neosee.ru

18.08.17
[1]
переходы:45

скачать файл
Канон Этики, или Эссе о способах человеческого существования

Канон Этики, или Эссе о способах человеческого существования

Данная работа зачинает новую веху моей философской системы. Ранее я умышленно избегал касаться сферы долженствования, сферы практического разума или свободы (по Канту), резко отделенной от сферы явленного, сферы теоретического разума или природы. Даже в статье о гении рода с его четырьмя заповедями этические положения выводились крайне формальным образом, как бы случайно. Когда-то я полагал, что после атеистических тенденций «Игры Жизнь…», «Гения рода…» и отчасти «Антропологии» я с чувством глубочайшего удовлетворения обращу на наковальню материализма пылающий молот трансцендентализма. Я предвкушал и невольно откладывал этот миг мщения, но, как известно, человек предполагает, а Бог располагает. Последующие три года вначале были полны поисками божественного в ожидании торжествующего шествия трансцендентального духа над ликом сокрушенной материализмом земли. Уже «Мертворожденное…» показало, что все сложится иначе, и, действительно, запланированное отступление трансцендентного под натиском материализма обернулось если не катастрофой, то поражением без шансов на решающую контратаку. Когда я говорю об атаке, то имею в виду не нечто секулярное, выражающееся в падении общественного значения религии на протяжении последних пяти веков, а то, что происходит на верхних этажах философского здания. Я также разумею под этим сугубо субъективное, происходящее в моем уме. Как бы ни относиться к смерти религии, то, во всяком случае, неоспорима смерть традиционных религий. На их обломках или прячась в их одеяния, энтузиасты-одиночки сочиняют новые религии и этические мировоззрения. По-видимому, действительно идет глубинная перестройка общественного сознания в мире, и эпитет «бездуховное» в приложении к современности отнюдь не случаен, хотя, вероятно, не совсем оправдан.

Вместо пылающего бога родился человек неверия - красный кирпич в юдоли печали. Его мироощущение совершенно новое, с высоты и низин его видятся новые этические проблемы, а здания старых этических систем не выглядят привлекательными для ищущего истину путника. Лучи десятка светил вер, заходящих за вечерний горизонт, создают причудливую картину в лабиринтах мертворожденного, составленную из неверных колеблющихся теней и призраков. Вот в таких сумерках неопределенности я и начал писать «Канон Этики» (далее КЭ).

Поводом или, если хотите, последней каплей к написанию статьи (прежнее, более узкое название было «Темная сторона любви, или в защиту эгоизма») послужил визит на сайт1 одного индуиста. Как правило, предыдущие работы писались из головы непосредственно сразу на лист. Небольшими исключениями были несколько фрагментов «Мертворожденного…». Уже начало КЭ переписывалось три раза, изменился по ходу дела и план его структуры. До сих пор меня не оставляет ощущение, достаточно ли я созрел для написания КЭ, не следовало бы подождать еще с годик? Несмотря на сыроватость работы и недодуманность этой работы, я уверен в правильности зачина.

Введение

Всякий, кто осмеливается предлагать публике свою этическую систему, подобен саперу, прилагающему безопасный путь сквозь минное поле. Еще сравню его с героем, потерявшим нить Ариадны в лабиринте царя Миноса, и которого завлекают в тупиковые ветки ложные огни и громкие песни. С другой стороны, несчастный философ не может вечно стоять на месте, подобно ослу схоласта Буридана. Ведь нить его жизни в мировом полотне, ткущемся парками, вскоре, по меркам вечности, прервется, а он вменил себе в обязанность понять, какие поступки ему следует совершать, и какие действия для него нежелательны. Позже, возможно, его ученики в школах, академиях и университетах научат множество других людей, как пройти жизнь достойно, не спотыкаясь. А, быть может, сам он трагически запутается в сотканной им самим из понятий паутине? Или худшее - не имея жизненных сил, он не будет в состоянии следовать начертанному им пути и не войдет в землю обетованную, подобно Моисею? Не крикнут ли ему за спиной (или даже он сам себе): «Врач, исцели себя сам!».

Один из греческих философов сравнивал физику с землей, логику - с оградой, а этику - с плодами земли, огороженной стараниями земледельца. В это трехчленное деление философии, в котором наряду с этикой участвуют физика, как учение о природе, метафизика, как учение о бытии (онтология), а также логика, как учение о формальных законах мышления, и герменевтика, как учение о познании и понимании (гносеология), я бы добавил в качестве четвертой части эстетику, как учение о прекрасном. Не исключаю, что в приведенном сравнении точнее было бы уподобить этику с кустарником, а эстетику с прекрасными на цвет, запах и вкус плодами. Тем самым полагалось бы, что эстетика превосходнее этики и двух предыдущих частей философии, как бы объемля все в красоте целокупности. Кантовская система, как показал А.Гулыга, идет именно по такому пути. Оставляя в стороне эстетику, мы коснемся прежде всего соотношения между этикой и онтологией, а также этикой и гносеологией (безотносительно к содержанию этих трех).

