повисшую в комнате тишину. Когда он врал, то становился сущим ребенком.


Глава 26


- Его лицензию приостановили, - сказала Дэлла. - До слушаний в Медицинском Совете.

- Нет, - Вот все, что смогла выдавить из себя Эдди. - Господи, нет.

- О да! - сказала Дэлла. - По крайней мере, так говорят в больнице. По словам Саймона Шеридана, там все гудит как потревоженный улей.

- Ой, нет, Дэлла, не говори мне этого.

Глаза Эдди наполнялись слезами, одна рука была прижата ко рту.

Но Дэлла продолжала свой рассказ. Ее губы произносили такие ужасные вещи, что Эдди не могла поверить, что слышит их.

- В операционной произошла стычка. Хью хотел, чтобы один из молодых врачей сделал какую-то процедуру. Но парень не говорит должным образом по-английски, и утверждает, что просто не смог понять, что Хью от него хотел.

- О Господи! - Сказала Эдди.

В ее голове звучал голос Хью. «Тонуть или плыть, - говорил он. - Вот как дело обстояло в наши дни. Как они собираются учиться, если боятся запачкать руки? Они ожидают, что им все разжуют, эти молодые ребята. Ну так я не нанимался играться в долбаные ясли».

- Его могут выгнать, ты знаешь. Он может быть даже лишен права практиковать.

Эдди просто кивнула. Она сидела очень прямо, ее голова была поднята высоко, но слезы струились по лицу. Она ощущала неприятное чувство в желудке. Ей казалось, будто она стояла на ковре, который только что из-под нее выдернули. И теперь она падает назад сквозь воздух и думает: «Я была счастлива! На мгновение я поверила, что могу быть счастливой».

- О Дэлла, - сказала она. - Неужели это происходит с нами.

Дэлла подошла и обняла ее. Притянула рыжевато-коричневую голову сестры к себе, уткнула в ложбинку между шеей и грудью, дотрагиваясь губами до кончиков ее волос.

-Я знаю, дорогая - сказала она.- Я знаю.

Но даже когда она говорила это, Дэлла чувствовала себя обманщицей. Ее глаза были сухи, голос тверд. Она ощущала свою отрешенность от всей этой истории.

Стоя рядом с Эдди и поглаживая ее голову, она могла видеть, что у сестры отросли корни волос. Целый сантиметр грязно-коричневого оттенка рос перед медовыми прокрашенными прядями. Из кожи головы торчал единственный белый, похожий на проволоку росток. Дэлла потянулась, чтобы выдернуть его.

Теперь Эдди лишь всхлипывала, ее плечи содрогались.

-Я знаю, - говорила Дэлла, утыкаясь лицом в волосы Эдди. - Я знаю.

Она ощущала горе своей сестры, словно исходящую от нее волну жара. Дэлла завидовала, что Эдди способна ощущать такую чистую печаль.

Дэлла ничего не чувствовала, просто тупую боль в сердце.

Она уже размышляла, как будет отстраняться, когда Тесс с шумом ввалилась в комнату. Это неизбежно должно было произойти. Любая беседа, что они вели за последние десять лет, неизменно прерывалась появлением того или иного ребенка.

- Мам?

Тесс стояла и таращилась на них, явно забыв, зачем спустилась.

Иногда Дэлла думает, что существует некая невидимая нить, которая связывает ее с Тесс, самой тонко чувствующей из ее детей. Когда Дэлла только открывает глаза утром, девочка уже оказывается стоящей рядом с кроватью в ожидании ее пробуждения. Иногда это кажется жутковатым.

- Что случилось с Эдди?

Она спрашивала Дэллу, несмотря на то, что Эдди стояла прямо перед ней. Это была работа Дэллы - растолковывать им, что к чему в этом мире. Дэлла была для них посредником.

- Да с ней все в порядке, милая, просто предменструальный синдром.

Бессмысленное выражение лица.

- Поверь мне, дорогая, тебе не нужно этого знать.

Эдди коротко рассмеялась. Взяла свой чай и принялась его глотать. Ее лицо было все покрыто пятнами.

Тесс все еще стояла там, изучая лицо Эдди в поисках разгадки.

Эдди слабо улыбнулась ей. Тесс не улыбнулась в ответ.

-Я есть хочу, - сказала девочка, только теперь вспомнив, зачем спустилась.

Дэлла подошла к столешнице и принялась шлепать масло на сливочные крекеры. Она сделала из них сендвич, затем еще один.

-Вот, по одному в руку.

Девочка взяла их и повернулась у двери.

- Подожди, возьми с собой пакет. Иначе они все спустятся.

Тесс зажала в зубах пакет сливочных крекеров и протолкнулась сквозь дверь. Когда она упала на леснице, раздался стук, обе сестры подняли головы в ожидании плача, но он не последовал. Вместо этого они услышали, что она поднялась и пошла дальше.

- Она становится такой большой, - сказала Эдди.

- И все более необычной с каждым днем. Теперь она хочет кошку.

Дэлла произнесла это так, словно речь шла о крысе.

- О нет, - сказала Эдди. Ее испуг был неподдельным. - Только не кошку.

Дэлла кивнула.

- Я знаю. Натащила домой книг из школьной библиотека. «Факты о кошках». «Все что тебе нужно знать, чтобы ухаживать за кошкой».

- О, Господи, Дэлл. А вы не можете завести собаку вместо этого? Кролика?

Но Дэлла лишь беспомощно качала головой.

Рот Эдди искривился от отвращения.

- Да лучше уж хотя бы хомячок!

- Нет. Кажется, это должна быть кошка. Все в порядке. Я смирилась с неизбежностью. Моя жизнь не принадлежит мне, я это понимаю. Ничего тут не поделаешь.

- А как насчет рыбки? Разве кошка не съест рыбку?

- Всегда есть такая надежда.

Эдди кинула взгляд на аквариум. Вода была немного мутной, но она могла видеть, как рыбка болтается там. Она становилась все больше и больше, было нечто потусторонее в том, что он продолжала расти.

- Ты ведь не считаешь меня негодяйкой? - сказала Дэлла тонким голосом. - Из-за того, что я так сильно ненавижу эту рыбку?

Теперь они обе посмотрели на аквариум.

- Я ведь и в самом деле ненавижу эту рыбину.

Сочувствовать рыбе было тяжело. Глядя на нее теперь, Эдди не могла найти в своем сердце жалость. Она пожала плечами.

- Когда появится кошка?

- На Рождество?

- Я думала вы поедете кататься на лыжах в Рождество.

- Поедем. Мне кажется, было бы неплохо, если бы кошка уже была здесь, когда мы вернемся.

Эдди одолевали сомнения.

- Это не так уж и нескоро, знаешь ли, Рождество.

- Ох, даже и не говори, ведь еще только ноябрь.

Дэлла испытывала ужас перед Рождеством. Столько хлопот. Столько подарков, которые нужно придумать, фальшивая радость. Она чувствует себя разбитой от одной только мысли об этом.

- Ты уже думала о том, что подарить Бруно?

- На Рождество?

- Он ведь будет здесь на Рождество, правда?

- О, я думаю да. Он даже не заикается о возвращении домой.

- Тогда ладно. Тебе нужно выбрать ему подарок.

Не то чтобы Эдди не думала об этом, она думала. Она уже начала беспокоиться, что ему преподнесёт.

- Я его едва знаю, - покачала она головой. - Я отчетливо поняла, как мало знаю его, когда начала думать о том, что бы подарить ему на Рождество.

- Подари ему сертификат, - сказала Дэлла. - С сертификатом ты точно не ошибешься.

И она энергично подмигнула Эдди. Она получала злобное удовлетворение, когда заставляла сестру заливаться краской.

Дэлла дарит Саймону ваучер на минет каждое Рождество. Естественно, что же иначе можно подарить человеку, который зарабатывает пол-миллиона в год.

- Что думает Саймон?

Забавно, как может измениться темп беседы. Теперь они были сама деловитость. Они говорили хладнокровно. На некоторое время эмоции отошли на второй план. Дэлла ощутила немалое облегчение.

- Саймон думает, что он может взять преждевременную отставку. У него есть просто несколько месяцев, прежде чем ему нужно будет уходить куда-то. Саймон думает что он ненормальный, что стоит на своем, они явно готовят это для него.


Дэлла вновь отошла к столешнице, включила чайник.

- И что ты думаешь?

Эдди вздрагивала в ожидании ответа сестры, сердце ее ушло в пятки.

Дэлла вновь повернулась, опираясь на столешницу, пока ждала, чтобы чайник вскипел. Она перестегивала заколку, удерживающую челку. Эдди заметила, что это был зажим Хеллоу Китти.

- Я думаю, да пошли они, - сказала Дэлла легкомысленным тоном. - Вот что я думаю. Пошли в жопу, гребаные ублюдки.

В сердце Эдди поднялась волна любви к сестре.

- Я имею ввиду, почему это он должен сдаться?! Он вздорный старый негодник, и бывает груб с людьми, и у него ужасный характер, но это не значит, что он заслуживает, чтобы его вышибли. Если он воспользуется преждевременной отставкой, это будет выглядеть так, словно он признает, что ошибся. А я не думаю, что он должен. Я думаю, что он должен безоговорочно бороться с ублюдками.

Она уже держала в руках пластиковый стакан и поливала цветы на подоконнике. Казалось, она забыла, что ждет чайник. Потом принялась мыть детские коробочки для завтрака, развешивая их кверху донышком на сушилке около раковины. Эдди казалось, что Дэлла всегда занята не меньше чем пятью делами одновременно.

- Вот, - сказала она, выкладывая немного недоеденного винограда на стол перед Эдди. - Сделай общественно-полезное дело, съешь это ради меня. Они никогда не едят фрукты, которые я им даю.

Даже не думая о том, чем занимается, Эдди принялась отщипывать виноградины одну за одной и закидывать их в рот. Ягоды были немного горьковатыми, но она все равно продолжала их есть.

- Я думала, ты сказала, что он ошибался.

- Возможно, - согласилась Дэлла. - Но это не означает, что он должан согласиться с этим. В любом случае он слишком стар для признания своей неправоты. Если он начнет сейчас, то когда он остановится?

- Бруно говорит, что ирландцы всегда извиняются, он считает это нашей особенностью.

- Ну, Бруно прав, мы проводим всю жизнь, говоря «простите». Толкнув кого-то на улице, мы извиняемся. Если мы прерываем кого-то, то извиняемся, мы лезем из шкуры, чтобы попросить прощения. Мы постоянни извиняемся. Хью прав. Почему он должен извиняться? Он не собирался делать ничего дурного. Он же не маньяк с топором, ничего такого. Как я и сказала, он просто старый нервный мудак.

Иногда Дэлла ведет себя так. Резко меняет мнение. Вот, что делает общение с ней таким восхитительным, ты никогда не знаешь, что она выдаст в следующий момент.

Эдди осторожно поддела ее:

- Ты немного изменила свое мнение.

Дэлла пожала плечами.

- Может, я просто устала разочаровываться в нем. Отныне, я собираюсь принять его сторону.

На ее лице было свирепое выражение. Уперевшись ладонями в стол, она с усилием наклонялась по направлению к Эдди.

- Нас с младых ногтей учили всего бояться, Эд, в нас воспитали, чтобы мы шаркали ножкой и извинялись перед всем и каждым за все, что бы ни случилось. Ну так, с меня хватит.

Она была в ударе, ее было не остановить.

- Я не хочу, чтобы мои дети так прожили свои жизни, Эдди. Я хочу, чтобы они вышли в мир и поверили в себя. Я хочу, чтобы они поверили, что могут все. Неустрашимость, вот что я пытаюсь воспитать в них. Если я смогу сделать это, их будет не остановить.

- Дэлла.

- Да знаю я, что разглагольствую слишком напыщено. Просто потворствуй мне.

- Я не об этом, Дэлла. Глянь.

Дэлла повернула голову, как раз вовремя, чтобы увидеть маленькую девочку, болтающуюся в воздухе за кухонным окном.

Она выпрыгнула из своего кресла.

- Боже мой!

И ринулась к задней двери, Эдди неслась следом.

Когда они выскочили наружу, ребенок уже приземлился. Девочка крепко стояла на ногах во внутреннем дворике и была занята тем, что выпутывалась из скрученной в жгут простыни.

Незнакомое лицо, Эдди никогда ее раньше не видела.

Простыня, на которой она спустилась, свисала по стене дома. Эдди и Дэлла вытянули шеи, чтобы проследить, чем она заканчивается наверху. Одна, две, три простыни, связанные вместе, тянулись через все три этажа. А наверху, там, где простыня скрывалась в окне, на них тревожно глядело маленькое лицо.

- Эльса!

Дэлла буквально взревела, уперши кулаки в бока, белая от бешенства.

- СПУСКАЙТЕСЬ СЮДА НЕМЕДЛЕННО!

Лицо исчезло в окне.

Минуту спустя все они показались в кухне. Их дыхание было тяжело и неровно, лица горели от ужаса. Их было шестеро, включая двоих маленьких гостий.

Они даже пытались оказать некоторое сопротивление.

- Мы просто тренировали пожарную тревогу, - рискнула начать Тесс. - На случай, если дом загорится.

Дэлла взвизгнула. Она подняла руку.

Они стояли, выстроившись в неровную маленькую шеренгу, и получали нагоняй. Шесть серьезных взглядов, сфокусированных на Дэлле.

После положенной экзекуции, они ринулись наверх, чтобы затащить простыни.

Дэлла подождала, пока не уверилась, что девочки ушли. Затем повернулась к Эдди.

- О, Господи, - вздохнула она. - Что я создала?

Когда Эдди уезжала, Дэлла проводила ее до машины. Она не даже не озаботилась тем, чтобы обуться, просто вышла в одних чулках.

Эдди поворачивала ключ в замке зажигания, когда заметила, что сестра наклонилась, чтобы быть вровень с пассажирским окном. Дэлла постучала по стеклу. Эдди потянулась и опустила стекло.

- Я имела в виду именно то, что сказала, Эд.

Дэлла засунула голову внутрь машины, схватившись обеими руками за открытую рамку окна.

- Нам нужно перестать так бояться, Эдди, нам пора прекратить все это. С Хью происходит то, что должно произойти, это не конец света. Никто из нас не совершенен.

У Эдди в глазах стояли слезы, когда она кивала.

- Ты права, - сказала она. - Я знаю, что ты права.

Дэлла вытащила голову из окна и выпрямилась. Похлопав по крыше машины ладонью, она повернулась и пошла обратно в дом.

Эдди медленно отъехала, слезы затуманивали ее взгляд. Она поморгала несколько раз подряд, чтобы избавиться от них, но пелена перед глазами не спадала. Она ненадолго приостановила машину на углу, чтобы успокоиться, затем повернула на магистраль. Рулевое колесо так легко ощущалось в руках, что ей казалось, что она плывет над дорогой. Она понимала, что нужно съехать на обочину, но не делала этого, позволяя машине катиться по направлению к дому.

Неожиданно все стало казаться другим. Теперь она смотрела на пейзаж за окном совсем иными глазами. С одной стороны, все было как всегда, но что-то ускользающее от ее сознания все же отличалось от обыкновенного положения вещей. Словно бы мир был рисунком, который кто-то только что взял и перевернул вверх ногами. Она не могла с уверенностью сказать, нравится ли ей так больше или она хотела бы вернуться обратно к тому положению, в котором он был до этого.

Она застряла на светофорах на канале. Был час пик и по тротуарам струился плотный поток людей, торопящихся домой по набережным. Люди в темных пальто несли портфели и сумки для ноутбуков, люди на велосипедах со светоотражающими лентами через всю грудь, чтобы быть видимыми в темноте. Она всматривалась в лица прохожих и внезапно ощущала в своем сердце боль каждого из них. Она чувствовала их усталость после длинного дня, их желание оказаться дома. И до нее дошло, все они просто очень старались.


Неожиданно Эдди представилось, что Хью - всего лишь человек среди других людей в этом занятом городе. Просто еще одно лицо в толпе, упрямый старик в бесконечно движущемся мире.

Головокружительное ощущение, ей стало не по себе от одной лишь мысли об этом. Но впервые за долгоий срок в ее сердце закралось чувство облегчения. Ей пришлось потратить некоторое время, чтобы осознать это. И, поняв, она была удивлена.

Ей было его жаль.


Глава 27


Теперь, когда повязки были сняты, не было больше нужды, чтобы Эдди жила в доме Хью. Он был вполне способен обслуживать себя сам.

- А как же Хоупвелл? - спросила Эдди. - Мы ведь еще некоторое время будем пользоваться его услугами?

- О Господи, нет, - сказал Хью. - Хоупвелл остался в прошлом, я счастлив сообщить тебе это.

- Ты имеешь ввиду, что уже расчитал его.

- С ним покончено, - сказал Хью. - Я звонил в агентство в пятницу.

Замерев, Эдди смотрела на своего отца. Тот сидел у окна, сквозь очки проглядывая какие-то бумаги, лежащие на столе. На нем была надета берзукавка и свежевыглаженная полосатая рубашка. Читая документ, он делал рукой упражнения, резко сжимая и разжимая кулаки.

Раньше Эдди иногда сердилась на Хью. Он порождал в ней негодование, заставлял ее грустить. Он утомлял ее своими напыщенными тирадами и бредовыми речами и своей неутомимой яростью, направленной против всего мира. Но сегодня впервые в своей жизни Эдди ощутила, что испытывает к нему неприязнь.

Неужели теперь всегда так будет, подумала она. Неужели у нее открылысь глаза и она станет звмечать в нем все больше и больше неприятных черт?

- Жаль это слышать, - сказала она, с удивлением обнаружив, что говорит с ним тоном, который никогда раньше себе не позволяла. Должно быть, он тоже заметил это, потому что оторвался от своего занятия и поднял на нее глаза в ожидании следующей фразы.

- Мне бы хотелось попрощаться с ним. Он отлично выполнял свою работу, и я бы хотела иметь возможность поблагодарить его.

- За то, что он терпел меня? О, тебе не стоит волноваться. У нас не осталось счетов со стариной Хоупвеллом. Его усилия были хорошенько вознаграждены.

От того, как Хью произнес это, на Эдди нахлынуло такое бешенство, что ей пришлось повернуться к нему спиной.

Этот человек ухаживал за ним шесть недель. Да, конечно, ему платили за его работу. Но на самом деле он делал гораздо больше. Он был добр к Хью, несмотря на то, что ему приходилось терпеть его ругань. Без сомнения он заслуживал лучшего.

- Ну ладно, во мне ты тоже больше не нуждаешься, - объявила она. И обернулась, чтобы посмотреть ему в лицо. - Я намерена перебраться обратно в свою квартиру.

- Естественно, - сказал он, даже не подняв глаз. - Не нужно волноваться обо мне, Аделина, я вполне справлюсь сам.

И все.

Даже если Эдди ожидала от него каких-то благодарностей, она их не получила. Для него было невозможно отблагодарить ее.

Бруно распрощался с комнатой в «Би энд Би». Было абсолютно бессмысленно и дальше за нее платить, учитывая, что он там не бывал.

-Ты с тем же успехом мог бы остановиться у меня, - сказала Эдди, осторожно подбирая слова. Ведь между ними не было разговора о том, чтобы съехаться, они не собирались жить друг с другом, ничего подобного. Просто он мог остановиться у нее, вот и все.

- Так это и есть твой настоящий дом?

Он стоял в гостинной, оглядываясь вокруг широко распахнутыми глазами.

Она переживала по поводу того, что привела его сюда, из-за этого она чувствовала себя смущенной, словно вновь впервые снимала перед ним одежду. Пока они размещались в подвале Хью, они были на нейтральной территории. Но здесь ее пространство. Оно рассказывает о ней то, чего не сообщит подвал Хью. Эта квартира была словно альбомом с журнальными вырезками из ее жизни, и теперь она приглашала его взглянуть на этот альбом.

Эдди с беспокойством поглядывала на Бруно.

- Я не знаю, что и сказать, - произнес он. - Это потрясающе!

Ты не ожидаешь ничего такого, когда заходишь с улицы.

Через переднюю дверь ты попадаешь в темный холл без окон, из которого начинается длинный коридор с четырьмя дверями. Самый типичный квартирный коридор, который только можно себе представить - ковер от стены к стене, выключатели и светильники-ракушки по стенам. Справа приоткрытая дверь в кухню. Логично предположить, что дальше по коридору обнаружится ванная комната или спальня. Так что гостинная должна быть прямо вперед.

Но стоит пройти через дверь в гостиную, как создается ощущение, что ты вышел на горный уступ над огромным ущельем. Ты обнаруживаешь себя стоящим в огромной белой комнате, со стеклянными окнами высотой от пола до потолка, и шириной во всю длину квартиры. За окнами перед тобой открывается головокружительный простор воды и воздуха.

Бруно прошелся и остановился у окна, чтобы посмотреть.

- Ты можешь выйти наружу. Вон, справа. Взгляни, там дверь.

Она подошла, открыла ее и вместе они вышли на узкий балкон.

Напротив них из воды торчала старая мельница, намалеванное краской на сером камне название пекарни еще можно было разобрать. Там были и другие здания, меньшего размера. Каменные пакгаузы, старый склад зерна.

- Что это за место? - спросил Бруно.

Эдди рассмеялась: «Это акватория Гранд-Канала». Она указала на низкий мост с правой стороны. - Вон он, канал, там, внизу.

Повернувшись налево, она махнула рукой в сторону моста побольше: «А вон место, где он вливается в море».

Из-под моста показалась яркая желтая лодка, набитая людьми. Большинство из них, казалось, были одеты в шлемы викингов. Можно было даже довольно хорошо представить себе, что групповод в коричневом монашеском одеянии вещал в громкоговоритель. Ветер рвал его голос в клочки.

Когда лодка поравнялась с балконом, все, кто сидел в ней, повернули головы. Групповод сказал что-то, и в следующий миг они испустили могучий рев викингов, а некоторые даже потрясали кулаками в сторону Эдди и Бруно.

Эдди и Бруно закричали в ответ, яростно размахивая кулаками.

Бруно все еще смеялся, когда лодка медленно повернулась и отправилась бороздить воду в дальнюю часть бухты.

- Мне понравилось! Когда они приплывут опять?

- Да каждый час, - сказала она. - Иногда дважды в час. Но это быстро приедается.

Бруно наклонился. Эдди подумала, что он собирается поцеловать ее, но вместо этого он приблизился и прошептал ей в ухо.

- А вот в этом я сильно сомневаюсь.


- Как ты думаешь, тебе хватит тут места?

Когда она вошла в комнату, он стоял перед открытым гардеробом и таращился внутрь. Вид у него был озадаченный.

Там было много свободного места. Он никогда раньше не встречал женщину, у которой было бы свободное место в гардеробе.

Эдди подошла и встала рядом с ним, теперь уже оба смотрели внутрь.

Ему досталась целая половина стены, свободная от барахла, пять пустых полок и двенадцатидюймовая перекладина для вешалок. Он кинул взгляд на рюкзак, стоящий у его ног, затем поднял глаза на Эдди.

- Ладно, - сказала она. - Тут достаточно места.

Она была нервной, как кошка, не могла спокойно стоять на месте.

- Мне кажется, я могу пойти поплавать, если ты не будешь возражать, я позволю тебе самому развешивать вещи.

У нее в руках уже была сумка с купальными принадлежностями. Она вышла из комнаты до того, как он успел сказать что-то в ответ. Бруно бросил свой рюкзак на нижнюю полку гардероба и закрыл дверцу. Усевшись на кровать, он услышал, как щелкнул замок входной двери.

В квартире повисла почти осязаемая тишина.

Бассейн - это убежище Эдди, это место, где она всегда бывает наиболее счастливой.

Она любит искуственную голубизну воды и изгибы мозаики на полу. Ей нравится, как солнечный свет падает косыми продолговатыми столбами сквозь окна, то, как он высвечивает крупицы водяной взвеси. Она любит грохочущую тишину, что царит в толще воды.


Когда она приходит сюда, то позволяет себе посидеть немного на краю, пальцы ног прижимаются к краю бортика, колени притянуты к груди. Она натягивает на уши купальную шапочку. Она носит те самые шапочки с пластиковыми цветочками, что давно уже вышли из моды. У нее их целая коллекция. Их приходится покупать в галантерейном отделе, в спорттоварах их больше не продают. Они удобнее, чем современные тканевые шапки, не скользят и не ползают по всей голове, когда ты плаваешь, они крепко держатся на своем месте. Единственная проблема состоит в том, что отпечатки резиновых чешуек вокруг лба остаются по меньшей мере на несколько часов. В конечном итоге вид у Эдди после купания довольно дурацкий, но ее это не смущает.

Она погружает свое тело в воду, вздрагивая, когда плечи преодолевают границу между воздухом и водой. Эта часть бассейна расположена в тени и кажется прохладной. Она проверяет, надежно ли сидят очки и хорошо ли упрятаны под шапочку волосы. Затем Эдди отталкивается от стенки. Скользя под поверхностью в мощном брассе, она все время держит глаза открытыми, делая такой сильный и длинный гребок, какой только может, оттягивая момент, когда вновь будет вынуждена вынырнуть на воздух.

Затем она вновь погружается, прорезая водную толщу, толкаясь ногами, как лягушка. Ноги Чарли Чаплина, вот что тренер по плаванью говорил им. Эдди никогда этого не забывала. Смешно, как подобные вещи остаются с тобой навсегда.

На третьем гребке она оказывается на свету, проплывая сквозь жидкий солнечный свет, лучи золотого солнца, освещающие частички, взвешенные в воде. Она проталкивает руки сквозь пропитанную светом воду, поворачивает голову на сторону, когда плывет, так что может смотреть, как ее руки движутся сквозь светлый участок и попадают обратно в тень. Она минует еще одно окно, скользя сквозь еще один магический блок солнечного света, прежде чем достигает противоположной стены. Затем она поворачивается и плывет обратно. Потом еще раз и еще.


Раньше она могла не уставая проплыть через весь бассейн сорок раз, иногда даже обнаруживала, что, не задумываясь, плывет уже пятидесятую длину. Теперь же она начинала барахтаться после двадцати. «Это потому, что я не приходила достаточно часто, - говорила она себе. - Потому что я так много плавала в море. Вот старушенция, - думала она, - мне стукнет тридцать девять через несколько недель. Возможно, мой запас жизненных сил уже не тот».

Каждые двенадцать кругов она останавливается, чтобы отдохнуть, кладет руки на бортик и выпячивает грудь, ощущая, как растягивается позвоночник.

Затем медленно, словно выполняя монотонную работу, проходит еще десять длин.

Пожилые леди в раздевалке говорили о книгах. Отчего Эдди могла понять, что все они состояли в одном книжном клубе.

- Ты не находишь сексуальное насилие немного огорчительным? - говорила одна старая дама, откинув голову, чтобы высушить волосы полотенцем.

- Забавно, но это не обеспокоило меня, - ответила другая. Она стояла перед сушилкой для рук, широко распахнув полотенце и позволяя теплому воздуху обдувать ее тело.

- Мне понравилась та девчонка, - говорила она, перекрикивая своим тоненьким голоском шум фена. - Она была довольно храброй.

Эдди нравились эти пожилые дамы, нравилось то, как они ведут себя.

Ей нравились их комковатые старушичьи костюмы и ноги, как у ощипаного цыпленка. Их кожистые груди и веснущатые руки. Ей равилось смотреть, как они втирают лосьон для тела в свою кожу. То, как они старательно укладывают свои рассыпающиеся волосы. Это мужественные женщины, Эдди восхищается ими. Она намеревается быть похожей на них, когда станет старой.

- Не знаю, зачем я это делаю, - говорила пожилая дама, что сидела перед зеркалом и осторожно наносила помаду кораллового оттенка на свои исчезающие губы. - Я ведь направляюсь прямо домой и не думаю, что кого-то могу встретить по пути.

- Ох, да с накрашенными губами всегда совершенно другое ощущение, - сказала ее соседка, натянув колготки. - Это всегда неизменно.

Эдди все еще улыбалась, направляясь к своей машине.

- Бассейн или море, - спросил Бруно, когда она вновь вошла в дверь, потряхивая мокрыми, растрепавшимися волосами. Через ее лоб тянулись две глубоких борозды от шапочки, вокруг глаз отпечаталсь кругляшки очков. Она была похожа на сову, попавшую под дождь.

Она протянула руку, чтобы он понюхал ее. Вместо этого он ее лизнул, содрогнувшись от резкого вкуса хлора.

Он стоял у плиты, мешая что-то в маленькой кастрюльке металлической ложкой. По квартире разливался сладкий запах томатов, еще там было что-то соленое.

- Паста путанеска, - сказал он. - Одно из моих коронных блюд.

Она уселась на высокий стул в комнате. Ей нравилось смотреть, как он готовит.

Теперь темнело уже рано, вода в заливе за окном была черной, здания казались гигантскими темными пластинами на фоне темного неба. Их комната представлялась ей картинкой на экране телефизора, светящемся в темноте. Желтый свет над плитой, тихонько мурлычет радио - мужчина с прекрасным голосом рассказывает о китайском искусстве. Мокрое полотенце Эдди исходит паром на горячей батарее. Собака свернулась клубком на подстилке у окна, ее живот то поднимется, то опадает во сне.

Бруно повернулся, чтобы что-то сказать ей. Он держал деревянную ложку в воздухе, капли горячего красного соуса падали на кафельный пол. Эдди выслушала его с широко распахнутыми глазами, потом откинула голову назад и рассмеялась.

Кто бы ни посмотрел на них снаружи, он подумал бы, какая счастливая семья.


Глава 28


Днями напролет Эдди работала над своими бассейнами.

Используя гигантские полотна миллиметровой бумаги, она рисовала план бассейна до мельчайших подробностей. Она делала трехмерные рисунки и поперечные сечения, указывая глубину и ширину. Виды с высоты птичьего полета, чтобы обозначить очертания. Фотографии плитки и чернильные рисунки, демонстрирующие цвет воды.

Именно цвет воды околдовывал ее больше, чем что-либо другое. С ним можно было играть, можно было окрашивать воду в такой оттенок, в который захочешь, просто меняя цвет плитки. Почему бассейны всегда голубые, размышляла она? И не могла придумать ответа на свой вопрос. И потому создавала красные и розовые бассейны, бассейны с водой глубокого фиолетового цвета, с плиткой всех оттенков тропических цветов. Она предсталяла себе, каково это - плавать в одном из таких бассейнов. Наверное, это как плавать в жидком закате.

Были у нее и зеленые бассейны. Прохладные, словно пещеры, с грубыми и неровными очертаниями бортиков, с которых свешиваются папоротники и пальмовые листья. В этих бассейнах полагалось плавать голыми.

Еще она рисовала ледяные чаши, с вмерзшими в прозрачные борта листьями. Бассейны с текучей водой, похожие на лагуны Исландии. Ночные бассейны и глубокие темные индустриальные бассейны, такие как бухта за ее окном.

- Они прекрасны, - сказал Бруно, когда она, наконец, позволила ему взглянуть на них. В его голосе звучала нотка изумления, - Как же они прекрасны!

Он вытащил рисунки один за одним из ее портфолио, разложил рядом на полу. Затем взобрался на диван, чтобы посмотреть на них сверху. Он долгое время смотрел на них, не говоря ни слова. Потом повернулся, чтобы взглянуть на Эдди. И вновь его взгляд стал тревожным, он изучал ее так, словно они не были знакомы.

- Ты должна что-то с этим делать, - сказал он. - Тебе нужно сделать что-то с ними.

Она залилась краской.

Повернулась прочь и принялась складывать в стопку разбросанные бумажки на столе. Сердце в ее груди переполнялось эмоциями. Позади она слышала шелест, с которым Бруно собирал ее рисуки. Она взяла их у него из рук, не говоря ни слова. Аккуратно сложила все обратно в папку, пытаясь стрятать от него лицо. Его внимание стесняло ее, она не знала, что с этим делать.

Прошло некоторое время, прежде чем Эдди вернулась к этой теме. За обедом она вдруг посмотрела на него своими большими круглами глазами и спросила ломким от волнения голосом:

- Ты правда думаешь, что они в чем-то хороши?


Обратный билет никогда больше не упоминался в их разговорах, по-крайне мере не напрямую.

- Это все еще Америка Джорджа Буша, - сказал Бруно. - До января страна все еще в руках врага. Для меня пока небезопасно возвращаться туда.

Правда была в том, что он не слишком-то горел желанием возвращаться. Он наслаждался своим статусом изгнанника. Вместе с дистанцией, которую он создал между собой и своей страной, пришла ясность. Словнопрямо сквозь него подул ветер, сухой ветер, который вычистил всю пыль сомнений из его головы.

- Мне здесь нравится, - сказал он своей сестре по телефону. - Я начинаю чувствовать себя дома.

У него уже выработались свои маленькие привычки - каждое утро после завтрака он отправлялся в бибилиотеку. Бредя вниз по каналу, он поворачивал направо на мост Маунт-Стрит, гуляя вниз по стороне площади Мэррион. Сквозь суету Нассау-стрит Бруно переходил на боковую дорожку, чтобы не столкнуться с неуклюжими американцами, торопящимися в сувенирные магазины. Вверх по улице Килдэр и сквозь двери в Национальную библиотеку. Парень за передним столом уже знал его, когда Бруно появлялся здесь, то всегда задерживался, чтобы поболтать. Он легко заводил друзей, ему всегда это удавалось.

Наверху в читальном зале он усаживался за пустой стол. Распутывая провода своего ноутбука и организовывая себе рабочее пространство, он поглядывал вокруг, кивая некоторым постоянным посетителям, день за днем встречающимся ему здесь. Бруно уже изучил кое-какие их привычки. Иногда он замечал, что гадает, над чем же они работают.

Среди них была женщина с очень прямой спиной, ее волнистые темно-рыжие волосы водопадом стекали по спине и образовывали озерцо на сиденье ее стула. Очень старый джентельмен в твидовом костюме, который целыми днями напролет остервенело колотил одним пальцем по своему ноутбуку. Еще подросток с рубцами от угрей и прямыми, торчащими вверх волосами, который всегда сидел, скрючившись над столом, скрупулезно конспектируя что-то в большой тетради в твердой обложке. Бруно с интересом заметил что он пишет не вдоль, а поперек листа. У другого парня была неряшливая эспаньолка и кольцо в носу. Он ничего не делал, просто читал целый день. Бруно никогда не видел, чтобы он что-либо записывал.

Эти люди стали коллегами Бруно, все они были частью одного и того же молчаливого сообщества.

Прежде чем обратиться к своей работе, Бруно просто сидел пару минут, наслаждаясь запахом кожи и старого дерева. Его взгляд блуждал по куполу потолка, украшенному изображениями обнаженных херувимов, отдыхал на золотых римских цифрах, которыми были помечены книжные шкафы. Светло-голубая краска, оттенок ушедшей эпохи.

Ему всегда было нужно некоторое время, чтобы включиться в процесс. Скрипящие стулья, редкие покашливания и длительные зевки, которые издавали компаньоны. Скребущий звук кончика ручки о бумагу. Библиотека была тихим раем грифеля и дерева, кожи и бумаги. Находиться здесь было настоящим чудом для Бруно, он был счастлив просто оттого, что сидит тут.

Он разворачивал фамильное древо, раскладывая его на столе и скользя взглядом по бумаге.

В его работе была замешана алхимия, в ней таилась некая магия. Если собрать достаточное количество фактов, то можно возродить из них некоторую жизнь. Неожиданно история поднимется как облако пара, произведенное в лаборатории смешением двух реактивов. А Бруно был чародеем, тем, кто возвращает своих предков обратно к жизни.

Он случайно раскрыл одну пикантную историю, связанную со своей прабабушкой. Он нашел ее имя в свидетельстве о рождении своего деда, он выискал дату ее брака. Нора Бойлан, вот как ее звали, родилась в Магуайре. Ее дата рождения была дана как 1850. Но он не мог обнаружить ее в церковных записяя, там не было ее следов.

«Даты рождения недостоверны, - сказали ему. - Женщины регулярно врут о своем возрасте. Выходя замуж, она могла допустить эту маленькую светлую ложь. Если она сказала, что ей тридцать, есть шанс, что она, возможно, немного старше».

Сама мысль об этой лжи понравилась Бруно, на его лице заиграла улыбка. Он представлял себе Нору, которой уже скорее под сорок, чем за тридцать. Она стоит перед алтарем рядом со своим нареченным мужем. Она сдерживает дыхание, пока священник читает клятвы, еще секунда, и ее положение незамужней девы благополучно останется позади. Эта маленькая светлая ложь была единственной ценой, которую ей пришлось заплатить. Она даже не станет упоминать ее на исповеди.