Затем мы рассмотрим канон этики, т.е. образец, по которому могут и, по нашему мнению, должны составляться этические системы будущего. Образец этот имеет преимущественное отношение к форме представления этической системы, к тем содержательным вопросам, которые по необходимости должны иметь разрешение внутри этической системы. Нечто сходное сделал Кант, перенеся акцент с содержания нашего знания о мире на его форму и условия получения. К сожалению, в своей этике, основанной на понятиях «доброй воли» и «долга», Кант поступил чересчур предсказуемо, и, исходя из противопоставления природы и свободы, разделил эмпирический характер («человек-как-явление») и трансцендентальный субъект («человек-как-есть»). Поэтому, несмотря на оригинальность и разработанность своей этической системы, Кант не совершил «коперниканского переворота» в этике.

Пришло время дать несколько предварительных определений. Предварительных постольку, поскольку окончательность определения предмета означала бы проникновение в его «чтойность» и была бы настоящим философским открытием. Степень «предварительности» достаточна только для того, чтобы позволить читателю понять, о чем идет речь. Итак, триада - мораль, этика, этикет. Мораль = моральное чувство - это особое внутреннее чувство, с помощью которого человек эмоционально оценивает и направляет свои действия. О происхождении морального чувства версий имеется множество, но не подлежит сомнению его существование, и притом у всех людей, хотя бы в редуцированной и даже бессознательной степени в случае закоренелых преступников, малых детей и глубоких стариков. В этих крайних вариантах сложно говорить о наличии личности, но звериные инстинкты все-таки наличествуют, и можно связывать моральное чувство с такими инстинктами, хотя, разумеется, нельзя придавать ему признаки оценивания и управления действиями. Моральное чувство, на мой взгляд, несколько шире, чем обозначаемое словом «совесть». Очень часто мораль, как и совесть, вызывает стыд при совершении или даже воспоминании о неблаговидном поступке. Отличие морали от этики помимо прочего в непосредственном соотнесении с конкретной личностью. Этика = этическая система - это учение, предстающее по крайней мере в виде списка максим, заповедей, положений, запрещающих или повелевающих, и содержащее в развитой форме систему таких понятий, как «добро», «зло», «благо», их иерархию и взаимосвязь, дающее своему последователю возможность вывести заключение о правильности того или иного поступка in concreto. Примером такой этики является «Этика» Б.Спинозы. Из заповедей Моисея (и текста Торы) раввины возвели талмудическое здание. На основе своего морального чувства человек конструирует моральные максимы (например, «не обижать маленьких детей»), которые подвергаются логической обработке, выносит прежде всего в область личного сознания и затем, абстрагируясь от частностей, - в область общественного сознания. Таким образом, можно говорить о личной этике (она зачастую самопротиворечива и стихийна), автором которой всегда является сам человек в своем конкретном жизненном опыте, применяющий ее максимы к себе и своим действиям. В общественной этике, которую я далее буду просто называть «этика», автор сознательно увязал в единое теоретическое учение (во всяком случае так представляется ему), приложимое к любому человеку и, быть может, общественной группе и человечеству. Такая этика более обширна и разработана, чем личная этика, и, поскольку она выражена в особых категориях и понятиях, общезначима и «научна». Этикет - это совокупность общественных норм, регламентирующих поведение людей в семье, в малых группах и в обществе. Часть этих норм, будучи ранее выведена из этических систем (я даю это как возможный вариант происхождения), с течением времени становится мертвой, чуждой, лишенной истинно живого содержания. Конфуцианство считает соблюдение этикета и ритуала (наиболее формальная, закостеневшая часть этикета) важной добродетелью. С появлением Интернет признаком дурного тона считается менять свой ник или писать в чатах строчными буквами («крик»). Как показывают часто в латиноамериканских сериалах, при выходе из комнаты принято говорить «с вашего позволения» - такой нормы нет в российском обществе. Еще пример: негласное требование уступать место старикам в автобусе. Обычаи общественного этикета могут противоречить или сосуществовать вместе с противоположной законодательной установкой («взятка гаишнику»).

1. Этика и онтология, мораль и бытие

В заголовок вынесены два несколько различных вопроса, поскольку первый спрашивает о соотнесении двух частей философии, а второй - о том, как наши идеи становятся частью бытия и соотносятся с ним. Не берусь сказать, какой вопрос сложнее, но, по-видимому, разрешение первого должно предшествовать второму.