Полтора века спустя ее рыцарственный правнук принял решение сохранить ее тайну. Он осторожно вывел на своем дереве ее имя черными чернилами, а под ним вписал даты ее жизни и смерти. Родилась в 1850. Умерла в 1898. Он обвел ее имя в рамку, соединив двойной линией с именем Джона Бойлана. От их союза вниз стекают три капли, три сына.

Джеймс, Джон и Патрик. Она скончалась в год, когда родился Патрик, может, она умерла в родах. Может, она была уже слишком старой, чтобы иметь еще одного ребенка.

Бруно оглядывал то, чего уже достиг, пытаясь представить себе жизни, скрытые за всеми этими именами и датами. Там было больше историй, он знал, что за ними должно было скрываться бессчетное количество историй.

Он просто не знал, где их искать.

- Хью окочурился бы от одной мысли о том, что ты поместил его на свое семейное дерево.

Бруно даже не заметил, что Эдди стоит за его спиной, настолько он был увлечен своей работой. Держа двумя пальцами маленькую овальную фотографию Хью, он осторожно приклеивал ее на страницу.

- У него бы случился гневный припадок, если бы он мог это увидеть!

Бруно даже не поднял головы.

- Вполне может быть, - сказал он спокойно. - Но это ничего не меняет. Он часть семьи, не важно - нравится это ему или нет.

И он придавил фотографию к бумаге средним пальцем.

Он собрал уже много имен, определил большинство дат. Долгие часы он провел, прочесывая журналы регистрации рождения, усердно прокручивая назад поколение за поколением. Выискивая свидетельства о рождении и записи о браках. Срывая факты из воздуха как поздние осенние фрукты.

Он позаимствовал у Эдди кое-какие фотографии и отнес их в газетный киоск, чтобы ему там сделали цветные копии. Затем обрезал снимки так, чтобы от них остались лишь лица, вроде тех фотографий, что итальянцы помещают на могильные камни. Дерево словно ожило, когда на нем появились лица. Все эти глаза, глядящие на тебя.

- Ох, я не могу на это смотреть, - сказала Эдди, возвращаясь обратно к своему собственному столу и тяжело плюхаясь за него. Она преувеличенно содрогнулась. - У меня мороз по коже от вида всех этих мертвых людей.

По лицу Бруно скользнула тень. Он разглядывал результат своих трудов с озабоченным выражением на лице.

На дереве до сих пор оставались пустые ветви, и они причиняли ему беспокойство. Все больше информации, за которой он охотился, все ярче белые пятна. Он вновь и вновь возвращался к ним, как возвращаются к раскрошившемуся зубу, трогая его языком.

- Не понимаю я, почему он так упорно не хочет помочь, - сказал он. - Все что мне нужно, это имя его отца. Когда он родился. Конечно же, он должен быть в курсе?

- Бруно, почему бы тебе просто оставить это?

Он разочарованно покачал головой.

- Не понимаю я вас, люди.

В его голосе просквозила нотка раздражения, которой не было раньше.

Эдди взяла тонкую кисточку, осорожно обмакнула ее в баночку бирюзовых чернил. Она опустила кисточку на страницу, низко склонив голову в сосредоточении.

Бруно смотрел на нее, ожидая, когда она ответит.

Эдди ощущала, как в ней растет недовольство. Она медленно подняла голову.

- Чего ты на меня так уставился?

Он молчал, изучая ее лицо.

Она чувствовала, что ее нижняя челюсть напрягается.

- Может, хватит на меня таращиться! Я что, похожа на гребаного зверька в гребаном зоопарке?

- Ну, - сказал он осторожно. - Иногда мне кажется, что ты могла бы им быть. Учитывая степень интереса, который ты проявляешь к своим корням.


Вот оно, пришло, подняло голову. То, чего она все время боялась. Он собирался бросить ей вызов. Она не была готова к поединку, она бы увернулась от него, если бы пришлось.

Бледная от охватившей ее ярости Эдди повернулась в своем кресле, рука с кисточкой зависла в воздухе.

- Ты что, пытаешься меня обидеть?

Он казался искренне удивленным, что она подумала так.

- Конечно, нет!

- Ну так, сделай мне одолжение и постарайся осознать своим мозгом одну простую вещь. Ты не из этих мест, и не понимаешь всего, что происходит здесь. Ты турист, Бруно, прости, но ты всего лишь гребаный турист.

Он слушал ее очень внимательно. У него была своеобразная манера выслушивать собеседника, он еще долго продолжал смотреть на него после того, как тот заканчивал говорить, словно проговаривая про себя его слова. Это немного обескураживало. Даже по прошествии всего этого времени, Эдди все еще не могла решить, был ли он крайне тупым или на самом деле он был очень, очень умным?!

- Ставлю на то, что у тебя было самое что ни на есть счастливое детство, - сказала она. - Вот почему ты с такой легкостью говоришь о прошлом. Люди, у которых было счастливое детство, всегда любят говорить о прошлом.

Она не могла сдержать горечь в своем голосе, и ее саму это привело в замешательство.

Бруно взял паузу, чтобы подумать. Он перематывал в мозгу свои воспоминания, и не мог отрицать, что все они были счастливыми.

- Подожди минутку, - сказал он, со смущенным выражением на лице. - У тебя разве не было счастливого детства?

Он спросил это так невинно, что это было просто смешно.

- Нет, - ответила она. - У меня не было счастливого детства. Моя мама умерла, это было дерьмово! Возможно, именно поэтому мы не любим говорить о прошлом, такое с тобой никогда не случалось? Мы не любим говорить о прошлом, потому что оно было печальным.

Прежде чем ответить ей, Бруно довольно долго молчал.

- Эдди, - сказал он. - Вы - люди, пережившие голод! Там, откуда я приехал, это было бы чем-то, чем можно гордиться.

Она не могла заставить себя говорить.

Некоторое время она молча смотрела на него потрясенным взглядом. Затем вновь вернулась к своей работе, уткнувшись прямо в страницу, ее глаза были прищурены, а зубы сжаты. Она сидела так и слушала, застыв на месте, как он поднялся и прошел в кухню.

В этот момент, ей-же-ей, она ненавидела его.

Это была их первая стычка.

И, пройдя сквозь нее без видимых потерь, они, казалось, очутились на другом этапе. Как когда ты играешь в компьютерную игру и переходишь на следующий уровень. Теперь между ними стало больше перебранок, чем раньше, зато ушла напряженность. Эдди чувствовала, что в большей степени стала самой собой. Она чувствовала себя больше собой, чем в их прежних отношениях.

Каждые выходные они выезжали на природу. Никаких больше кладбищ, сказала она, никаких давно потерянных родственников. И он согласился с этим, теперь между ними не было ничего сокрытого.

В мире царила тишина, стоило выехать за город, как становилось заметно, что мир замедляется в ожидании зимы. Бледные пшеничные поля цвета прохладного золота с их стрижками а-ля «снова в школу». Живые изгороди стали теперь одноцветными, все краски лета ушли из них. Деревья поздно сбрасывали листья в этом году, казалось Эдди. Словно мешкали, чтобы забрать все что возможно у тонкого зимнего солнца.


Бруно настаивал на том, чтобы использовать GPS из своего айфона для определения направления. Он видел себя в роли штурмана. Он устраивался на пассажирском сидении, скрючившись над телефоном. Каждые две минуты он выкрикивал указания, которые, казалось, противоречили любой логике.

- Налево, - кричал он как раз после того, как они проезжали перекресток. Он даже не видел поворот, потому что был слишком занят, упершись взглядом в свой телефон.

- Я архитектор, - говорила она. - У меня достаточно хорошее чувство направления.

- Нам точно налево, - настаивал он, хотя это и шло вразрез со всеми дорожными знаками.

А Эдди лишь посмеивалась над ним. Она разворачивалась и возвращалась на перекресток, чтобы съехать на узкую дорожку, которая, как она знала, никуда не приведет, кроме как к другой извилистой тропинке, за которой последует еще одна.

Миля за милей они исследовали страну, они проезжали такие места, которые ни за что бы не увидели в ином случае. Они вновь и вновь плутали, проводили целые дни, пробираясь по проселочным дорогам. Глухие места среди полей, покрытая выбоинами дорога, идущая вверх и огибающая тихий холм, за которым отрывается еще больше узких, окаймленных деревьями грунтовых дорожек. Они колесили по ним, пока в конечном счете неожиданно вновь не выскакивали на магистраль.

По пути они постоянно слушали Брюса Спрингстина, Брюс был саундтреком их автомобильных путешествий.

Озера графства Каван, одинокие холмы графства Лаоис. Холмы западного Уиклоу. Все это были самые обыкновенные земли, которые Эдди упорно сбрасывала со счетов, однако теперь ей пришлось согласиться, что их стоило посетить. Внутренние части страны, центральные части страны, бесплодные земли - все они в сознании Эдди смешались воедино. Она уже думала как Брюс Спринстин, иногда она даже присоединялась к Бруно и принималась подпевать.


Если бы всего три месяца назад кто-нибудь сказал Эдди, что она будет проводить выходые, колеся по внутренним землям со своим новым возлюбленным, подпевая Брюсу Спрингстину, голосящему из магнитолы, она бы сказала этому человеку, что у него нелады с головой.

Не смог понять я, детка

Хоть яростно старался

Такой как ты, богине,

Зачем тебе я сдался.

Теперь уже все трое пели вместе в совершенной гармонии - Бруно, она сама и Брюс. Эдди разглядывала влажные поля за окном, распевая:

Цыгане клялись, что для нас возможно счастье,

Но вот пришел наш предрассветный час

Что ж, детка, и цыгане могут врать.

До Рождества оставалось всего несколько недель и оба были оживлены чувством приближающихся возможностей. Возможности, что Эдди отбросит всякий страх и сомнения, что она покажет кому-то свои бассейны, что ее проекты вывесят где-то в галерее и что однажды кто-то может купить один из них. Возможности, что Бруно сможет в конце концов стать писателем, что он начнет выкладывать на странице одно слово за другим. Что вместе эти слова сами собой сложатся в историю. Все это казалось возможным теперь. Больше чем что-либо, в те недели зимнего межсезонья, для них обоих забрезжила возможность счастья.


Глава 29


Каждое Рождество Саймон и Хью выпивали вместе несколько пинт. Это был ежегодный ритуал, который бережно поддерживался Деллой. И в этом году она особенно настаивала на его соблюдении.

- Для него будет хорошо поболтать с тобой.

- О чем?

- О чем угодно из того, о чем вы двое разговариваете.

- Прекрасно, - сказал Саймон.- Но я знаю, что ты имеешь ввиду. Просто чтобы ты знала, что я не тупой. Я понимаю, о чем ты говоришь.

- Он доверяет тебе, Саймон, должно быть, он даже полагается на тебя.

- Ты думаешь?

- Его должно одолевать волнение. Он был слишком горд, чтобы признать это передо мной, конечно. Но он не был бы человеком, если бы не волновался. Все, ради чего он работал, поставлено под удар. Вся его жизнь брошена на чашу весов.

- Я не вижу, чем я могу помочь.

- Ты его единственный друг, - сказала Дэлла.

- Не говори ерунды!

- Но это правда. Без сомнений, с кем еще он мог бы пропустить по кружечке?


- Тебя подослали, - проворчал Хью.

Он тяжело плюхнулся на угловое сиденье. Затем сделал небольшую паузу, чтобы перевести дух, прежде чем с боем начать избавляться от пальто. Разматывая шарф на шее, он раскладывал его на сиденьи рядом с собой.

Саймон выпутывался из своего собственного шарфа и шляпы, набивая перчатки в карман пальто.

- Да ладно, - отмахнулся он. - Я бы сказал, что это не совсем так.

Хью нетерпеливо хрюкнул.

Они посидели минуту в тишине, пока бармен не подошел с кружками. Хью покопался в кармане брюк и вытянул оттуда банкноту достоинством в пятьдесят евро. Он всегда настаивал на том, чтобы платить, и Саймон всегда уступал ему после слабого протеста. Жест доброй воли со стороны Саймона, он знал, что если не позволит Хью платить, то лишь добьется того, что тот почувствует себя старым.

Хью поднял стакан и сделал долгий глоток. На верхней губе остались тонкие белые усы от пенной шапки.

- Этот Гиннес был охлажден, - сказал он, вытирая рот тыльной стороной ладони.

- Бармен клялся мне, что не был.

- Ну так он лжет.

- Я думаю, множество людей предпочитают теперь холодное пиво.

- Все, исключая старых пердунов вроде меня. Америка - вот что это, не Ирландия больше. Я должен просто смириться с тем, что это так.

«Тебе бы не помешало немного удачи», - думал Саймон.

- Итак, - сказал Хью, глядя зятю прямо в глаза. - Дата заседания по моему делу назначена на январь. И собственное расследование Медицинского Совета - как глазурь на торте.

- Так я слышал.

- Моя награда за службу длинною в жизнь.

Хью даже испустил легкий смешок, он старался выглядеть величественным.


- Ни одно хорошее деяние никогда не остается безнаказанным, - сказал Саймон дружелюбно. - Без сомнения, мы оба знаем это.

Каждый из них потянулся за своей кружкой.

Хью попробовал зайти издалека.

- Понятия не имею, что я еще могу сделать.

Саймон не пытался ничего сказать. Он просто поднял одну бровь, чтобы показать, что ему интересно, что его собеседник скажет дальше.

- У меня было достаточно времени несколько недель назад, Саймон, я все его отдал кое-каким размышлениям.

Он сделал паузу, чтобы глотнуть из своей кружки.

- Чем дальше мы продвигаемся вперед в медицинском плане, чем дальше мы, кажется, удаляемся от любого рода понимания жизни. Как если бы наука пришла на смену философии, и совершенно бы ее вытеснила. Религия, конечно, давно не у дел.

Он качал головой, хмурил лоб, что создавало ложное впечатление о том, что он в смятении.

- Это беспокоит меня, Саймон. Все эти тревожные события.

Саймон точно знал, к чему все идет. Но из вежливости притворился непонимающим.

- Не уверен, что точно улавливаю твою мысль.

- Смерть перестала быть естественной частью жизни, Саймон, вот что я имею ввиду. Больше не существует такого понятия, как смерть по естественным причинам. Если человек умирает, то непременно нужно обвинить кого-то другого, кто-то должен держать за это ответ. А для нашего брата это очень плохие новости.

Он безнадежно покачал головой.

Прежде чем вновь обратить свое внимание на Хью, Саймон сделал знак рукой бармену, чтобы он поставил им еще по одной кружке.

- Я боюсь, что само понятие смерти немного меняется. Каждая смерть теперь считается событием, которое могло бы быть предотвращено. Я не знаю, к чему все это в итоге приведет.

- Мы становимся жертвами своего собственного успеха, - сказал Саймон. - Люди думают, что мы можем исправить все. И злятся на нас, когда мы не можем. Я согласен с тобой, Хью, это все очень усложняет.

И в некоторой степени он действительно был согласен с Хью. Все эти слова, что говорил Хью, с ними ведь нельзя было поспорить. Он был прав. И все-таки в то же самое время он ошибался. Но какие слова можно было подобрать, чтобы хотя бы начать объяснять, в чем он не прав? На фундаментальном уровне, Хью абсолютно и полностью ошибался.

Саймон не прерывал его, у него не было возможности даже попытаться.

- Отсрочиваем неизбежное, вот все, чем мы сейчас занимаемся. Вот то, что люди не могут принять, Саймон, они не хотят принимать этого. Но мы-то это знаем, знаем, потому что каждый день имеем с этим дело. Мы знаем, что смерть - просто естественное следствие жизни.

Саймон согласно кивнул.

- Мы царим в этом мире, - говорил Хью. - Но мы не можем оставаться здесь вечно. А в головы людей все-таки закрадывается подозрение, что это не так.

- Нет, - сказал Саймон. - Никто из нас не может остаться здесь навсегда.

- Ты понимаешь это, Саймон? И это порождает ярость! А весь гнев, что испытывают люди от этой мысли, они направляют на нас.

- Да, я тоже иногда ощущаю это.

- Откуда она пришла, вся эта ярость?

- Отрицание, - казал тихо Саймон.

Но Хью его не слушал.

- Горечь, - сказал Саймон, понизив голос почти до беззвучного шепота.

Он смотрел Хью прямо в глаза. А Хью смотрел на его в ответ. Но было ясно, что он не слушал. Его взгляд был стеклянным.

- Любовь, - нежно произнес Саймон, обращаясь к самому себе.

- Не нужно волноваться о нем, - сказал он, когда вновь остался наедине с Дэллой тем же вечером. - Он даже не предполагает, что может проиграть.


Глава 30


Учитывая, что Саймон, Дэлла и девочки уехали, на Рождество они остались только втроем.

Бруно предложил накрыть на всех ужин в квартире Эдди, но Хью хотел, чтобы они пришли в его дом. По мнению Хью, квартира - это не то место, где можно достойно провести рождественский вечер. Квартира - это место, где можно подавать коктейли, но не нормальную еду.

- Давай доставим ему эту маленькую радость, - в который раз в жизни произнесла Эдди. - Так мы сможем сбежать, когда бы нам ни захотелось.

- Хорошо было бы заказать индейку, - сказала Эдди. - Как ты думаешь, бывают такие маленькие индейки?

Хью посмотрел на нее поверх очков.

- О, я думаю, цыпленка будет вполне достаточно.

Все были на взводе. Слишком долго они откладывали эту встречу, было что-то ненормальное в том, что они ее так оттягивали. Для всех это было настоящей головной болью. Кроме того, теперь Рождественский сочельник накладывал свой эмоциональный вес.

- Может, мне нужно купить ему подарок? - спрашивал Бруно.

- О, Господи, нет, - сказала Эдди. - Уверена, что ты никогда больше не встретишь его.

Ей привиделся Бруно, перекапывающий весь отдел мужской одежды в «Браун-Томас». Она представляла себе, как он ворошит стопки шарфов, как продавец услужливо выдвигает ящики с кожаными перчатками. Снаружи идет снег, словно в рождественском фильме. Бруно бредет по улице, его лица не видно за штабелем подарочных коробок, которые он тащит.


- Но я не могу придти в его дом на Рождество без какого-нибудь подарка, - сказал Бруно. Казалось, эта мысль неприятно его поразила.

Они сговорились на бутылку вина. Эдди даже позволила Брно упаковать ее в подарочную бумагу.

- Хотелось бы мне, чтобы нам не пришлось делать все это. Если бы только мы могли валяться целый день в постели, есть овсяные хлопья в качестве рождественского обеда, не одеваться и не видеть никого.

- Мы могли бы целый день провести так, - сказал Бруно. - Вот это было бы Рождество!

Он произнес это немного ребячливым тоном. Ей было немного обидно за него, что она не могла предложить ему больше. Неожиданно Эдди обнаружила, что хотела бы быть для Бруно той идеальной женщиной, у которой заранее распланировано все рождественское торжество. Она представляла себя в кремовой блузе на шнуровке и черной вельветовой юбке с поясом, в черных чулках и на высоких каблуках. В своем воображении она рисовала классическую семейную встречу, большую хохочущую толпу стариков, молодежи и детей, вместе следующих на мессу. А после был бы ритуал дарения подарков у елки, шампанское в тонких фужерах и запах индейки, жарящейся в духовке.

- Мы не можем оставить его одного в Рождество, - сказал Бруно. - Да и в любом случае, - добавил он. - Я несколько месяцев ждал встречи с ним. Я бы не пропустил этого ни за что на свете.


Не стоит говорить, что они легко поладили.

Несмотря на самые худшие страхи Эдди, несмотря на все предубеждения Хью, c самого начала между ними воцарилась гармония.


Эдди и Бруно приехали немного раньше положенного. Эдди позвонила в дверной звонок, просто чтобы предупредить его, что они уже здесь. Затем она наклонилась, чтобы открыть дверь своим ключом.

Должно быть, он выжидал их появления у окна. Стоило ей вставить ключ в замок, как дверь широко распахнулась, и Хью выплыл из тени. Эдди едва не потеряла равновесие. Лола проскочила мимо нее в открытую дверь.

- Господи Иисусе, - сказал Хью. - Проклятая псина! Подождите минутку. - Доносился из темноты его голос. - Дайте я пролью немного света на ситуацию.

Повозившись за дверью, он нашел выключатель. Потом вновь обернулся лицом к ним с видом борца сумо, готовящегошся к битве.

Бруно выступил вперед, прямо перед собой протянутую руку.

- Очень приятно познакомиться с вами, - сказал он. - Сэр.

И напряжение мгновенно исчезло. Стоило лишь прозвучать этому маленькому слову из трех букв, как Хью превратился в мину со снятым взрывателем.

Всю свою жизнь он ждал, чтобы кто-нибудь назвал его «сэр».

Он оказался совершенно не таким, каким ожидал его увидеть Бруно.

Он был выше, начнем с этого. Бруно почему-то надумал себе, что Хью должен быть маленьким и сухощавым. Возможно, потому что Эдди и Дэлла обе были такие крошечные, Бруно представлял себе, что их отец - маленький сухонький старичок.

Еще он был моложе, он вел себя как молодой и энергичный человек. Эдди заботилась о нем все эти недели, и Бруно нарисовал в своем воображении беспомощного инвалида. Он представлял себе эдакого почтенного патриарха. Но Хью мало походил на патриарха, в нем было слишком много мальчишеского.


Легкая походка, движения наполнены кипучей энергией. С другой стороны, он был выдержанным, от него исходила атмосфера уверенности, его окружала аура прирожденной властности. Это был человек, которому нравилось стоять у руля.

Но его глаза - вот что больше всего привело Бруно в смятение. Стоя на пороге и сжимая руку Хью в своей руке в их первом рукопожатии, Бруно был обескуражен. Он не ожидал увидеть глаза своего собственного отца, смотрящие на него.

- Должен сказать, что мне приятно встретиться с вами, Бруно. Наконец-то.

Он уселся в свое кресло с высокой спинкой, без усили балансируя бокалом виски на своем вельветовом колене.

- По какой-то причине Аделина решила держать нас на расстоянии.

Он пребывал в своем состоянии наиболее очаровательном расположении духа. Это было немного пугающе.

- Ревизионизм, - пробормотала Эдди, прищурившись и глядя на него. Но Хью не смотрел на нее, его лицо было решительно повернуто к гостю.

-Эдди говорила, что вы банкир. Так что можно сказать, что вы прибыли к нам из самого сердца бури.

- Увы, сэр, боюсь, что можно сказать и так.

- Тебе необязательно называть его «сэр», - с раздражением заметила Эдди. - Ты можешь просто звать его Хью.

И она взглянула на Хью в поисках одобрения. Но он в ответ лишь улыбнулся ей неприязненной улыбкой, прежде чем вновь обратить все свое внимание к Бруно.

- Вы из Нью-Йорка, Бруно?

Казалось, он полон решимости не признавать семейной связи, и намеревается обращаться с Бруно, как с незнакомцем.

- Нет, сэр, я вырос в Нью-Джерси, Спринглейк, Нью-Джерси. «Ирландская Ривьера» - так его обычно назвают. Все ирландцы имеют обыкновение отдыхать в Спринглейке. У многих из них там дома для отдыха. В старые времена это было место, куда обычно приезжали все богатые ирландцы.

Хью ничего не сказал. Но Эдди совершенно точно знала, о чем он думает. Возможно, Бруно тоже догадался, потому что ответил на вопрос, который ему не задавали.

- Мой отец работал на домовладельцев. Присматривал за домами. Ну, вы понимаете, немного подкрашивал и поддерживал в жилом состоянии, следил за порядком, пока хозяев не было. Вот как он зарабатывал на жизнь. Он превратил это в неплохой бизнес.

Эдди отметила, что в его голове зазвенела нескромная гордость и ощутила легкое раздражение. Его слова звучали так по-американски, даже свою историю он рассказывал в бессовестно американской манере. Она беспокоилась о нем, трепеща от ужаса при мысли о возможной реакции от Хью.

Но Бруно распусил паруса, словно корабль, не замечающий опасности.

- На самом деле, был один парень, который сделал ему одолжение. Когда мой отец еще только приехал в Штаты, тот позволил ему остановиться в его доме в Спринглейке на первую зиму. Все, что ему нужно было сделать, это покрасить дом и кое-где подлатать его. И тогда у него родилась эта идея. Всем этим богатым людям нужен человек, который бы осуществлял мелкий ремонт. А мой отец был одним из них, они доверяли ему.

Хью слушал с интересом.

- Весьма американская история, - сказал он слегка язвительным тоном.

От волнения Эдди сдвинулась на самый краешек стула. Она уже была готова к прыжку, когда прозвучал ответ Бруно. Либо он не заметил опасную грань в голосе Хью, либо решил проигнорировать ее.

- Да уж, - ответил Бруно жизнерадостно, - очень американская история.

Хью казался очарованным Бруно. Эдди никогда не видела, чтобы он к кому-либо выказывал столько интереса.

- Я так понимаю, что вы были единственным сыном, - сказал он дружелюбно. - Должно было, ваш отец старался приобщить вас к семейному бизнесу?

- Ох, так оно и было, сэр, абсолютно точно так и было. Но Спринглейк - довольно маленький город. Позвольте быть с вами откровенным, но я не мог выбраться оттуда достаточно долго.

- Ха, - Хью издал тихий смешок, - я знаю, что это за чувство.


Эдди оставила Бруно сидеть в передней комнате с бокалом вина, а сама отправилась вниз на кухню, чтобы посмотреть, как там Хью.

Он стоял перед духовкой с переброшенным через плечо полотенцем и задумчиво глядел сквозь стеклянную панель в недра плиты.

- Я обдал картофелины кипятком, прежде чем положить их в жаркое, - сказал он. -Маленькая хитрость от твоей сестры.

Из-за позы, в которой он стоял, она могла видеть лысый участок на его затылке. Его рубашка выскользнула из брючного ремня, возможно, от того, как он напряжен. От мысли, что он спрашивал совета у Дэллы, Эдди почувствовала резкую боль. Сердце ее трепыхнулось, словно ее стукнули изнутри, один за одним в голове всплывали воспоминания.

Он никогда не готовил. До того, как умерла их мать, ему никогда не приходилось этого делать. И даже после ее смерти, домработница обычно готовила ужин, прежде чем уходила до следущего утра. Она оставляла почищенные картофелины в кастрюле, полной холодной воды. И еще три отбивные из ягнятины, или иногда три кусочка лосося выкладывала на блюдо, аккуратно прикрывая его пищевой пленкой.

Эта немудрящая диета была всем, что он мог им предложить.

Как же Эдди и Дэлла страдали по маминой готовке. Да простит их Господь, но это было именно то, по чему они тосковали больше всего. Иногда они возвращались домой из гостей, обсуждая какое-нибудь блюдо, приготовленное с душой, которое им удалось попробовать. Быть может, это была запеканка, сделанная мамой-домохозяйкой, чье сердце разрывалось от вида двух маленьких храбрых сироток и от того, как они наслаждались ее едой. «Уверена, что у них наверняка никогда не бывает нормального обеда, - говорила она своему мужу тем же вечером. - У него вряд ли остается время для готовки, когда он возвращается домой».

Хью старался, он и в самом деле старался. Он просил девочек описывать в малейших подробностях эти приготовленные мамами блюда. Он старался вычислить все компоненты, раскрывая рецепт, словно секретный код. Эдди помнит, как он стоял у плиты в своем костюме в тонкую светлую полоску, и с озадаченным выражением лица пытался воспроизвести запеканку из цыпленка и брокколи, которую девочки ели в чьем-то доме. Естественно, у него никогда не получалось как надо. Но Эдди и Дэлла всегда съедали его стряпню, чтобы не оскорбить его чувства.

- Тебе чем-нибудь помочь, пап?

- Так, сейчас подумаем. Да, ты можешь вытащить черный хлеб. Я уже достал для него блюдо.

И он показал на разукрашенное блюдо китайского фарфора, без сомнения, найденное им на одном из аукционов. Рядом с блюдом лежал пакет с уже нарезанным черным хлебом из супермаркета. Эдди вытащила стопку ломтиков и разложила их веером.


Хью оказался теперь прямо за ней, они стояли спина к спине. Он склонился над кухонным столом, стараясь вытащить тонкие полоски копченого лосося из пластиковой упаковки. Полоски каждый раз рвались, когда он поднимал их, стараясь отделить их одну от другой.

Он мотнул головой в сторону кухонной двери.

- Я подумал, что стоит устроить нечто традиционное для нашего трансатлантического друга.


- Бруно?

Но его там не было. Кресло, где она оставила его сидящим, теперь пустовало. Эдди в панике озиралась вокруг. Без кровати Хью комната приобрела непривычный вид, и это несколько сбивало с толку. Софа была передвинута обратно, а двойные двери в столовую вновь открывались. Эдди прошла сквозь них и обнаружила Бруно, стоящего около заднего окна и глядящего в сад.

- Вот ты где.

Обеденный стол был накрыт, льняная скатерть расстелена. Приборы расставлены на троих. Хью достал серебряную солонку и перечницу, видавший виды серебряный поднос для бутылок был готов принять винную бутылку.

- Прямо как в Америке, - сказала Эдди, и Бруно обернулся.

- Что?

- О, это старая семейная шутка. Мой отец обычно говорил ее каждый раз, когда мама вытаскивала скатерть. Он говорил, что теперь у нас прямо как в Америке. Она обычно поддразнивала его этим. И эта фраза у нас стала крылатой.

- Почему как в Америке?

- Ну, ты знаешь, так все утонченно. Ты же не будешь утверждать, что вы в Америке не пользуетесь скатертями?!

- Да, пользуемся, почти наверняка.

- Ну и хорошо, - сказала она. - А то я уж заволновалась.


- Итак, - начал Бруно, - вы сами родом из небольшого городка, сэр.

Эдди вскинула голову, чтобы поймать реакцию Хью.

Она задержала дыхание, ожидая как минимум иссушающей тишины. Но она не могла ошибиться больше. Хью улыбался, начиная распускать парус под теплым светом внимания Бруно.

- Да, - сказал он. - Исключая то, что использование слова «город» предполагает, что там наличествовала хоть какая-то форма цивилизации.

Они уже сидели за столом, поедая копченого лосося. Хью достал бутылку белого вина из холодильника, искристого Сансера. Это было вкусно.

- Ты так хорошо нас угощаешь, папа, - сказала Эдди. Но он едва взглянул на нее. Все его внимание было сфокусировано на Бруно, словно у ребенка, нашедшего себе нового друга.

Эдди ощутила первые уколы ревности. Оба они игнорировали ее. Ее могло и вовсе не быть в комнате.

- А я ездил туда, - вдруг с энтузиазмом сообщил Бруно. - С Эдди. Мы как-то совершили путешествие в те места.

Хью обернулся, чтобы взглянуть на дочь. На его лице застыло выражение удивления. Почему она никогда не упоминала, что они ездили в его родной город?

Эдди была ошарашена бесцеремонностью Бруно.


- И каким же вы его нашли?

Бруно помолчал, прежде чем ответить, словно отыскивая у себя в голове точные слова, которые хотел бы использовать.

- Сложно сказать, - ответил он. - Я думаю, что смотрел на него глазами моего отца. Куда бы мы ни поехали, я представлял себе, как это должно было выглядеть для него. Мой отец говорил об этой стране с такой любовью. Я полагаю, что искал что-то, что бы объяснило мне, почему он уехал.

Хью слушал очень пристально, его внимание было почти агрессивным.

- Возможно, вы сможете объяснить мне, сэр. Быть может, вы понимаете, почему он мог уйти отсюда?

Лицо Хью выражало смесь презрения и жалость.

- Господи, сынок - сказал он, будто выплевывая каждое слово. - Не нужно спрашивать меня об этом. Если бы ты видел это место пятьдесят лет назад, то не стал бы задавать вопросов. Почему хоть кто-то остался, вот в чем долбаная тайна.

Бруно кивнул, проглатывая все как есть. А Эдди, кажется, должна была бы радоваться, что они так хорошо сошлись, она должна была бы испытывать облегчение.

Вместо этого она чувствовала себя преданной ими обоими.

- Ты думаешь, она уже готова? - Хью склонился над кухонным островком. Он всматривался в сервировочное блюдо, сжав в одной руке вилку, которую использовал для нарезки мяса, а в другой нож. Курицу, уже разделенную на порции, он выложил на блюдо, пристроив ножки и крылышки с одной стороны тушки. Мясо показалось Эдди розоватым, но уже определенно было слишком поздно пытаться что-то исправить.

Она с усилием выдавила из себя одобрительное восклицание.

- По-моему, все отлично.

«Молись, чтобы мы все не заработали пищевое отравление», - думала она. Она последовала за ним вверх по леснице, осторожно держа в ладони соусник. Мгновенный соус-соус из концетрата, судя по распространяющемуся от него запаху.

- Положи себе курицы, Бруно.

Хью передал блюдо через стол. Они теперь перешли к красному вину. Хозяин дома откупорил бутылку бордо чуть раньше, оставив ее на буфете, чтобы вино подышало. На столе дымились морковь и горошек. Хью старался изо всех сил.

- Колледж стал для меня поводом к бегству, - сказал он. - Это был мой билет оттуда.

Теперь говорил в основном Хью. Бруно казался довольным от того, что просто слушал.

- Десять лет я потратил, чтобы этого достичь. Мне приходилось брать отпуск каждый второй год, чтобы отработать плату за обучение. В мои дни медики были сливками общества. И так остается до сих пор, насколько я знаю.

Он прервался, чтобы проглотить кусочек курицы и, потянувшись за своим стаканом, сделать длинный глоток вина.

- Они никогда не видели таких как я. Когда я пришел, мои резиновые сапоги были измазаны в грязи. Друзья обычно жалели меня, приглашали меня домой на обед, эти парни из Дублина. Должно быть, я выглядел так, слово меня нужно как следует подкормить.

Эдди смотрела на него с удивлением. Она не могла бы удивиться больше, если бы Хью неожиданно признался, что говорит на сербо-хорватском. Неожиданно он повернулся к ней той стороной, которуй она никогда раньше не видела. Он говорил о себе.

- Все они были сыновьями врачей, - сказал он. - Большинство из них были внуками врачей.

Он сделал паузу, чтобы в очередной раз набить рот цыпленком.

- А я до этого никогда не видел живого врача, однажды, когда я был ребенком, я заболел и мне вызвали ветеринара.

И Бруно рассмеялся. Но Эдди была уверена, что он и не думал шутить.

«Чувствую дуновение «Праха Анджелы», - вот что Эдди почувствовала соблазн сказать, но не стала этого делать. Напротив, она вдруг обнаружила, что задает ему вопрос. И даже в момент, когда она произносила его, она желала бы, чтобы эти слова можно было взять обратно.

- Я всегда думала, что твой отец был судовым врачом?

Она могла слышать свой собственный голос, вибрирующий в ее ушах.

- Дорогая моя, - сказал он, презрительно фыркнув. - Ты что, до сих пор не догадалась? Не был он никаким судовым врачом. Как ты думаешь, много ли кораблей плавают в Наване?

В конце вечера Хью достал графин с виски и Бруно принялся говорить о поэзии. Бруно говорил о Роберте Фросте и Уоллесе Стивенсе. Он спрашивал Хью о Йейтсе.

- Забудь о Йейтсе, - сказал Хью пренебрежительно. - Если хочешь понять Ирландию, тебе надо читать Патрика Каванаха. А еще лучше Патрика Колума.

И он принялся цитировать. Глядя на него, Эдди была поражена, как он артистичен, ведь он вполне мог бы стать актером.

- Пастух могучий, повелитель стад

Плечом к плечу я мог бы в битве рядом встать

Я успокоили бы дикие стада

Мои слова, мои слова.


«Да чтоб меня, - думала Эдди. - Я ведь понятия не имела, что он интересуется поэзией!»


Глава 31


- Его мать не была замужем, ты знала об этом?

- Не знала. Но и не удивлена, если ты это имеешь ввиду. Вполне укладывается в общую картину.

Они сидели за кухонным столом Дэллы, между ними дымился чайник ромашкового чая. Дэлла подняла его двумя руками и принялась разливать желтый дымящийся напиток по кружкам.

- Новые кружки? - спросила Эдди.

- Рождественский подарок от матери Саймона. Она услышала, что компания скоро обанкротится, и ринулась по магазинам скупать весь ассортимент.

- И мы еще думаем, что наша семья странная.

- Да вот именно.

- Ну и?

- Ну и что?

- Я не верю, что ты не удивлена.

- Да ладно, Эдди, прекрати. Всегда было понятно, что он скрывает в прошлом какую-то тайну. Он стыдится своих корней, почему, как ты думаешь, он никогда не возил нас туда, чтобы встретиться с ними?