Итак, детерминируют ли наши знания о мире наше мнение о правильности того или иного поступка? Такая постановка проблемы чересчур ригористична, но данное заострение-огрубление вопроса кажется полезным в связи с антиномией «природы» и «свободы». В классическую эпоху считали, что вещи подчиняются железным законам природы, и лишь человек в сокровенной сути своей обладает автономией духа (по-кантовски, «способен спонтанно зарождать новые цепочки причин»). Но здесь нас интересует не онтологическое сопоставление детерминизма природы и свободы воли, которое перестает быть значимым, если вспомнить открытие квантовой механики вероятностного поведения элементарных частиц и достижения психофизиологии с ее рефлекторными дугами, темпераментами, «стереотипами поведения» и т.п. Правильным ходом является указание на факт отсутствия логической связи между «тем, что есть» и «тем, чему должно быть», полагающий непреодолимую пропасть между этикой и онтологией (в русском языке этому соответствует существование глаголов повелительного и изъявительного наклонений). Такое указание уместно еще и потому, что: во-первых, проблема содержится внутри философского знания, которое имеет помимо прочего логическую природу; во-вторых, логическая связь между двумя предметами всегда необходима, независима от конкретных, привнесенных из-вне обстоятельств и, следовательно, «детерминирует» («дважды два и в Африке четыре»). Математическая логика, или исчисление предикатов, запрещает использовать повелительные высказывания. Впрочем, обычная логика частично снимает этот запрет, что видно из следующего примера дедукции: «ты должен заботиться о животных» + «кошки животные» + «у тебя живет кошка Мурка» → «ты должен заботиться о своей Мурке». В этом силлогизме большая посылка стоит в повелительном наклонении, а две меньшие - в изъявительном, при этом заключение получает вновь повелительное наклонение: Aп+(Bяя) → Dп. Я убежден, что невозможна формула, например, такого вида, содержащее глагол повелительного наклонения только справа: Aя+Bя → Dп, хотя для доказательства этого, если таковое вообще возможно, и необходимо специальное исследование. В самом деле, из того, что «русские любят есть картошку», не следует, что «я должен есть картошку».Пример несколько другого рода: «Напротив книжный магазин» + [«Люди покупают книги»] → ? → «Покупай книги всегда, пока живешь здесь, в этом магазине». Наконец, самый простой пример: «Ты не спал этой ночью» → ? → «Тебе следует поспать днем». Вероятно, этот здравый совет не всегда будет реализован (возьмем случай студента, у которого на носу важный экзамен).

Означает ли это, что между этикой и онтологией нет связей вовсе? Разумеется, такой вывод весьма поспешен и ложен, и связь может быть достаточно сильна. С материалистом-философом, например, бессмысленно говорить о «грехе» (в качестве конкретизации - допустима ли кремация вместо похорон в землю?). Действительно, его онтология отрицает Бога, а «грех», как его понимают христиане, есть отдаляющее от Бога (которого, по материализму, нет). С мистиком бессмысленно говорить об изначальном равенстве людей, поскольку он уже получил «озарение», отделяющее его от остальных незримой преградой выделенности. Аналогичным образом обстоит дело с гением (я считаю, что не может быть гением тот, кто не ощущает себя таковым) или с нацистом, искренне отстаивающим особость происхождения арийцев. Требование «поклониться орлу» современный европеец или даже индеец, осведомленный о существовании иных материков и культур, мышление которого освобождено от древних мифов и тотемизма, сочтет странным и оскорбительным.

Происхождение данных примеров достаточно очевидно. Для философа его метафизическая система покоится на двух-трех категориях, и когда он приступает к конструированию своей этики, он не может не оглядываться на них. С.Борчиков обратил мое внимание на существование, как я их называю, «сверхпонятий». Если обратиться к программистским аналогиям, то сверхпонятие - формальный параметр-переменная процедуры, не имеющая фиксированного значения, но получающая его через присвоение или обращение к процедуре. В этической системе сверхпонятие обретает плоть через определение и становится просто понятием. Сверхпонятие «добро» принимает в иудаизме форму «исполнить 613 заповедей», в системе же христианского монархиста - «служить верой и правдой царю, наместнику Бога на земле». Наличие сверхпонятий часто приводит к недоразумениям, кривым толкованиям, а в некоторых случаях даже лукавым орудием борьбы с противником. Допустим в качестве правдоподобной гипотезы, что в некой этике априори задаются два-три базовых понятия (сверхпонятия, получившие определение) и даже сверхпонятия, замаскированные под обычные понятия (ср. «воля» у Шопенгауэра и в бытовом языке). В приложении этих понятий или категорий, взятых их ядра этики, к практическому человеческому опыту неизбежно встанет необходимость заимствовать при развертывании определений понятия из: а) быта; б) физики; в) метафизики. Вот здесь как раз и внедряется онтология.