Иногда Дэлла принимается говорить таким тоном, будто объясняет очевидное какому-нибудь дурачку.


- Мне это никогда не приходило в голову, - сказала Эдди голосом, полным удивления.

- Да у него какая-та давняя обида засела глубоко, словно гигантская заноза.

Слушая ее, Эдди ощущала легкое головокружение. Как это Дэлла умудрилась догадаться обо всем этом?

Эдди вспомнила, как однажды она провела лето в поездах. В компании нескольких друзей из колледжа она целый месяц колесила по железным дорогам Европы, тогда многие этим увлекались. Они избрали сверх-честолюбивый маршрут следования, когда пытаешься увидеть слишком много, а в итоге все кончается тем, что ты не видишь ничего. Эдди так устала от путешествия, что сваливалась спать прямо в поезде. Однажды она проснулась поздним вечером и обнаружила, что проспала всю дорогу через Бельгию. Она проехала целую страну и даже не заметила этого.

Теперь у нее вновь возникло то же чувство.

- Почему он никогда не говорил нам, Дэлла? Я не могу понять, почему он не говорил нам.

Дэлла подняла глаза к небу.

- Я полагаю, ты никогда не пыталась тщательно во всем этом разобраться.

Почему он никогда не говорил им?

По правде говоря, дело было не в них, виноват был сам Хью. Причина этого была слишком очевидна. Именно то, что он никогда не говорил им, и было сутью дела. Все это было слишком неясным, чтобы рассказать кому-нибудь.

Он боялся темноты. Он никогда никому не расказывал об этом. Он часто прокрадывался в их спальню среди ночи, он до сих пор помнит как стоял там на скрипящих половицах и шепотом умолял их. Но они ни разу не разрешили ему остаться, они всегда отсылали его обратно. Они не разрешали ему оставить светильник или еще что-нибудьв этом роде, они говорили, что это слишком дорого.


Он помнил, как лежит неподвижно, вытянувшись столбиком, в своей маленькой одинокой постели, боясь даже дышать. За его окном слышны таинственные деревенские звуки. Шелестят деревья и дышат коровы. Что-то падает во дворе, грохочет, разбиваясь о землю. Крик животного, кому-то больно. Утром он чувствовал стыд, что показал им свою слабость, его гордость была уязвлена.

Они ему даже не нравились.

Он всегда чувствовал себя чужаком в том доме. Он никогда не понимал почему. То, как она всегда удостоверивалась, чтобы он знал, сколько она тратит на его одежду, то, как она ворчала, когда штопала его носки. Когда она пекла пирог, ему всегда приходилось просить ее, прежде чем он мог отрезать себе кусок.

Ферма вызывала у него отвращение, он не хотал иметь с ней ничего общего и выполнял свои каждодневные обязанности скверно и из-под палки. Оценки, что он получал в школе, были отдаленным доказательством его нежелания работать на ферме. Словно он зарабатывал эти баллы из злости.

- Ну, хорошо, я лишь надеюсь, что это пойдет тебе на пользу.

Вот что она сказала когда пришли результаты его выпускных экзаменов. Засунув бесценный листок в конверт, она вручила его Хью. Большего он от нее и не ожидал.

Вот когда она сказала ему, в то лето. Она беспокоилась, что ему может понадобиться его свидетельство о рождении, чтобы сдать документы в колледж.

- Нам нужно поговорить, - сказала она.

И мельком бросила на него скользкий взгляд. Она бестолково возилась с какими-то ножницами, делая вид, что полирует их. Она не могла посмотреть в глаза Хью и взглянула на него, лишь когда сказала ему, что он обнаружит у себя в свидетельстве другую фамилию. Он вовсе не Линч, его настоящее имя Хью Мерфи. Его всегда звали так, и она объяснила почему.

Внутри него что-то встало на место, словно камень, утвердившийся на дне реки. Он был рад - вот какова была его первая реакция. Он был рад, что она не была ему матерью. Ведь тогда ему не нужно было чувствовать вину за то, что он не любит ее.

Он подумал об английских марках на письмах, которые приходили от ее сестры каждый месяц, сколько он может помнить. Ему никогда не приходило в голову прочитать хоть одно из этих писем, он лишь выпаривал из них марки для своей коллекции. В основном это были просто обычные старые марки с изображением головы королевы на них. Но иногда в месяцы, близкие к Рождеству, они становились более живописными. Изредка даже попадались марки специального издания, выпущенного к какой-то королевской годовщине или чему-то еще.

Хью приклеивал все эти марки в свой альбом, даже не догадываясь об их истинном сммысле. Он разглядывал почтовые штемпели на конвертах. Они всегда были отосланы из Рединга. Отсутствующая тетя, она редко говорила о ней. Ее звали Китти, она долгие годы жила в Англии. Она работала в больнице, это было все, что он знал. У него никогда не было причины проявить хоть какой-то интерес к ее судьбе. Он встретил ее лишь однажды, когда она приехала домой на похороны своего отца. Хью тогда было двенадцать. Она крепко обняла его около церкви. Ее объятия стесняли его, она не отпускала его достаточно долго. Все, чего он хотел, это поскорее освободиться от нее.

- Она медсестра? - спрашивал он их после.


И они посмеялись над ним, оба посмеялись. «Нет, она не медсестра, - сказали они, - она простая санитарка». Специально ли они были такими жестокими? Не важно, специально или нет, но это воспоминание было жестоким.

Она умерла, когда Хью учился на четвертом году средней школы. Хоронить ее привезли домой, именно таково, без сомнения, было ее желание. Только после он догадался, что значили те жалостливе взгляды людей, которыми они смотрели на него на похоронах.

В тот момент он, конечно, не понял ничего.

Он так никогда и не вернулся, чтобы навестить их.

Теперь ему это кажется невероятным. Он ищет в голове причину такого своего поведения, но не может ее найти. Он старается понять, чего такого ужасного они сделали ему, но за всю жизнь не может ничего вспомнить.

Они взяли его к себе, дали ему дом. Бездетная пара, должно быть, они хотели иметь собственных детей. Наверное, им представлялось, что подкидыш-племянник заполнит пустоту в их сердцах и были страшно разочарованы, когда ничего не получилось. Даже то, что они солгали ему, должно быть, было сделано из добрых побуждений. Скорее всего, это решение было выработано совместно. Он представлял себе, как они сидели вокруг кухонного стола и все обдумывали. Мей и Шимус получат ребенка, которого они так страстно желали. Китти обретет новую жизнь, свободную от позора, который она навлекла на себя. А ее ребенок быдет воспитываться в полной семье. Его темное происхождение будет обсуждаться шепотом на многие мили вокруг, но никто никогда не скажет о нем громко. Сам ребенок ничего не будет знать. Дорога в ад, она выстлана благими намереньями. Хелен пыталась убедить его вернуться. После того, как они поженились, она предлагала ему это несколько раз. Сначала мягко. Но после того, как родилась Дэлла, она возвращалась к этому все чаще, она была более настойчивой. В конце-концов она отчаялась убедить его и поехала сама, взяв с собой девочек. После этого они никогда не возвращались к этой теме вновь.

Хелен поняла, в чем дело, он был уверен в том, что она сообразила это прежде, чем он. Она хорошо его изучила. Его не пускал обратно не гнев, его останавливала от возвращения не боль. Снобизм, чистой воды снобизм держал его на расстоянии.


Глава 32


Новогодним вечером Эдди и Бруно направились к дому Дэллы.

Лола бежала впереди, обнюхивая все на своем пути. В темных окнах домов, мимо которых они проходили, мрачными тенями маячили Рожественские елки. Никто уже не беспокоился о том, чтобы зажечь их волшебные огоньки. На тротуарах валялись битые стекла, и Эдди волновалась, как бы Лола не напоролась лапой на осколок, это была вполне реальная опасность. Дворники еще не вышли на работу. До конца выходных никто не выйдет на работу.

Дверь отворила Дэлла. Она была одета в расшитое пайетками черное платье, едва прикрывающее трусики. Черные чулки, черные туфли на шпильках.

Бруно наклонился вперед, чтобы расцеловать ее в обе щеки. Он протянул ей бутылку шампанского, которую они принесли с собой, и зашел внутрь. Эдди последовала за ним. Она неохотно сняла пальто. Под ним она была одета в свой обычный джемпер с треугольной горловиной поверх майки и в черные леггинсы. Она чувствовала себя девочкой-подростком, которая пришла присмотреть за детьми.

Девочки одна за другой ссыпались вниз по лестнице.

- Эдди! Эдди!

Тесс несла что-то, прижав руки к груди, чтобы защитить свою ношу.

- У нас котенок!

У Лизы был такой вид, будто она вот-вот лопнет. Она не могла стоять смирно, все время подпрыгивала вверх и вниз на одном месте.

- Ты сегодня очаровательно выглядишь, Лиза.

Малышка была одета в балетное трико поверх шерстяных колготок, ее маленькие ножки, обутые в резиновые сапожки, приплясывали от нетерпения. Тиара, пристроенная на самый затылок, съехала набекрень.

Эдди наклонилась вперед, чтобы взглянуть на кошку.

Тесс подняла ее повыше.

- Хочешь ее подержать?

- Не обижайся, дорогая, но я не фанат кошек.

- Я тоже ненавижу кошек, - произнесла Элса своим тихим хрипловатым голосом, поймав взгляд Эдди и складывая губы в принужденную улыбку.

- У папы на нее аллергия!

- Это нехорошо.

- Он говорит, что она должна уйти.

- Мне кажется, что Лоле она тоже не очень-то нравится.

Лола крадучись вошла в гостинную, зажав хвост между ногами. Собачка уселась под кофейным столиком и с тревогой выглядывала оттуда.

- Только не говори, что Лола боится кошки, - сказал Саймон, сухо усмехнувшись.

- Саймон, - сказала Эдди. - Лола боится своей собственной тени.

- Ну, так ты сходила к доктору?

Дэлла всеми силами гнала сестру ко врачу. «Тебя беспокоят боли, - талдычила она. -Нужно определить почему. Должна же быть какая-то причина»,

Но боль, по мнению Эдди, была вещью, которую следовало игнорировать. Если ты не станешь обращать на нее внимание, в конечном счете она должна уйти.

- Наверно, это просто естественный процесс изнашивания организма, - вот каков был взгляд Эдди. - Ну, знаешь, человеческая природа.

Но Дэлла была настроена скептически.

- Я не уверена, что это так. Так ты сходишь к долбаному врачу?

И Эдди обещала, она поклялась, что выполнит ее просьбу.

Дэлла вновь вернулась к этой теме, как только они остались одни. Мужчины сидели в гостинной у огня, дети расположились наверху перед телевизором. Дэлла и Эдди отправились на кухню, чтобы достать стаканы.

- Ну и? - Спросила Дэлла. - Ты сходила ко врачу?

- Сходила, но она не особенно много мне сказала.

- Должна же она была сказать хоть что-то.

Дэлла скинула туфли. Она вскарабкалась на стул, стараясь дотянуться до стаканов для шампанского, стоящих на верхней полке сушильного шкафа.

- Она говорит, у меня давление немного повышено.

- Да ну?

- И взяла анализ крови.

- Она объяснила зачем?

- Сказала, что это поможет ей выяснить, в чем дело.

Дэлла один за одним подавала бокалы Эдди, стоящей внизу. Потом она собралась слезать со стула, но ее платье было таким обтягивающим, что сделать это оказалось довольно проблематичным.

Дэлла закатала подол выше бедер и легко спрыгнула.

- Ладно, - сказала она со вздохом. Было непонятно, относится ли вздох к анализам крови или к карабканью за бокалами.

- Она сказала, что результаты придут через неделю или две.

Дэлла натянула платье обратно и вновь влезла в туфли.

- Ты хочешь, чтобы я посоветовалась с Саймоном?

- Господи, нет!

- Ладно. Хорошо, я уверена, что беспокоиться не о чем. Но проверить это никогда не бывает лишним.

- Абсолютно. Ты совершенно права.

- Нам нужно ведерко для льда?

- Нет-нет. Шампанское только что из холодильника. Оно должно быть достаточно холодным.

- Мы его быстро выпьем, так что не стоит.

Эдди следовала за сестрой к выходу из кухни, когда Дэлла вдруг резко обернулась.

- Постарайся не волноваться, - сказала она мягко. - Врачи всегда говорят, что, скорее всего, волноваться не о чем, но ты все равно переживаешь.

Эдди кивнула, отмахнувшись от такого проявления заботы Дэллы. Но она продолжала об этом думать. Даже когда они стояли перед огнем. Даже когда Саймон разворачивал фольгу на бутылке шампанского, в ее голове словно стучал маленький молоточек.

Ей не сказали, что скорее всего нет ничего страшного. Почти определенно, доктор не сказала, что волноваться не о чем.

Хлопок, с которым пробка вылетела из бутылки, напугал Эдди. Она вскинула перед собой руки, инстинктивно отклоняясь.

Остальные рассмеялись. «С Новым годом!» - прокричали они хором, потянулись друг к другу и сдвинули бокалы.

Эдди слегка напилась той ночью.

Дэлла подавала в этот раз к столу необычную еду - шесть перемен блюд, каждое из которых было вкусным, но порции были небольшими. Для выпивки между ними оставалось много времени, но не так уж много было спиртного. Эдди ощущала, что пьянеет, но ей не хотелось останавливаться. Какая-то ее часть хотела дать себе волю сегодня, просто чтобы посмотреть, что произойдет.

Саймон был в ударе, рассказывал про всякие забавные случаи в больнице.

- Да через нас проходит вся человеческая жизнь, - говорил он. - Ты даже не можешь себе представить, каково это, Бруно.

Бруно ему нравился, это было легко определить. Всегда можно было понять, нравится человек Саймону или нет, он был как открытая книга.

- Большинство людей просто ипохондрики, Бруно, они просто тратят наше время. Девяносто процентов пациентов, которых я принимаю, абсолютно здоровы. Но кроме них есть еще другие десять процентов. Те, кто приходит растущей из головы с опухолью размером с футбольный мяч. И говорят: «Простите, что побеспокоил вас, доктор, меня жена заставила придти. Но я уверен, что со мной все в порядке».

Все они смеялись, лишь Саймон был единственным, кто сохранял серьезное выражение лица.

- Это очень угнетающе, - говорил он, силясь убедить их.

Но они еще больше смеялись.


Долгое время никто не замечал, что Тесс стоит в дверях кухни. Она застыла в дверном проеме, глядя вокруг себя дикими глазами. Ее волосы были слипшимися от пота.

Дэлла заметила дочь. Она подошла и подняла ее на руки. Девочка была уже такой большой, что ее тощие ножи свисали ниже колен матери. Вернувшись к столу, Дэлла тяжело плюхнулась обратно на свой стул. Она повернула Тесс так, что та теперь сидела у нее на коленях лицом к ней. Дэлла погладила слипшиеся волосы дочери, откидывая их назад от ее лица.


-Тебе приснился плохой сон, куколка?

Саймон наклонился к Тесс и нежно подул на ее лицо, чтобы немного охладить его.

Тесс таращилась на отца, словно не слышала его вопроса.

- Ты можешь вспомнить, что было в твоем сне? Если ты прямо сразу расскажешь кому-нибудь, то он никогда не вернется.

Ее глаза уставились в одну точку. Когда она, наконец, заговорила, для всех это стало неожиданностью. Все они молча слушали ее.

- Мы были в школе, - сказала она. - И учитель передовал по кругу листочки бумаги.

Ее голос дрожал.

- У него было для каждого ученика по листку, на котором было написано твое имя.

Она запнулась, словно не была уверена, сможет ли вспомнить, что произошло дальше.

Над столом повисла тишина.

- Тебе нужно было открыть свой листок.

Широко распахнутые глаза девочки таращились на них. Она переводила взгляд от одного к другому, но не было понятно, видит ли она их.

- Кусок бумаги, - сказала она сорвавшимся голосом. Казалось, она вот-вот заплачет. - На нем была написана дата твоей смерти.

Все, сидящие за столом, среагировали по разному.

Саймон рассмеялся взвизгивающим смехом. Сон понравился ему, показался ему забавным.

Дэлла задохнулась.

- Ох, - сказала она. - Ох, дорогая. - Она крепко прижала маленькое тельце к своей груди. - Ох, бедная детка, это так страшно.

Бруно вглядывался в Тесс, очарованный ее сном. Пораженный тем, что сознание столь маленького существа оказалось способно породить такую фантазию. Он вспоминал себя в этом возрасте, оказывается, он и позабыл, какой простор открывается в твоей голове, что сквозь нее проходит вся вселенная.

Эдди смотрела на Бруно, ей хотелось разгадать его реакцию. Она хотела видеть, был ли он также напуган, как и она.

Быть может, потому, что это был новогодний вечер, и тема будущего волновала умы, потому что все беспокоились, что принесет им следующий год. Или ее растревожила чистота ребенка, словно изо рта Тесс выходил голос из другого мира. Быть может, это пробудило ее собственные худшие страхи. Как бы то ни было, произошедшее всех привело в замешательство. Вечер как раз подошел к своей кульминации, они уже слишком много выпили и теперь либо продолжили бы напиваться, либо начали бы трезветь. Неожиданно, все стало казаться очень серьезным.

Саймон принялся наполнять всем бокалы, Эдди подпрыгнула и начала раздавать сыр. Дэлла тихонько напевала, покачивая Тесс. Девочка прижалась к телу своей матери, но ее глаза все еще блуждали по лицам сидящих за столом, она следила за разговором. Эдди смотрела, как веки ее начали вздрагивать, и через несколько минут девочка уже спала.


Эдди кивнула Дэлле и сказала тихонько:

- Думаю, она уже готова.

Дэлла опустила глаза, взглянув на лицо дочери. Вновь посмотрев на Эдди, она молча кивнула. С силой оттолкнувшись ногами, она с трудом встала, пошатываясь под весом спящего ребенка. Когда она выплывала из комнаты, длинные ноги Тесс болтались по бокам как пустые стремена.

- Вы бы хотели знать?

Лицо Дэллы было тонким и заострившимся в полумраке. Тени под ее глазами были обострены, впадины щек казались пещерами.

Никому и в голову не пришло переспрашивать, о чем она говорит, это засело в мозгу каждого из них.

- Нет, - сказал Саймон. Он был первым, кто ответил.

- Ты так уверен? Подумай. У тебя бы появился шанс делать все то, что ты всегда хотел сделать.