Зависимость этики от онтологии можно раскрыть и более непосредственным способом. Хотя мы несколько забегаем вперед, но постулируем тезис о том, что целью этики является ответ на вопрос, как следует обращаться (оперировать, манипулировать) человеку с тем, что есть. Цель же онтологии состоит в уяснении того, а что же все-таки есть. Потому-то онтология и предшествует этике. Например, здравомысленно выяснить, какие краски есть в палитре художника, прежде, чем рисовать картину (если нет желтого цвета, то затруднительно нарисовать солнечный свет). Более грубый пример: если доподлинно неизвестен размер дверного проема, то поспешно и заведомо нелепо втаскивать (приказывать внести грузчикам) в эту дверь широкую кровать. Возникает пикантная и, я бы сказал, эстетически привлекательная ситуация: то, что есть, детерминирует то, чего не может быть, и оставляет возможность для того, чему должно быть. Например, если у меня имеется металл, то я не могу с его помощью сделать ветку дерева, свечку, ребенка, но могу сделать либо серп, либо молот, либо кандалы. Вернемся к античной метафоре о трехчастности философии: онтология определяет плодородие и климат земли, на которой могут произрастать различные, но не произвольные, этические системы. Справедливости ради следует в вышеперечисленные примеры внести уточнение - речь идет о представлениях о предметах, но не самих предметах (в противном случае разрешался бы второй вопрос заголовка). Таким образом, онтология не в состоянии привязать к себе этику, а этика не в силах вырваться из плена онтологии.

Резонно провести такое старинное рассуждение: «Метафизические проблемы столь темны и запутанны, что надежды на их разрешение нет. Не стоит ли мне, как скептику, воздержаться от суждений, и в частности, этических? Ведь поскольку я не знаю доподлинно, что есть, то как могу знать, как мне со всем этим обращаться?». Как будто бы, из скептицизма следует моральный релятивизм. Психологически такое заключение очень сильное и меткое. Но логически, если вспомнить сказанное выше о повелительном и изъявительном, связка «следует» становится неправомерной. Даже скептик руководствуется в повседневной жизни здравым смыслом и этическими максимами, хотя и упорно отказывается от принятия какой-то этики, поскольку всегда опасается принимать что-либо за истину. Никто и ничто, однако, не воспрещает ему свободным актом выбора принять некоторую этическую систему и, таким образом, оставить моральный релятивизм. Его упорство в «сомнении во всем» уже де факто означает возведение в ранг добродетели «добросовестного сомнения» и формулировку начала и конца универсальной для скептицизма минимальной этики.

Различные метафизические системы ведут всегда к различным этическим системам. Одинаковые и сходные онтологии ведут в общем случае также к различным этикам, хотя это и не исключает и случайного сходства этик. Различные этические системы могут приводить как к различному, так и сходному этикету. Например, призыв «подавать нищим» можно рассматривать следствием или этики гуманизма, или этики христианства (прямое повеление Бога). Таким образом, две этические системы считаются мною различными, если в них используются различные логические конструкции, исходные положения, но не выводы. В противном случае мне могут возразить, приведя массу примеров, когда различные онтологии порождают сходные этики (разумея прежде всего сходство этикетов). В некотором смысле, однако, этические системы могут казаться сходными в пересечении промежуточных выводов, которые даже весьма общие и напрямую не связаны с конкретизацией, поэтому вопрос о различии этик должен решаться сравнением их исходных постулатов и категорий.

Наше рассуждение страдало бы неполнотой, если бы мы не упомянули о психологической связи этики и онтологии. Дело в том, что философ всегда имеет перед собой триаду: а) собственное моральное чувство; б) незавершенную онтологию; в) незавершенную этику. Иногда то, что хотело бы моральное чувство, чтобы оно присутствовало в этике или, чаще, в этикете, входит в противоречие (воспрещается или, напротив, запрещенное разрешается) с незавершенной онтологией. Разрешить такое противоречие можно тремя способами: а) скорректировать онтологию, чтобы стало возможным желаемое моралью этическое положение; б) скорректировать этику так, чтобы желаемый вывод получился бы иным, допустимым онтологически путем из, возможно, иных посылок; в) изменить свою мораль так, чтобы невозможная конструкция перестала бы быть желаемой. Первый способ я охарактеризовал бы как жульничество, как «победу внутреннего шантажиста». Хотя вряд ли стоит подходить так строго, если это делается бессознательно. Во всяком случае, необходимо следить, чтобы моральное чувство не вмешивалось в логику доказательства. Спорно, однако, требование рассматривать мораль в качестве высшего судьи для онтологии (в части ее аксиом). Спорно, но не невозможно. Второй способ я сравнил бы с решением задачи, ответ которой известен. Для этических проблем, учтем это, единственность ответа часто не гарантирована, для математических - ответ всегда один. Пример из математики: зная теорему Пифагора, школьник ищет способ ее доказать (через площади, тригонометрию или дополнительное построение высоты). В подобном случае философ достаточно честен, чтобы опереться на созданную им онтологию, но не слишком силен духом. Здесь моральное чувство претендует на верховенство в вопросах этики. Я думаю, что данный способ не всегда применим (если обходного пути доказательств нет), а его польза состоит только в том, что интуитивно чувствуемое противоречие, «ложность» побуждает философа раз за разом искать «блох» в своих этических построениях. Третий способ я бы назвал хирургическим или «ампутацией». Философу необходимо порвать с собственной моралью, изменить частицу «Я», пожертвовать чем-то дорогим сердцу из уважения к истине (требованию отсутствия противоречий). Что может воспрепятствовать устранению найденных противоречий? Например, философ настолько свыкся с лелеемой им метафизикой, что она стала господствовать над ним, и он не может уже изменить ее фундамент, не разрушив все здание. И тогда философ становится непоследователен, бросается в истерику - такая ситуация печальна. Представьте бытовую аналогию: вы в течение десяти лет строили дачу (дом), заботливо по кирпичику-бревнышку, и вот случился пожар - и теперь половина дачи сгорела, и теперь ее нужно заново отстраивать, а силы не те. Добавьте к сему - пожар зависит от вас; решитесь ли поджечь дачу?... Что касается смены морального чувства, то ведь оно вросло в нас с детства, оно тоже родное. Среди философов много художественных и тонко чувствующих натур (впрочем, разве есть иные философы?), они попросту не могут представить и не могут осмелиться засомневаться, например, в своем чувстве справедливости.

Спешу перейти теперь ко второму вопросу заголовка, о морали и бытие. С одной стороны, как будто, мораль выдумали люди, а людей «придумало» бытие. С другой стороны, мораль по ту границу бытия, бытие по эту границу морали. Обе границы сходятся в человеке. Данную тему разберем на простом уровне, а затем попытаемся заползти на более высокий и даже запредельный.

Моральное чувство побуждает людей совершать некие поступки, а именно: поддерживать свою биологическую жизнь (через питание, например), работать на благо свое «не щадя живота своего» (столяр, например, получает зарплату), удовлетворять потребности других (в столах, например - рыночная экономика на дворе), преобразовать естественное в искусственное (например, ель в бумагу, звуки в музыку), творить новое (пластмассовые стулья, например, вместо деревянных). Одни этические идеи цементируют, сплачивают и, вообще говоря, создают общество (например, смирение раба перед необходимостью тяжелого труда обуславливало античное общество). Носящиеся же в головах масс другие этические идеи приводят к свершению французских, русских и т.д. революций. Как повествует А.Дюма, история с подвесками закончилась Тридцатилетней войной. Отсутствие пацифистской идеи в головах Бушей старшего и младшего привело к иракской войне, гуманитарной и экологической катастрофе (никто еще не оценил последствия влияния на глобальный климат множества горящих нефтяных скважин). Пример из мирной жизни - распространение генетически модифицированных растений и животных было бы невозможным без ослабления церковных догм о божественном происхождении жизни (в консервативных странах запретили исследования по клонированию как «нечестивые»). Как говорят, человек создал «вторую природу».

Само общество и его жизнедеятельность есть нечто невиданное доселе. Марксистские философы потому различали формы движения материи: механическую, физическую вообще, биологическую и социальную. Если мы соглашаемся с корректностью высказывания «стол существует» (хотя реально стола нет, а есть только молекулы целлюлозы, состоящие из атомов углерода, водорода и кислорода), то мы должны принять и высказывание «общество существует» (хотя реально его нет, а есть лишь взаимодействующие между собой по правилам и иногда без правил индивиды). Должны и признать наряду с мертвой и биологической реальностью и «социальную реальность». Внутри нее люди взаимодействуют с людьми гораздо чаще, сильнее и многообразнее, чем с «первой природой». Потому и этика, рассматривая отношения человека с бытием, основным своим предметом имеет отношение Я-«другой» + Я-«другие». Но есть существенное отличие: первая природа возможна без морали, а вторая природа ею обусловлена. Без морали (этикета) нет общества, без общества нет морали (этики). Само моральное чувство, как показывают психологи, формируется социальной реальностью.

Есть ли во Вселенной место, помимо Земли, где есть («бытийствуют») компьютеры, Библия, звуки 5-й симфонии Бетховена? Можно услышать на это флегматичное: «Ну что вы шум подняли? По астрономическим меркам вся Солнечная система почти пустое место. Что с того, что несколько атомов как-то по-хитрому встали, образуя ваш IBM PC… Вселенная владеет гуголами атомов, миллиарды молекул уносятся на миллионы километров при вспышках звезд». Тем не менее, ничто не отменяет замеченного нами факта: человек изменяет бытие, и изменяет качественно. И, если перейти к возвышенному тону, то человек есть сопредельность морали и бытия, есть единственно то, посредством чего Мировой Дух воздействует на вещный мир.

На сущность и происхождение морали и бытия существует множество точек зрения, что до невозможности усложняет глубинное нахождение связи между этими сущностями. Потребовалось бы оригинальное исследование, чтобы достойно осветить этот вопрос. Поэтому ограничимся лишь отдельными замечаниями, которые отнюдь не призваны что-то решить, о чем-то сообщить, а даны просто «по бедности нашей»:

  • «Быть» для веши, «жить» для человека всегда добро; «небытие» и «смерть» всегда зло;

  • Все, что есть и происходит, всегда благо, даже если кажется злом - поскольку Бог благ и Его творение (сущее) есть благо;

  • Бог, как всереальнейшая сущность, морален, и, уподобляясь Ему, человек тоже должен быть морален;

  • «бытие определяет сознание», отсюда «практическая жизнь определяет этику»

  • Зла нет, поскольку оно по своей природе отрицает свое существование, стремясь к небытию

  • Моральное чувство возвышает нас над сущим и приближает нас к бытию (к Богу)

  • «Все к лучшему» - весьма полезная и успокаивающая мысль


2. Этика и гносеология, мораль и истина.