- Я уже сделал все, что хотел сделать, - сказал Саймон решительно. Его мнение было четко определенным.- На данном этапе своей жизни я абсолютно точно там, где хотел бы быть.

- Серьезно?

Это был Бруно. Он недоверчиво смотрел на Саймона, его глаза впились в лицо Саймона в поисках ответа.

- Конечно. Я женат на женщине, которую люблю, у меня четверо прелестных детей, я делаю работу, которую всегда хотел делать. Хороший дом, хорошая машина. Хороший отпуск. Полагаю, в будущем я хотел бы иметь больше отпусков. Гораздо больше отпусков, надеюсь.

Его очки сползали по переносице. Он подтолкнул их вверх средним пальцем. Бруно уже заметил за ним эту привычку.

Дэлла продолжала допрос.

- То есть ты бы ничего не стал менять! Если бы завтра ты обнаружил, что тебе остается лишь несколько месяцев жизни, ты бы вел себя точно так же как обычно. Ты бы пошел на работу в понедельник утром, как всегда?

Саймон подумал об этом мгновение. Он отвечал очень осторожно, тщательно формулируя каждое слово.

- Да, я честно верю, что так бы и поступил.

- Бруно?

Бруно не колебался, он ждал этого вопроса.

- Я бы поехал смотреть Северное сияние. Всю свою жизнь я хотел увидеть Северное сияние.

Все теперь обернулись к Бруно.

- Куда ты можешь отправиться, чтобы увидеть его?

Бруно думал об этом, он изучал этот вопрос.

- Ну, - сказал он. - Его можно увидеть в Канаде или на Аляске. Еще в Норвегии. Но я бы поехал в Исландию. Я всегда хотел поехать в Исландию.

- Я думала, что невозможно предсказать, когда оно появится.

Бруно покачал головой.

- Не невозможно. Но нужно быть готовым к ожиданию.

- Но если бы ты знал, что умираешь, то ожидание не стало бы проблемой, ведь тебе не нужно было бы волноваться о будущем.

- Именно так.

Эдди улыбалась ему. Она представляла себе Бруно, укутавшегося в свою куртку на подкладке и нахлобучившего свою охотничью шляпу. Словно на жердочке, он сидит на маленьком стульчике посреди гигантской ледяной равнины, терпеливо уставившись в небо.

Саймон резко остановил локомотив ее мыслей.

- А все-таки, - сказал он. - Все мы знаем, что умираем. Это единственное абсолютное знание, которое у нас есть. Но мы почему-то не делаем ничего подобного. По крайней мере, до того момента, когда становится уже поздно.


Дэлла принялась составлять их кофейные чашки на стол перед собой.

- Я что-то начинаю уже нервничать из-за всего этого, - Она на секунду остановилась.- Все о чем я могу думать - это дети. Возможно, когда они станут немного старше, я буду чувствовать себя более комфортно, разговаривая о смерти. Но я не могу думать об этом теперь, меня бросает в дрожь от самой мысли. Думаю, мы должны сменить тму.

- Кажется, я припоминаю, что именно ты начала этот разговор.

- Ну так давай я буду той, кто его закончит.

- А как же я?

Все повернули головы к Эдди. Она сидела, выпрямив спину, ее глаза сверкали.

- Я бы проплыла как можно больше бассейнов, - сказала она счастливым тоном. - Я бы продала свою квартиру и отправилась путешествовать по миру от бассейна к бассейну. Я бы разыскала самые экзотические бассейны на планете. Я бы составила список и проплыла бы по ним целое путешествие.

Она уже представляла себе, как это будет. В своей голове она уже видела аэрофотоснимки гранд отеля в Неаполе, или, быть может, на Капри. Фотографии вроде тех, что выбирают для рекламных проспектов. Терраса отеля открывается на огражденную перилами отвесную скалу, а далеко внизу под ней ты видишь глубокое синее море. Бассейн - вытянутая бирюзовая чаша, окруженная полосатыми зонтиками. Эдди уже даже может различить в нем себя, существо в форме лягушки в темно-красном купальнике, двигающееся через бассейн медленным брассом.

Даже когда она думает об этом, в ее голове уже толпятся образы других бассейнов. Бесконечный бассейн в Кабо-Сан-Лукас, вливающийся в Тихий океан. Бассейн на пламенеющей крыше в Каире, звуки пятничных молитв плывут в раскаленном воздухе. Пещерный бассейн в парижском подземелье, как там в том фильме? «Три цвета: синий».

Дэлла была тем, кто прервал ее.

- Да-да-да, - сказала она нетерпеливо. - Но ты бы хотела знать заранее? Вот в чем вопрос?

- Нет, - сказала Эдди со вздохом. - Я полагаю, что нет. Но все равно это приятные мечтания.


Глава 33


В утро дня рождения Эдди почта упала на пол в щель для писем с необычайно громким стуком. Приятный звук, Эдди услышала его, лежа в своей теплой постели. Дверь спальни была приоткрыта, и ей почти удавалось разглядеть кипу писем на полу. Ее сердце слегка подпрыгнуло, она ощутила, как его окутывает ощущение любви.

Она проснулась рано, думая о маме, как всегда в день своего рождения. Она представляла себе то утро, после которого уже минуло тридцать девять лет, когда ее мама, должно быть, распахнула глаза, от ощущения того, что все началось, в то утро, когда ее спящий мозг неожиданно проснулся от того, что наступил тот самый день. Снаружи, наверное, было еще темно, и мама, скорее всего, перекатилась на постели, чтобы разбудить Хью, спазмы терзали ее лопающийся живот. Или, быть может, боли пришли к ней, когда она готовила завтрак Дэлле, или когда шла по магазину с тележкой. Возможно, она бросилась домой, чтобы позвонить Хью в больницу, остановившись по дороге, чтобы попросить соседку посидеть с дочкой, пока ее не будет.

Эдди никогда не рассказывали, как она появилась на свет, так что ей приходилось представлять это себе самой.

- В какое время суток я родилась? Мне нужно знать время моего рождения, чтобы составить астрологическую карту.

- Боже Милостивый, детка, понятия не имею. Как я вообще могу помнить это?

Но в голове у Эдди отпечаталось, как она думала: «Да как ты вообще можешь этого не помнить?»

Лежа в постели, она слышала, как Бруно грохочет на кухне. Из доносящихся звуков было ясно, что он готовит ей завтрак. Эдди изо всех сил противилась искушению подскочить, чтобы собрать почту. Она понимала, что таким образом испортит сюрприз. Кроме того, ей хотелось в туалет, но и с этим придется подождать. Она уже ощущала запах кофе, слышала, как звякнула микроволновка, закончив подогревать молоко.

- С днем рожденья тебя, с днем рожденья тебя, с днем рожденья, дорогая Эдди. С днем рожденья тебя…

Его расчет времени был идеален, он опустил поднос на ее колени точно в тот момент, когда пропел последнюю ноту. Она подняла лицо вверх в то время, как он опустил свое, закрывая глаза, чтобы насладиться поцелуем. Сливочный запах кофе, над которым поднимаются облачка пара, тонкие солнечные лучи, пробивающиеся сквозь окно, жесткое ощущение его щетины на ее подбородке, когда он целовал ее.

Он принес с собой почту, письма были сложены в стопку на краю подноса. Она принялась с жадностью вскрывать их.

Открытка от Хью: «Прекрасной дочери». На передней части изображена девочка-подросток, гордо стоящая рядом со своим пони. Хью все еще выбирает такие карточки для Эдди, словно не замечает, что она уже стала взрослой. «Моей дорогой Эдди», написано на развороте. «Счастливого дня рождения. С любовью, твой старый папа». Острие его авторучки было таким толстым, что чернила сливались в лужицы в петлях букв. Баллон явно кончался, почерк становился все более водянистым по мере того, как Хью писал свое послание. «Постскриптум, - написал он внизу страницы, такими бледными буквами, что их едва можно было разобрать. - Я должен добыть себе новых чернил».

Эдди улыбалась, откладывая открытку обратно на поднос. Она потянулась за следующим конвертом из пачки. Карточка от Дэллы, на ней фотография двух пожилых дам, сидящих в купальниках в шезлонгах. Внутрь была засунута стопка самодельных купонов. Купон на объятие от Лизы. Купон на маникюр от Элсы, еще один на расчесывание собаки от Тесс, на массаж спины от Стеллы.

Бруно сидел на краешке кровати, как на жердочке. Эдди передала ему купоны, чтобы он посмотрел.

Маленький свёрточек она оставила напоследок. Пухлый коричневый конверт совершенно не выглядел так, словно в нем таится нечто ужасное. Эдди прикинула его вес на ладони. По ощущениям, он был пустым. Она узнала руку, подписавшую его, знакомый вертикальный почерк Мауры.

- Открывай, - сказал Бруно. - Я заинтригован.

Но Эдди положила сверток обратно на поднос. Взяв в руки свою чашку с кофе, она откинулась назад на подушках.

- Я всегда немного жду, прежде чем открыть посылку. Стоит открыть ее, как вся магия исчезает.

- Готов поспорить, что ты делала так даже когда была ребенком.

Эдди кивнула:

- Это обычно сводило Дэллу с ума.

Она деловито поставила кофейную чашку обратно на поднос и вновь взяла в руки сверток. И принялась водить пальцем под клеймом, переворачивая его, чтобы подковырнуть и проскользнуть рукой внутрь. Она вытащила маленький сложенный листок бумаги для записей, затем квадратный бумажный конверт, в котором притаился неподписанный DVD-диск.

- Все страньше и страньше.

Эдди открыла письмо.

Бруно сидел и ждал, пока она читала.

- Она в Риме, не вернется до следующих выходных.

Она принялась громко зачитывать письмо, изображая голос Мауры для Бруно, пытаясь повторить ее тон, отрывистый и деловой.

- «Наконец я нашла человека, что смог перегнать это на «ди-ви-ди». Оказывается, есть такая технология!»

Она взглянула на Бруно.

- Она не говорит, что там. Ох, Господи. Надеюсь, Маура не съезжает с катушек, она единственный здравый человек из всех, кого я знаю.

Эдди засунула письмо и диск обратно в сверток. И только потом поняла, что Бруно ждет, чтобы она добавила что-нибудь.

- Ох, Бруно, исключая тебя, естественно.

Добрая старая Маура, она никогда не забывает про день рождения Эдди. Ради Хелен, даже больше чем ради Эдди, это дата, которая навсегда отпечаталась в ее мозгу. Она каждый раз мучительно ощущает смерть Хелен в этот день, эта трагедия так свежа для нее, словно произошла вчера. Произвол судьбы все еще непостижим для нее. Шесть лет они каждый день сидели рядом в школе. Теперь Хелен нет, а Маура до сих пор здесь. И от этого она чувствует ответственность, определенный долг, который лежит на ней. Она видит себя в роли хранителя наследия своей подруги.

После смерти Хелен ее драгоценности были разделены между девочками. Именно Маура поделила их, Хью попросил ее сделать это.

- Быть может, есть что-то, что ты хотел бы сохранить для себя? - спросила она его. - Как церковное поминание?

И он ответил:

- Господи, да нет, конечно, что мне делать с ее украшениями?

Его и в голову не пришло спросить ее, хотела ли бы она иметь что-то в качестве подарка на память. Так что Маура просто поделила драгоценности между двумя девочками.


Одним дождливым вечером после того, как она забрала их из школы, они разложили украшения на покрывале кровати и принялись перебирать их своими жадными маленькими пальчиками. Жемчужное ожерелье, то, что Хлен подарили на двадцать один год. Аквамариновые серьги, мать Хелен преподнесла ей их на свадьбу. Золотые медальоны и браслеты с брелоками, это были безделушки из детства. Лазуритовая подвеска и короткое колье из турмалина, подарки, сделанные Хью за годы брака. Кольцо, с которым он делал предложение, досталось Эдди, Дэлла получила обручальное кольцо.

- Ты думаешь, именно поэтому Дэлла вышла замуж, а я нет?

- Ох, Эдди! Не будь так фаталистична! Почему ты решила, что так и не выйдешь замуж?

Она всегда была полна оптимизма, вот что они любили в Мауре. Она верит в них, она хочет для них самого лучшего.

- В твоем будущем есть прекрасный мужчина, Эдди, я абсолютно в этом уверена. Просто что-то немного задержало его от того, чтобы показаться на горизонте.

Маура сказала это сразу после того, как она порвала с Дэвидом. И Эдди вдруг осознала, что все чаще и чаще возвращается к этой мысли, словно проверяя ее на надежность, как скрипящую половицу, на которую ты вот-вот наступишь.

Сложно было не соглашаться с Маурой, с ее искрящимися черными глазами, с выражением ее маленького широкого лица. С ее уверенностью, словно она может видеть вещи, которые не может видеть никто другой.

- В море гораздо больше рыбы, - сказала она. - В следующий раз забудь о макрели, отправляйся за лососем!


Девочки унаследовали деньги Хелен, конечно. Все те деньги, что оставили ей ее собственные родители по ее завещанию перешли к Хью, когда она умерла, но он был слишком горд, чтобы тронуть их. Так что они были отложены для Эдди и Дэллы. В конечном итоге это принесло им обеим крышу над головой.

Было еще некоторое количество серебра, резной буфет, который родители Хелен подарили на свадьбу. Хью отдал его Дэлле, когда она переезжала. Крестильная кружка Хелен стоит у Эдди на полке в кухне, она складывает туда расоплзающиеся по дому коробки спичек. Она и понятия не имеет, для чего ее еще можно приспособить.

Ни одна из этих вещей, доставшихся от матери, не приносит утешения Эдди. Они бездушны, эти куски металла и стекла. Их можно достать и разглядывать, можно начищать и полировать, но в них нет ничего от ее мамы. Они такие же безличные, как камни.

Вот почему мощи святых так дороги людям. Эдди понимает, почему люди стекаются толпами, чтобы увидеть их. Она видела кадры по телевизору, тысячи людей часами простаивают в очереди, просто чтобы положить руку на старый ящик с фрагментом кости внутри него, или клочком мертвых волос.

Эдди хотела бы, чтобы у нее были мощи ее матери. Она бы хотела иметь зуб или локон ее волос, что-то, что бы могло все еще таить в себе частицу ее сущности. Быть может, клочок ткани от одежды, что-то, что дотрагивалось до ее кожи, что-то, пропитанное ее потом или кровью. Если бы у Эдди была такая вещь, она бы положила ее под подушку. Она бы протягивала руку туда в течение ночи, находя утешение в том, что дотрагивалась до своего сокровища.


Уже начинался вечер, когда она добралась наконец до того, чтобы посмотреть диск. Они провели день в поездке по окрестностям горы Хоут, петляя вдоль скальных тропинок, ведущих вниз к одному пляжу, а затем к другому, маленькая собачка обрушивалась с камней в воду. Мыс, маяк, извилистая дорога в деревню. Они остановились, чтобы купить рыбы на причале, проскользнув в паб за пинтой Гинесса и упаковкой чипсов, прежде чем медленно добрести до машины. Дома их ждала горячая ванна, и вот теперь Эдди сидела на полу перед телевизором. Ее волосы еще были мокрыми, а на плечи было наброшено полотенце. Бруно возился на кухне с праздничным ужином. По квартире витал запах чеснока и аниса. Горячего масло. До нее доносился звук горячей жидкости, проливающейся в дуршлаг.

Эдди направила пульт на телевизор и всключила проигрыватель.

Экран стал голубым.

Она нажала «плей».

Простой черный экран, в центре которого ярким белым шрифтом написана дата. Восьмое января 1974 года. Четвертый день рождения Эдди.

Скрестив ноги, она уселась на ковре и уставивилась в экран. Ее сердце было спокойно.

Дата исчезла. Раздался лопающийся звук, когда появилась картинка. Блуждающая камера раскачивалась среди кухонных шкафов, опускаясь вниз, чтобы нависнуть над рядом маленьких лиц. Пол-дюжины маленьких девочек в праздничных платьях выстроились у кухонного стола, словно кегли. Камера дернулась, и малышки повернулись, глядя вправо за пределы кадра огромными сияющими глазами.


Эдди с выражением изумления на лице сидела в круге света, исходящего от экрана.

Камера повернулась направо, и она увидела себя. Маленькая Эдди стояла на кухонном стуле, восторженно склоняясь над столом. Ее волосы были зачесаны в два высоких хвоста, похожих на хохолки, которые торчали с обеих сторон от ее головы. Ее пухлые ручки упираются ладонями в стол, а сама она скачет вверх и вниз, как ослик, танцующий на задних ногах.

- Спокойно, Эдди, спокойно, - закричал кто-то. - Ты свалишься со стула.

Неожиданно огни погасли, лица превратились в тени. Глаза и зубы вспыхивают в темноте, двигаются неясные фигуры. Мужской голос начал петь рокочущее: «С днем рожденья». «С днем рожденья тебя» - Маленькие девочки присоединились к поздравлению, камера качалась вокруг них, чтобы захватить их крошечные чирикающие мордашки. Женский голос поднимался над их нестройным хором в преувеличенном сопрано. «Маура, - подумала Эдди. - Это может быть только Маура. Ее слышно, зато не видно».

Камера остановилась на пустом дверном проеме, из темноты которого выплыл торт, украшенный четырьмя свечками. Сперва ты смотришь лишь на свечи, и только потом обращаешь внимание на лицо, парящее над ними. Порхающие отсветы бросают на него тени, словно вспышки фотоаппаратов. Ее глаза искрятся, когда она поет вместе со всеми.

Камера следовала за ней, пока она осторожно двигалась вперед. Подойдя ближе к Эдди, она развела локти в сторону, делая из своих рук обруч. Осторожно провела его над украшенной хохолками головой девочки, опуская торт перед ней на стол. Она наклонилась вниз, так что ее лицо оказалось совсем рядом с лицом Эдди, и прошептала подсказку. В следующий момент Эдди задула свечи, раздался взрыв смеха, и огни опять зажглись.


Эдди смотрела на четырехлетнюю себя, гордо обозревающую стол, ее щечки сияют розовыми наливными яблочками под резким верхним светом. Она смотрит, как камера плывет вокруг стола. Ее мама теперь нарезает торт, раскладывая толстые ломти на тонкие бумажные тарелки, которые выгибаются под их весом. Свои длинные, желтовато-коричневые волосы она заколола в неопрятный узел наверху головы. Время от времени она выставляет вперед нижнюю губу, чтобы сдуть непослушный локон, который все время падает ей на глаза. Она одета в викторианскую блузку с высоким горлом, ее рот ярко подчеркнут красным. Вот она облокотилась на кухонный сервант, держа в руке сигарету. Рядом с ней Хью, Эдди даже замешкалась на секунду, прежде чем узнать его. Экстравагантная прядь волос небрежно лежит через лоб, в руке тоже зажата сигарета. Пока Эдди смотрела на них, мама на мгновение склонила голову на плечо Хью. Затем картинка внезапно оборвалась, и экран вновь стал черным.