Когда у нас появляется некое содержательное знание, то встает вопрос о том, откуда оно получено, каков его источник. По-хорошему, надо бы заранее обосновывать те процедуры познания (мышления), которые мы используем. На практике же философы действовали наоборот, и поэтому столь часто онтология предшествовала гносеологии. Да и не одни только философы повинны в этом, так поступали и поступают, например, математики. Пример: для скорейшего получения результата без проверки условий выполнения соответствующей теоремы почленно интегрируют ряды, переставляя знаки суммирования и интегрирования. Историки науки помнят в этой связи призыв д’Аламбера «смело, вперед!» на заре становления математического анализа. В области вычислительной математики часто проще провести сам расчет, чем затем дать оценку порядка аппроксимации. Можно понять практиков, ведь их внимание почти целиком поглощено предметом исследования, и им недосуг отвлекаться на нечто, лежащее поверх здравого смысла. Если физик пытается понять внешний мир, то зачем же ему превращаться в психолога, изучающего внутренний мир, хотя бы и в специфическом отношении. Чтобы «прочитать» показания шкалы прибора, вовсе не обязательно знать устройство глаза.

Мне могут возразить, что-де: «немецкий идеализм около 150 лет назад преодолел расстояние между объектом и субъектом», «в гуманитарных науках влиянием наблюдателя на наблюдаемое нельзя пренебречь, как и в квантовой механике (принцип неопределенности)», «современная наука и позитивизм более не пытается объяснить мир, а лишь создает его модели». В феноменологии Гуссерля уже граница между онтологией и гносеологией вообще стерта, ведь в нашем сознании (точнее, психике) только одни «феномены»= «эйдосы», вот они-то, как говорят, и есть материал нашего бытия. Позитивисты очень много сделали для методологии науки, превратив первую в «науку-в-себе», мощное здание, в коридорах которого легко можно сломать голову. Скажу сразу, я придерживаюсь старой классической декартовской установки - да не сочтут наивностью мое стремление сохранить ясность и однозначность в тумане «играющего смыслами» постмодернизма.

Итак, если в отношении онтологии гносеология столь велика, то насколько же она беспомощна в этических суждениях! Примем, однако, за правдоподобное, что этика является наукой, доставляя нам новое знание. Примем также, что категория «истина» приложима и для этических истин. Мне, впрочем, могут возразить, что этические истины (в форме, например, заповедей) вовсе не необходимы, не общезначимы, не «представляют собой соответствия знания и предмета», что наука едина в отличие от хаоса мнений этических систем. И в самом деле, если социология, психология и, вообще, антропология претендуют на открытие реально существующих связей (частных и даже общих закономерностей) и, стало быть, высказывают нечто «истинное», то чему соответствует высказываемое этикой? Ниже я, насколько это уместно по объему во Введении, остановлюсь на применении к этике гносеологии (напомню, что последнюю я рассматриваю как своеобразный синтез логики, интроспекции, языкознания и герменевтики). Что я в первую очередь понимаю под таким применением? Для естествознания основной вопрос гносеологии - каковы критерии достоверности предлагаемой научной теории? Искушенный читатель, несомненно, знает несколько таких критериев. Наиболее важный из них - это проверка экспериментом (здесь все сложнее, но я жертвую точностью ради лаконичности). Например, теоретическое положение о существовании элементарного заряда опирается на опыт Иоффе-Милликена. Для этики основным вопросом будет: «Каковы критерии достоверности (истинности?!) предлагаемой этической системы или положений?». И здесь читатель либо пожмет недоуменно плечами, вспомнив сказанное в п.1., либо в растерянности покачает головой, признавая отсутствие ответа или пораженческое deus ex machina. Таким образом, если мы настаиваем на получении этикой статуса науки, то указанная проблема встает перед нами самой первой и во весь рост.

Укажем на ряд черт, роднящих этику с наукой (понимая под ней прежде всего естествознание):

  • средство выражения;

  • аксиоматический способ построения и требование внутренней непротиворечивости;

  • связь с практикой;

  • историческая смена парадигм;

  • дух творчества;

Наука выработала для выражения собственных истин специальный язык, оперирующий терминами и даже категориями. В химии, например, это «электроотрицательность», pH и т.д. В психологии, которая еще не до конца стала наукой, это «бессознательное», «гештальт», «импринтинг», «рефлекторная дуга» и т.д. Но и в этике также существуют термины и категории: «добро», «намерение», «свобода воли», «любовь» (последняя рассматривается в качестве трансцендентального, а не как нечто психологическое). Разумеется, эти понятия сформировались стихийно в ходе общего развития этической мысли и преимущественно являются сверхпонятиями. В любой достаточно развернутой этической системе между ними зафиксированы четкие логические связи, имеющие нечто общее с «закономерностями». Это придает признак единства этической системе.

Пользуясь случаем, я не могу не обозначить совершенно нового вопроса, касающегося достаточности средств выражения. Расцвет аналитической философии в 20в. прекрасно продемонстрировал, что многие философские проблемы в конце концов упираются в возможности языка. «Язык мой - враг мой» - сказал поэт, имея в виду моральное, но тоже самое (и противоположное) можно сказать и про познавательную функцию. Благодаря языку мы мыслим, познаем что-либо, но тот же язык и ограничивает нас. Быть может, глубинная сущность бытия вообще невыражаема человеческим языком. Такой взгляд присущ, например, апофатическому богословию. Он с излишним энтузиазмом, по-моему мнению, и поспешностью принят за истину после открытия корпускулярно-волнового дуализма (сущность электрона не покрывается двумя взаимоисключающими понятиями «частица» и «волна»). Подобным образом допустимо засомневаться в возможности выражения фундаментальных этических истин на «туманном языке» (Гете). Если при анализе языковых конструкций обычно обращают внимание на детерминацию признаками сущности, т.е. на частичную подмену имен существительных и глаголов прилагательными, то применительно к этике проблема, на мой непросвещенный взгляд, заключается помимо прочего в наклонении глагола. В английском языке есть только три формы must-can-may по уменьшению степени обязательности и частица would, отвечающая за условное наклонение. Сравните тонкие оттенки предложений на русском:


«Ты должен подавать милостыню»

Суровый долг

«Тебе следует подавать милостыню»

Суровое настояние (эффект безличного предложения)

«Желательно [мне], чтобы ты подавал милостыню»

Мягкое настояние от кого-либо, чего-либо или вовсе незавываемого

«[Мне] бы хотелось, чтобы ты подавал милостыню»

Просительное настояние от кого-либо

«Если ты хочешь попасть в рай, тебе нужно подавать милостыню»

Мягкая констатация условной связи

«Чтобы попасть в рай, ты должен милостыню»

Равнодушно-безличная констатация условной связи с элементами угрозы

«Бессмысленно подавать милостыню»

Изъявительное предложение только по форме, не содержащее никакого приказа или настояния, но содержащее оценку


Или, например, как корректно описать ситуацию «если очень хочется, то можно» (взято из попсовой песенки): для диабетика, находящегося на начальной стадии, позыв съесть небольшой кусочек торта. Достаточно ли нашей грамматики для этого? Не делает ли она этику исключительно нормативной, ограничивая ее?

Немного о возможности применения математики и математического моделирования в этике. Если в науке такое применение есть обыденность («математика - язык науки»), то сама мысль об этом вызовет усмешку у философа. Но, как мне кажется, если в перспективе у этики будет создан вербальный каркас, то и за формализацией его дело не станет. Более того, и для самой математики такая попытка будет большим благом, поскольку она стимулирует к развитию новые ее ответвления. Особенно плодотворным я вижу применение математических средств на стыке антропологии и этики, где уже что-то можно сделать с помощью вероятностных методов и теории нечетких множеств (Л.Заде). Хотя следует еще раз подчеркнуть, что использование математики для выражения ядра этической системы вряд ли уместно.

В своих этических работах Кант показал мастерство виртуоза в искусстве переливания из пустого в порожнее. Исследователи насчитали, кажется, более сорока формулировок категорического императива. При доказательстве их эквивалентности кенигсбержец проявил чудеса изящества логических переходов. Ну а то, что такая казуистика при всем моем к ней отвращении может быть полезной, хорошо знают математики. Их афоризм: «Решить задачу - значит свести ее к известной [путем переформулировки]». Этика требует деликатного к себе отношения, на порядок более тонкого, чем метафизика, что и блистательно продемонстрировал Кант. Надежно поставленный барьер гносеологии служит оградой против этических заблуждений и ошибок (ср. греческой метафорой выше).

В онтологии он основан на внутренних принципах единства научного знания. Я еще раз подчеркну, что речь идет именно о внутренних, а не внешних принципах. Или, если хотите, внутрилогических, внутритеоретических принципах. Я убежден, что они имеют всеобщее значение: и в онтологии, и в этике, и в эстетике, поскольку связаны с единством человеческого мышления вообще. При этой общности, однако, мы можем ожидать конкретных особенностей формы их применения, обусловленного спецификой каждой области философии. Каковы эти особенности в этике - это является принципиально новым вопросом и требует отдельного изучения. Например, попробуйте сформулировать отрицание высказывания «желательно, чтобы ты подавал милостыню». Вероятно, это будет - «нежелательно, чтобы ты подавал милостыню». Но невозможно провести резкую границу между требованием подавать милостыню в 99-ти случаях из 100 и требованием подавать милостыню в одном случае из 100. И ощущает ли читатель мизерное отличие от другого отрицания: «желательно, чтобы ты не подавал милостыню»? В первом случае подача милостыни рассматривается только отрицательно (грех от деяния), а во втором - отчасти положительно (грех от недеяния). И все-таки, я уверен, что отрицание можно сформулировать к любому этическому суждению, и притом единственное. Кстати, если бы такое отрицание не было единственным, то это подставило бы под удар закон исключенного третьего A=не-не-А. Он играет важнейшую роль в нашем мышлении (об этом хорошо написал Отто Вейнингер), например, в таком рассуждении: A=B,A=C,B≠C => A≠A, противоречие. Т.е. если понятие об А высказывает, что оно обладает признаком В, и, например, из некого заключения следует, что оно обладает признаком С, и мы наверняка знаем, что признаки В и С несовместны, то, скорее всего, ввиду противоречия посылка заключения неверна.