Когда Бруно пришел из кухни, то обнаружил ее плачущей. Она все еще сидела на полу, глядя в телевизор. Ее спина была прямой, ноги скрещены как у йога, но плечи содрогались от слез.

У Эдди никогда до этого не было видеосъемки ее мамы. Фотографии да, но видео - это другое. Движущаяся картинка может быть такой реальным, какой фотографии никогда не стать. После всех этих лет, видеть ее вновь возвращенной к жизни, это был физический шок. Эдди такого не ожидала.

Когда Бруно обнаружал ее, она тряслась от рыданий, воздух выходил из ее легких со спазмами.

- О Господи, - сказал он. - В чем дело? Он бросился к ней и скрючился рядом на полу, все еще держа в руках кухонное полотнце. Он принялся тереть ее спину, водить по ее позвоночнику ладонью вверх и вниз в попытке успокоить ее.

Уткнувшись лицом в ладони, она качала головой из стороны в сторону, словно пыталась вытрясти из себя шок. Эдди плакала так сильно, что было тяжело разобрать, что она говорит. Бруно наклонился к ней, пытаясь расшифровать ее слова.

- Я не помню ее, - говорила она, горько всхлипывая в ладони. Бруно тер ее спину. Он все еще пытался понять, что происходит.

- Я думала, что у меня сохранились некоторые воспоминания о ней, но теперь, когда я вижу ее, я знаю, что у меня их нет, я, должно быть, сама их сотворила.

Она посмотрела на Бруно красными виноватыми глазами.

- Сама не знаю, почему я так расстроена. Дело просто в том, что та мама, коготую я увидела здесь, отличается от той, какой помню ее я.

Она рассмеялась сама себе, вытирая нос рукавом джемпера.

- Прости меня, - сказала она. - Не знаю, отчего так раскисла. Полагаю, что просто от того, что я не ожидала этого. Я была застигнута врасплох, вот и все.

- Тебе не нужно объяснять, - сказал Бруно. - Нет необходимости объяснять.

- Ты счастливчик, - сказала она ему после. Когда они съели рыбу и убрали тарелки. Они говорили об этом спокойно теперь, Эдди уже отошла от потрясения.

- Ты счастливый, - сказала она. - У тебя есть прижизненные воспоминания о твоей маме.

- Да, - сказал он. Но его лицо было таким грустным. - Иногда мне кажется, что у меня слишком много воспоминаний о ней. Конец особенно очень ярок. Иногда мне очень хочется, чтобы я мог забыть конец.


Глава 34


У Хью есть совершенно определенный вздох, когда он говорит о своих пациентах. Он всасывает воздух и выпускает его вновь в длинном усталом выдохе, прежде чем произнести что-то. Словно он знает, что в итоге остается только один конец, но едва может собраться с силами, чтобы сообщить это.

Именно так вздохнул врач, когда усадил Эдди, чтобы рассказать о результатах ее сканирования. Вот как она обо всем догадалась. Она поняла, что собирается сказать доктор, прежде чем он открыл рот.

Он спросил ее, есть ли кто-то, кому она хочет позвонить. Он предположил, что, возможно, Эдди хотела бы, чтобы кто-то был с ней рядом.

И она услышала свой голос: «Нет, я никому не хотела бы звонить».

Он вновь вздохнул, перебирая пальцами кромки ее карты. Он не стал открывать ее, просто ощупывал по периметру. «Его ногти хорошо ухожены, - отметила она про себя. - У него прекрасный маникюр».

- Новость не хорошая, - сказал он, когда, наконец, поднял на нее глаза. - Но я думаю, вы и сами догадывались.

Она кивнула. И ей казалось, что она знала, в этот момент ей казалось, что она всегда знала. Она кивнула, не обращая внимания на слезы, что навернулись ей на глаза.

Он говорил короткими, ёмкими предложениями. И она обнаруживала, что соглашается со всем, что он говорит.


Он как раз рисовал для нее диаграму на внутренней стороне обложки карты, когда зазвонил мобильный телефон. Доктор немного замешкался, доставая телефон из кармана. Сделав это, он скосил глаза на экран. Затем он взглянул на Эдди и поднял вверх указательный палец, отвечая на звонок.

- Доэрти.

Вокруг него воцарилась атмосфера скуки, он говорил вяло. Его покрытое загаром лицо красноречиво говорило о воскресеньях, проведенных на поле для гольфа. Отпуск в Альгарве. Из нагрудного кармана пиджака торчала авторучка. Эдди была обескуражена, он что, не боится, что она сбежит?

- То есть на следующей неделе мы остаемся всего с одной операционной.

Он перевел взгляд на Эдди, поднял глаза к небу, демонстрируя, что ему это также доставляет неприятности. Она вдруг осознала, что сочувственно улыбается в ответ.

- У меня на понедельник подана полная запись?

Слушая голос в трубке, он теребил языком зуб. Эдди заинтересованно разглядывала своего врача. Он был почти таким же манерным, как Хью. Казалось, они выросли в одном доме.

- Да Бога ради, - цедил он. - Мы же несколько недель будем наверстывать.

Доэрти сидел, отклонившись на стуле назад, словно школьник. Неожиданно он качнулся вперед, обрушив обратно передние ножки стула, и положил трубку.

- Вам придется извинить меня, - сказал он, засовывая телефон в карман пиджака. - Мне нужно на пару секунд отбежать.

Он спросил, не против ли она подождать, не хочет ли она, чтобы он позвал медсестру, чтобы та посидела немного с ней.

- Нет, - сказала она. - Со мной все в порядке, спасибо.

Даже когда она произносила эти слова, они казались глупыми.

Если бы кто-то увидел ее, она могла бы показаться женщиной, изображенной на картине, до такой степени она была неподвижна. Она сидела, поставив обе ноги на пол, ее руки покоились на коленях, лицо обращено к свету, вливающемуся в окно.

Она смотрела наружу за окно на огромное небо, по которому двигались облака. Ее взгляд скользил по успокаивающим очертаниям гор. По дрожащим мелкой дрожью деревьям. По грубой зелени поля для гольфа. По женщинам в шортах до колен и в специальных козырьках, по гольфомобилям, похожим на сутулых стервятников.

Она смотрела на все это и думала - ничего. Она перерабатывала в голове слова, которые только что услышала. Группы слов, целые предложения. Такие слова как «неизлечимо», «не осуществимо», «худший из возможных вариантов развития событий»,

Она слышала хлопок удара по мячику для гольфа, словно что-то лопнуло. Из соседней комнаты до нее доносились звуки работающего телевизора, неестественные шаблонные фразы ведущего новостей. Скрип оконной рамы, стонущей в солнечном свете. Шаги в коридоре снаружи, она слышала, как они приблизились, а затем удалились вновь. Она слышала все эти звуки и ничего о них не думала.

Небо начинало кружить ей голову, оно двигалось слишком быстро. Деревья тревожили ее своим хаотичным шуршанием. Только горы могли успокоить Эдди, их твердая темноватая голубизна, их покатые склоны. Пока она смотрела на горы, она чувствовала себя хорошо.

Они хотели, чтобы она позвонила кому-нибудь, но ей это было не нужно. Все, чего она хотела - это поехать домой.


Позже Эдди шла обратно по коридору по направлению к лифту. Пока она шла, она осозновала необыкновенную легкость своих движений, ее тела и разума, работающих вместе, как отлично настроенный инструмент, ей казалось, что она плывет сквозь пространство. Она нажала на кнопку лифта, глядя на цифровой дисплей, показывающий, что он продвигается вниз сквозь три этажа. Когда двери открылись, Эдди вошла внутрь. Она стояла спиной к зеркалу, глядя, как двери закрываются. Сустившись на один этаж вниз, она подождала, пока двери опять откроются, а затем вышла в больничный вестибюль.

Вспомнив, что нужно достать парковочный билет из сумочки и вставить его в щель автомата у передней двери, она нашла в кармане нужное количество монет, побросала их в автомат и поглядела, как обнуляется циферблат. Подождав, пока ее билетик вновь всплывет, Эдди взяла его в руку и осторожно засунула в карман пальто. Потом вышла наружу, приостановившись на минутку в зоне высадки, пока пыталась вспомнить, где припарковала свою машину. Ах да, под деревом!

Сперва она открыла пассажирскую дверь, швырнула сумочку на сиденье. Потом обошла машину, направляясь к водительской двери, и опустилась на свое место. Радио включилось, когда завелся мотор, Эдди потянулась, чтобы выключить его. Проследовав по стрелкам на асфальте по направлению к выходу, она остановилаь у ограждения, чтобы засунуть билет в турникет. Шлагбаум поднялся, и Эдди выехала из больницы.

Движение не было напряженным, и она добралась до дома меньше чем через десять минут. Открыв дверь и бросив ключи на столик в прихожей, она сняла пальто и повесила его. Затем вошла в гостинную.

Лола лежала на подстилке напротив двери. Когда Эдди зашла в комнату, собачка ожидающе подняла голову и принялась всплескивать своим хвостом взад и вперед по полу.

Эдди опустилась на колени. Рухнув на бок, она свернулась вокруг собаки. Сомкнула руки вокруг маленького горячего собачьего тельца и уткнулась лицом в ее загривок. Она вдыхала исходящий от собачки запах компостной кучи.

Нет слов, чтобы описать, что она чувствовала.

Слова приходили лишь частями. Казалось, что мозг способен усваивать их лишь кусочек за кусочком, как уравнение, которое нужно разбить на несколько составляющих, прежде чем ты сможешь решить его.

Она обрабатывала информацию, которую ей сообщили, старательно и медленно вникая в ее значение. «Они имели ввиду, что мне не будет становиться лучше, - думала она. - Они имели в виду, что я умру. Другие продолжат жить без меня. Лола все еще будет здесь, Бруно будет здесь. Хью и Дэлла, Саймон и девочки, их жизни продолжатся. Но моя закончится. Меня не будет здесь больше».

Чудовищность этой мысли была соразмерна с количеством раз, когда она проходила сквозь голову Эдди, с ее частотой. Точно так же, как ты прикидываешь близость грозы по времени, что проходит между громом и молнией. Судя по этому измерению, гроза была близко.


Глава 35


Она постаралась объяснить все Дэлле.

- Ты помнишь, когда мы были детьми, то обычно бросали монетку? Чтобы сделать что-то действительно ужастное, мы бросали монетку. А если нас было несколько, мы тянули соломинку.

Дэлла плакала. Она не переставала плакать с тех пор, как Эдди сообщила ей.

Эдди пыталась успокоить ее.

- Все в порядке, - Твердила она. - Все в порядке…

Пока Дэлла не взвыла, наконец: «Немедленно прекрати так говорить! Все не в порядке!»

- Так и есть, - сказала Эдди спокойно. - Полагаю, ты права. Все не в порядке.

Она старалась обсудить происходящее с Дэллой.

- Ты помнишь, каково это было? Мы тянули соломинку, и тот, кто проигрывал, должен был перелезть через стену в сад вредной тетки. Помнишь ощущение, что ты знаешь, что кто-то должен проиграть, и знаешь, что это можешь быть ты. Но ты не слишком-то веришь в это по-настоящему. До того момента, пока не становишься тем, кто держит в руке короткую соломинку. А остальные стоят, глядя на тебя, сжимают в кулаках свои длинные соломинки и на всех лицах написана ужасающая жалость.

По щекам Дэллы катились слезы. Эдди чувствовала себя странно отрешенной, казалось, она смотрит, как кто-то плачет по телевизору. Она не могла вспомнить точно, видела ли когда-нибудь, как плачет Дэлла.


- Короче говоря, - сказала Эдди. - Вот на что это похоже. Такое же одинокое чувство.

- Хью, - неожиданно выпалила Дэлла, глядя на сестру огромными испуганными глазами. - Хью знает?

Эдди покачала головой.

- Господи Иисусе, Эд. Как мы ему скажем?

- Не волнуйся, я ему скажу. Сообщить ему - это моя задача.

- А как насчет Бруно?

Эдди решительно покачала головой.

- Пока нет. По крайней мере, не до инаугурации.

Теперь Эдди командовала всем, ей пришлось руководить. Впервые в своей жизни, она была лидером, она была тем, кто ведет за собой остальных. Это было хорошее чувство. Эдди чувствовала себя сильной, как никогда раньше. Она знала, что способна со всем справиться.

- Ты не злишься из-за всего этого? - спросила Дэлла. Белки ее глаз были красными, лоб покрывали борозды, словно она пыталась понять Эдди. - Я не могу поверить, что ты не чувствуешь злости.

- Возможно, я бы чувствовала, - сказала Эдди, - если бы могла что-то предпринять. Но, все абсолютно бессмысленно. Так зачем же злиться?

Дэлла злилась, она была в гневе.

Как только Эдди ушла, она пробежала через весь дом и выскочила в заднюю дверь, словно ее вот-вот вырвет. Пошатываясь, она добрела до задней ограды сада. Когда Дэлла добралась туда, она не знала что с собой делать. Она не могла поверить, что все это происходит с ней. Это было как ночной кошмар. Больше чем чего-либо на свете ей хотелось, чтобы то, что сейчас происходит, никогда не случалось.


Она уселась на кирпич, ограждающий клумбу, зарылась лицом в ладони и взвыла. Звук вырвался из глубин ее груди, ужасный стонущий звук. Ее кулаки были плотно сжаты, ногти вонзились в ладони. Она плакала сухими слезами, сопровождавшимися рвотными позывами, она рыдала, пока ее разум проталкивался сквозь темный тоннель, одно ужасающее осознание приходило за другим, они выпрыгивали на нее как неоновые знаки на ночной дороге.

Ее жизнь никогда уже не будет такой, как прежде. Она останется последней из семьи, не считая Хью, ей придется прожить остаток своих дней в качестве его единственной дочери. Ей придется жить с этой болью, она станет единственной, кто будет заботиться о нем в старости.

Ее слезы теперь были мокрыми и настоящими. Она ощущала, как они формируются в ее сердце, горячими шарами катятся сквозь глотку и струятся по лицу так быстро, что она не успевает их утирать.

Кем она станет без Эдди? Менее очаровательной без Эдди, с которой можно себя сравнивать. Менее экстцентричной без Эдди, которую можно привести в замешательство. Менее интересной, менее любимой. Менее, менее, менее.

Без Эдди ее жизнь будет невозможна. Как Эдди может просто умереть? Как это могло произойти? Ей не удавалось представить себе последовательность событий, не удавалось сложить их вместе. Все теперь было лишь об Эдди, все мысли возвращались к ней. Это была трагедия Эдди. Все остальные будут скорбеть по ней, будут скучать, но их жизни продолжатся. А Эдди собирается умереть. Сердце Дэллы разрывается на части из-за нее.

По крайней мере, это не одна из девочек, она поняла это, содрогнувшись от облегчения. Если представить себе, что это могло бы случиться с одной из малышек, то даже Эдди не захотела бы, чтобы это случилось с ней вместо них. Но затем сердце Дэллы охватил страх. Если это могло случится с Эдди, то вдруг кто-то из детей может стать следующим?

Ее разум так лихорадочно метался теперь от мысли к мысли, что она не могла поспеть за ним. Она не понимала, чем все это закончится. Она уткнулась лбом в колени и всхлипывала.

Когда Эдди сказала Хью, он поглядел на нее так, словно она сошла с ума.

- О чем, Бога ради, ты говоришь, детка?

Эдди говорила с ним очень мягко.

- Врачи уверены, Хью, они сказали мне, что абсолютно уверены.

Его лицо скривилось в презрительной гримасе, подбородок сдвинулся назад, утонув в высоком воротнике свитера в жесте отвращения.

- Ты хотя бы понимаешь, о чем говоришь, Аделина? У тебя есть хоть малейшее представление о том, что ты говоришь?

Эдди ничего не ответила.

- Видишь ли,- сказал он, словно доказывая ей свою точку зрения. - Все это произошло просто от какого-то недопонимания. Мы выясним все через минуту.

- Нет никакого недопонимания, Хью, просто выслушай меня.

- И к кому же ты с этим обратилась?

- Дэрмот Доэрти из больницы святого Винсента.

Он хмыкнул, выдохнув воздух через ноздри.

- Ох, Господи, Доэрти. И это он сказал тебе?

- Да, - ответила она. - Именно он поставил мне диагноз.

- Какой диагноз? - взревел он. - Господи, детка, ты не представляешь себе, что ты несешь. Ты не можешь просто так говорить подобные вещи, не можешь просто разбрасываться словами, словно они ничего не значат.

- Хью, - произнесла она мягко.- Ты кричишь на меня.

- Конечно, я кричу на тебя! Я пытаюсь добиться от тебя немного здравого смысла.

Так тихо, что он едва мог расслышать ее, Эдди умоляюще попросила:

- Пожалуйста, Хью. Хватит на меня орать. Я не сделала ничего дурного.

Когда она оставила его, он потрошил выдвижные ящики стола в поисках адресной книги. Бормотал себе под нос напыщенные фразы, что лились из него неосознанным потоком.

- Моя собственная дочь, - говорил он. - В каком свете, как ты думаешь, это меня выставляет? Моя собственная долбаная дочь.

Теперь он стоял на четвереньках, выдирая нижний ящик стола. Он даже не заметил, как Эдди выскользнула из комнаты.


- В каком это свете выставляет меня? Что я даже не замечал! Господи, да это же верх долбаного идиотизма.

Ворча, он вытащил телефонную книгу, взгромоздился на стул и принялся рывками перелистывать страницы. Деннехью… Девейн… Доэрти. Хью забрал номер, но попал прямо на голосовую почту. Он бросил трубку, не оставив сообщения. Затем позвонил в больничную регистратуру, и попросил соединить с кабинетом доктора Доэрти. Произошла некоторая заминка, пока его переводили на очередной ящик голосовой почты, на этот раз в трубке раздался голос личного секретаря. Она принялась перечислять приемные часы клиники. Он посмотрел на часы, и увидел что уже половина седьмого. С отвращением бросил трубку. Потом попытался позвонить на мобильный Дэллы, но тот был недоступен. Он попробовал еще раз, но абонент снова не отвечал.

Тогда Хью вновь принялся яростно листать телефонную книгу. Он искал фамилию парня, с котором встретился на конференции в Филадельфии, тот вроде как работал в Бристоле? Ирландский парень, который испытывал новый способ лечения. Но разве Хью может вспомнить его имя?

Неожиданно Хью откинулся назад в кресле, словно его ударили кулаком, телефонная книга выскользнула из пальцев на стол. На его лице застыло потрясенное выражение, волосы всклокочены, глядя в никуда мутными глазами, он пытался осознать, что с ним происходит. Он все еще держал трубку в левой руке, из нее доносился слабый звук гудков. Он положил ее обратно на рычаг.

Когда Саймон пришел домой, то нигде не мог найти Дэллу.

Разыскивая ее, он прошелся по всему дому. Никто из детей не знал, где она, они не могли сказать, когда в последний раз видели ее. Девочки извлекали всю возможную выгоду из ее отсутсвия, взобравшись наверх двухярусной кровати, они хрустели сливочными крекерами и смотрели «Сабрину». Все вокруг было усыпано крошками.

Задняя дверь была широко распахнута. Саймон вышел в темный дворик, чувствуя, как его охватывает иррацональный страх.

- Дэлла, - позвал он. Звук собственного голоса, разнесшийся в темноте, только добавил ему волнения.

Он прошел до задней части сада, каждым шагом все больше и больше боясь того, что может обнаружить там.

- Дэлла!

Маленькой темной тенью она скрючилась на земле рядом с одной из клумб. Она даже не слышала, как он приблизился.

- Дэлла, что, черт возьми, случилось?

Она подняла голову и посмотрела не него, словно увидела призрака. В лунном свете были видны брызги и пятна, покрывающие ее смертельно бледное лицо.

- Эдди, - сказал она надтреснутым голосом. - Эдди больна, Саймон.

Саймон опустился на колени рядом с ней и принялся допытываться, кто поставил диагноз, он спрашивал, к кому она ходила, кто ее онколог, кто радиолог.

- Да прекрати ты меня пытать! - закричала Дэлла. - Это что, имеет какой-то смысл, к кому она ходила? Я не вижу, какая в этом разница.

-- Нет, - сказал Саймон, прижимаясь лбом к ее голове. - Ты права. Это наверняка не имеет никакого значения.


Глава 36


Теперь Эдди овладело какое-то странное чувство успокоения. Его можно было даже назвать почти ликованием.

Неожидано, все каким-то образом стало казаться ей очень понятным. Словно она летит над морем в ясную погоду. В облачный день вода выглядит непрозрачной, с тем же успехом можно лететь над горами или над полями. Под тобой будет серое море или море голубое, еще оно может быть темно-зеленым, но в конечном итоге все, что тебе удасться разглядеть - это его поверхность, и ты не сможешь обнаружить никаких признаков того, что под ней что-то есть.

Но если день солнечный, то пронизанная светом толща воды прозрачна до самого дна. Ты можешь разглядеть черные островки камней и кораллов, вот под тобой явственно проскальзывает косяк рыб. Ты видишь тень самолета, на котором летишь, словно вырезанная по трафарету из темной бумаги, она монотонно движется по поверхности, покрытой пульсирующими волнами.

Вот до какой сепени все стало очевидным для Эдди теперь. Ее жизнь словно осветили сверху яркими лучами, и она могла видеть ее насквозь с абсолютной ясностью. На нее снизошло то состояние ума, которого она всегда желала, но до этого дня не могла достичь.

Когда Бруно проснулся, она притворилась, что еще спит.

Все время, пока он бродил по спальне, одеваясь, она лежала на животе, закрыв глаза и уткнувшись лицом в подушку. На самом деле сон уже окончательно слетел с нее, и она внимательно вслушивалась во все, что творилось в комнате. Как открывается и закрывается дверь шкафа, как Бруно подбирает с пола ботинки и выносит их из комнаты, как он мягко ступает в одних носках, как кромка его джинсов скребет по досчатому полу. Когда он вышел в кухню, она услышала шум воды, булькающей в чайнике, отметила про себя звук, с которым он насыпал сухой корм в миску Лолы.

Даже не смотря на то, что он был не в комнате, она не решалась открыть глаза. Она лежала там, неподвластная времени, слушая, как начинается его день. Прежде чем уйти, он вернулся в комнату. Эдди уже лежала на спине. Он наклонился, чтобы поцеловать ее, и она повернулась на бок, сонно пробормотав что-то. Она и сама ощутила, насколько неубедительно выглядела.

- Увидимся, - крикнула она ему вслед, когда он вновь выходил из комнаты. Ее голос был поспешным и охрипшим, ведь это было первое слово, сказанное за день.

- Без сомнения, - ответил он, прикрывая за собой дверь. - И не забудь, у нас свидание с историей!

Это было тяжело, не говорить ему, последняя ночь давалась труднее всего. Каждую минуту ей приходилось прилагать усилия, чтобы сконцентрироваться и не сказать ему, ей приходилось сосредоточится на том, чтобы вести себя нормально. Ведь это вовсе не его забота, то, чего она ждет с таким ужасом. Больше всего она боялась, его обратной реакции. Она не могла выносить, когда кто-то терял самообладание. Спокойствие - вот чего ей хотелось бы больше, чем чего бы то ни было.

Свесив ноги с кровати, Эдди посидела так некоторое время, вытягивая руки вверх над головой и выгибая спину. Пока она делала это, ночнушка задралась на бедрах, обнажая треугольник волос между ее ног. Ей стал неприятен этот клочок волос, его постыдная приземленность.


Она встала и пошла по направлению к двери, ловя свое отражение, мелькнувшее в зеркале на обратной стороне открытой дверцы шкафа. Ночная рубашка была немного неприличной, она едва скрывала полукружия ягодиц Эдди. Лямки были слишком свободными, лиф спускался низко, обличая выпуклость груди под каждой подмышкой. Созревшая, вот какое слово пришло ей на ум, она выглядела молодой и созревшей. Это было несочетаемо и совершенно не подходило к ее ситуации.

Стянув свой халат с внутренней стороны двери, она завернулась в него, демонстративно завязав поясок на талии.

По пути на кухню Эдди ободряюще мурлыкала что-то себе под нос, не ведая того, что же она такое напевает.

Лола стояла там, ожидая хозяйку, она покачивала хвостом в предвкушении. Эдди легонько погладила ее, скорее даже не погладила, а нежно шлепнула по спине. Затем вновь потянулась и отошла, чтобы включить кофемашину. Мысль о Лоле все еще была для нее невыносима.

Через некоторое время она обнаружила, что бродит по квартире с кофейной чашкой в руке. Словно посетитель музея, она переходила из комнаты в комнату. Оглядывала свой стол, который выглядел как магазин сладостей. Стаканы с ручками и карандашами, выстроенные в ряд, маленькие аккуратные баночки сверкающих разноцветных чернил. Наполовину законченный рисунок бассейна, разложенный на заляпанном листе акварельной бумаги.

Потом она отправилась в ванную и постояла там, прислонившись спиной к раковине. На крючке рядом с ванной висел одинокий черный купальник. Ткань кое-где была сильно потертой, Эдди это прекрасно видела. Черный купальник был обветшалым, в некоторых местах сквозь ткань просвечивала белая резинка.

«Надеюсь, он переживет меня», - думала Эдди. Она испытывала облегчение от мысли, что ей не придется прочесывать город в поисках нового купальника. В последнее время найти достойный купальник становится все труднее и труднее, магазины теперь завалены сплошными бикини.

Ее взгляд остановился на бутылочках с косметикой в углу ванной. Кондиционеры и шампуни, стеклянные пузырьки пены для ванной, она вдруг поняла, что измеряет, сколько в них осталось содержимого. Она прикидывала, насколько их еще хватит.

Иногда Эдди делала так в отпуске. С одержимостью сжимала пузырек солнцезащитного крема, чтобы выдавить из него еще одну каплю, вместо того, чтобы купить новый в последний день. Временами она обнаруживала, что вскрывает тюбик увлажняющего крема маникюрными ножницами, или засовывает зубную щетку в нутро тубы с зубной пастой, чтобы выковырнуть оттуда столько пасты, чтобы хватило еще на один раз. От того, с каким трудом это было добыто, она испытывала удовлетворение. Это было хорошее чувство. Теперь она позволяла себе потакать ему.

Чайные пакетики в кухонном буфете, она перебрала их и прикинула и их запас тоже. Кофе, хлопья, макароны. Скорее всего, ей уже больше не придется ходить по магазинам. Если она будет бережлива, то, быть может, у нее уже не возникнет нужды переступать порог супермаркета.

Все это время она продолжала мурлыкать себе под нос. Но только сейчас она с улыбкой поняла, что именно напевает, и принялась петь в полный голос:

«Все в этой жизни смертно, детка, вот в чем дело

Но все что умерло, однажды, быть может, возвратится».


Все чаще и чаще она обнаруживала теперь, что в голове у нее играют мелодии Брюса Спрингстина. Иногда она даже неожиданно сама вдруг пропевала в голос несколько строк. Насильственное приучение, вот чему она была подвергнута. Ей казалось немного затруднительным понять, как же это произошло, она списывала все на свой слабый характер. Вроде того, как вдруг ты вдруг иногда обнаруживаешь, что у тебя появился несвойственный тебе выговор в подражание кому-то другому.

Она опустила глаза на свой незамысловатый серый халат. Мягкий шерстяной трикотаж, Эдди выбрала его из-за его удобства. Из-под его края торчали ее бледные ноги, ногти на которых никогда не были накрашены.

Теперь она была этим недовольна, ей бы хотелось, чтобы она больше работала над своей внешностью. Она думала о своем гардеробе, обо всех этих вельветовых джинсах и свитерах с треугольной горловиной, обо всех этих леггинсах и футболках. Проведя рукой по своим стриженным волосам, она вздохнула - как бы ей хотелось, чтобы они были длинными и их можно было бы заколоть наверх.

Неожиданновсе ее охватило всепоглощающее желание. Ей захотелось принарядиться, захотелось провести целый день в приготовлениях к приходу Бруно. Ей представлялось, как она сидит у какого-нибудь туалетного столика, осторожно нанося красную помаду. Она воображала, как втиснет свое тело в тугое платье, наденет чулки на подвязках и высокие каблуки. Когда он пришел бы домой, она бы ждала его у двери. Ей уже чудилось, что тело ее будто пронзают электрические разряды, она уже ощущала, как прижимается к нему, чувствовала, как его рука скользит вниз по ее спине. Взяв его за руку, она бы повернулась, и пошла, увлекая его за собой, как та девчонка из рекламы духов.

«Поправь прическу, сделай макияж

Атлантик Сити этой ночью только наш».

Внезапная волна сожаления о всех тех вещах, которые она никогда не сделала, ударила ее словно пощечина. Ее душу наполнило раскаянье за то, что всю свою жизнь она жила вполсилы.

Эдди решила, что проведет утро в одиночестве, лишь она и маленькая собачка. Она выключила телефон и оставила его воткнутым в зарядник на столе в холле. Вытащила десятифунтовую банкноту из кошелька и сунула ее в карман плаща вместе с несколькими собачьими пакетиками и ключами от квартиры.

Через некоторое время она обнаружила, что бредет не вдоль пляжа, как обычно, а вдоль канала без всякой на то причины. Мир вокруг был наполнен величественной красотой - ветви деревьев словно нарисованы черной тушью на фоне сияющего светлого неба. Тростники цвета бледного золота шепчутся о чем-то на берегу. Вода в канале спокойна и темна, отражения деревьев тянутся вглубь черными пальцами.

У Эдди была всего лишь пара секунд, чтобы вобрать в себя этот прекрасный миг, прежде чем Лола разрушила его очарование. Маленькая собачка бросилась вниз к поросшей травой кромке берега и швырнула свое тело в воду, громко плюхнувшись пузом. Мужчина на противоположном бечевнике21 остановился и громко рассмеялся. Сердце Эдди наполнилось гордостью.

На дальнем берегу маячила цапля, Эдди только сейчас ее заметила. Птица стояла посреди камышей, идеально балансируя на одной тощей ноге. Ее черный глаз сверкал, она наблюдала, как приближается Лола.

Человек на другой стороне тоже смотрел. Он стоял, засунув руки в карманы, на его лице застыла меланхоличная улыбка. Несколько пьянчужек собрались на скамейке немного подальше вдоль по бечевнику, они все прекратили делать то, чем были заняты, чтобы посмотреть представление. Лола обеспечила себе зрительскую аудиторию, пока с пыхтением гребла по воде по направлению к цапле.

Эдди следила за развитием событий, но даже при этом она не переставала думать о Дэлле. Бедная Дэлла, наверное, сидит сейчас дома, наговаривая очередное сообщение на голосовую почту Эдди. Быть может, она даже примостилась у запертой двери квартиры, размышляя, куда могла деться сестра. Хью, наверное, обрывает телефоны, он обзванивает своих коллег одного за другим, требуя второго или третьего мнения, добавляя все новые и новые снимки и анализы крови. Даже сама мысль об этом приводила Эдди в изнеможение. А Бруно, Бруно должно быть беззаботно сидит за своим столом в библиотеке. Бедный Бруно, он до сих пор находится в блаженном неведеньи о том, что вот-вот обрушится на него.

Однако, хотя она и размышляла обо всем этом, она не была несчастлива. Гораздо больше ее душу волновало огромное чистое небо, раскинувшееся над ее головой. Влажная почва под ее ногами. Тишина, царящая здесь, в центре города. Она ощущала на вкус это украденное время. Она чувствовала себя так, как бывает, когда прогуливаешь школу в детстве, ты сильнее наслаждаешься своей свободой от оосознания того, что где-то своим чередом идет школьный день, но без тебя.

Лола уже почти добралась до цапли, ей осталось сделать лишь один прыжок и она схватит птицу. Но та выждала еще одно напряженное мгновение, сохраняя величественную неподвижность. Не шевелясь, она смотрела, как собака карабкается на грязный берег, чтобы схватить свою добычу. Затем подчеркнуто медленно подняла свои крылья. Один огромный громоподобный взмах и вот цапля уже в воздухе. Лола в этот момент наконец выбралась из воды и принялась прыгать, пытаясь схватить добычу, ее перемазанное маленькое тельце подскакивало все выше и выше с каждым прыжком. Цапля сделала широкий поворот и вернулась, проходя над каналом на бреющем полете, ее тень скользила по воде под ней. Совершив свой триумфальный пролет, она воспарила над головой Лолы в полном достоинства ликовании.

Пьянчужки хохотали. Человек в костюме рассмеялся тихим смехом, затем повернулся прочь и продолжил свой путь вдоль бечевника. Бедная Лола стояла и таращила глаза вслед цапле. Она выглядела озадаченной, словно не могла сообразить, как так получилось, что у нее обманом отняли победу. Мгновение она провожаа взглядом цаплю, а потом, кажется, позабыла, на что это такое она смотрит. Собачка встряхнулась и бодро плюхнулась обратно в канал.

Эдди ждала ее на скамейке, с удивлением осознавая, что переживает сейчас момент чистого, неуместного счастья.

«Среди сгустившихся тучь», - произнес Обама.

Морозное холодное утро в Вашингтоне, фигуры на экране выбелены холодом, они кажутся подретушированными черно-белыми картинками. Красный галстук, горчично-желтый пиджак в который одета Мишель - все это лишь яркие пятна цвета на светло-коричневом фоне.

- Шартрез, - сказала Эдди. - Цвет ее пальто. Это не горчичный, это шартрез. Поверь, в этом я действительно разбираюсь.

Она ощущала странное чувство успокоения, что зашла так далеко, не сообщив ему. Это было чувство, похожее на гордость, она завершила то, что планировала. Дошла до финиша. Неожиданно ей показалось, что не сообщить ему было легким делом. Словно она, пошатываясь, добрела до конца марафонской дистанции и вдруг обнаружила, что может с таким же успехом продолжать свой бег.

Она чувствовала, что ее секрет прячется в закрытой ладони, словно гладкий кусочек гальки. И стоит ей лишь разжать пальцы, как он будет раскрыт. Лишь одно маленькое движение, но ей кажется невозможным сделать его.

Эдди сидела на диване, скрестив ноги. Она четко ощущала, в каком положении находится голова, венчающая ее тело. Но совершенно не представляла себе, какую позу приняли ее плечи, как она держит свои руки. Рядом с ней на полу устроилась собака, глядя вверх на хозяйку недвижимыми глазами. Бруно римостился на том же диване, прикованный к месту происходящим на экране.

А она сидела, вновь и вновь проворачивая в голове свою тайну, не в силах думать ни о чем другом. Теперь, когда финишная черта осталась за спиной, каждая лишняя секунда молчания казалась ей обманом. Радость, которую он ощущал, удовольствие, которое он получал от этого дня - все это было ее даром ему. Она могла в любой момент выбить почву у него из-под ног. Отвратительное чувство, она чувствовала себя убийцей, ожидающим, чтобы нанести удар.

Неожиланно для нее стало непостижимо, что можно двигаться дальше, пока она не скажет ему.


Глава 37


Бруно сидел в коридоре у дверей приемного покоя.

Восемь утра и он торчит здесь уже почти час. Периодически выходила секретарь и сообщала, что его не примут без записи. «Вопрос о том, чтобы принять вас, даже не обсуждается, - в ее голосе уже прорезались стальные нотки. - Вот что я пытаюсь объяснить. Боюсь, что вы теряете свое время»,

Бруно был сама любезность. «Я ценю это, мэм, - монотонно твердил он. - Но я думаю, что мне все же стоит просто посидеть здесь. Я все равно его дождусь».

Периодически из кабинета выходил какой-нибудь пациент и тихонько закрывал за собой дверь. Проходило несколько минут, а затем следующий стучал в дверь, и густой низкий голос приглашал его войти. Время от времени прибегала регистратор с охапкой карт. Короткий хлопок двери, прежде чем она поворачивала дверную ручку и исчезала внутри, настороженно косясь на Бруно.

«Должен же он когда-нибудь выйти, - думал Бруно. - Если только он не вылезет из окна, то должен выйти из двери».

Это был просто вопрос ожидания.


Для Бруно шок был просто физическим.

Он не чувствовал себя так с тех дней, когда баловался кокаином. Голова раскалывалась, в желудке будто сбивали масло, у него было ощущение, словно он только что до одури накатался на американских горках. Он был