Софисты, однако, любят демонстрировать относительность добра и зла: например, положение «самоубийство всегда зло» для большинства народов очевидно (за суицид даже полагалось в древности наказание, а при удавшейся попытке - надругательство над трупом), но для престарелых эскимосов в скудных условиях питания самоубийство является естественным и «добрым». Выход из подобных мнимых парадоксов состоит в таком указании условий, при которых данное этическое суждение действительно. Строгий логик может возразить, что объекты логических предикатов вне времени и пространства, и от последних не зависит их истинность. Но здесь прошу читателя обратить внимание на такие существенные моменты:

  • в физике привыкли оперировать идеальными объектами (напр., невзаимодействующие между собой частицы газа), а в математических моделях часто делают ограничивающую оговорку «если величина Х много меньше величины Y»; на этом только основании «невсеобщности» никто не сомневался в научности физики;

  • этические суждения, обусловленные чем-то внешним, выводятся из этических суждений, обладающих наибольшей возможной степенью общности, а эти суждения определяют связь как раз между вневременными категориями; если признано, что «счастье ведет к добру» и «зло есть отсутствие добра», то всегда и везде будет верно «счастье не ведет ко злу».

Основания этики, таким образом, удовлетворяют самым суровым требованиям логики. По-видимому, проблемы с логикой начинаются тогда, когда мы хотим перейти от ядра этики (здесь часто встретишь сверхпонятия), ее абсолютного основания, к конкретным рекомендациям людям. Отчасти это вызвано переменчивостью самой социальной действительности (интересно, долго ли просуществовали бы законы Кеплера, если бы Солнечную систему каждые 100 лет пересекала бы траектория какой-либо звезды - миф о Немезиде), что придает подчас противоречивые формы для изрекаемой из трансценденции абсолютной этической истины. Как я где-то писал, «исторические законы устаревают по мере их открытия». Мы же вправе верить в незыблемость и вневременность ядра этической системы на фоне текучести человеческой практики и этикета.

Что касается внутренних критериев правильности этической системы (прежде всего ее ядра), то они совпадают с теми критериями, которые приняты в естествознании. Такая «правильность» во многом связана с корректностью этического вывода, следовании его правилам. Основным правилом я бы назвал закон достаточного основания. Например, если вывод силлогизма стоит в повелительном наклонении, то достаточным его основанием было бы присутствие такого наклонения в большей посылке. Если же и посылка стоит в изъявительном наклонении, то достаточное основание следует искать во вне. Важным ограничением нашего произвола в выборе достаточного основания было бы требование всеобщности последнего (по отношению к логическим высказываниям!). Здесь можно и предъявить и другое требование - например, одобрение моральным чувством. Кант разобрал один пример, который можно интерпретировать как работу закона достаточного основания. Философ вопрошает о том, почему нельзя брать в качестве категорического императива «убей каждого встречного», и отвечает, что если такая максима была бы принята всеми, то скоро бы на земле остался один человек, да и тот умер бы от старости, что нехорошо. Если бы нами была изначально принята посылка «следует добиваться процветания человечества», то доказательство от противного уничтожило бы эту максиму (так неявно предполагал Кант). Но если наша этическая система не содержит ничего о благе человечества, то и противоречие исчезает (кроме того, теоретическая система не пострадает никак, если даже вымрут все, кто ее проповедует). Достаточное основание могло бы для этого примера гласить: «этическая система должна стремиться к максимуму возможности своей реализации». В этой связи, однако, возникает вопрос: «не является ли достаточное основание еще одной дополнительной аксиомой, которая явно не введена, но которая явно присутствует при получении любого этического вывода? Вероятно, такая дифференциация должна опираться на сугубо формальную, не относящуюся ни к чему содержательному, природу этого закона. Я думаю, что читатель понимает причины, по которым мы ввели достаточное основание (вслед за многими философами). По сути, это основание представляет собой попытку перекинуть мост через пропасть между долженствованием (или чем-то его замещающим) и изъявлением.

Аксиоматический метод построения этической системы, роднящий ее форму с формой науки, стихийно проявляется во всей истории этической мысли. Хотя данный метод подчас выглядит как преклонение перед авторитетом: так, современные богословы ссылаются на св.Фому и средневековых схоластов, а они в свою очередь на бл.Августина и отцов церкви I-IVвв.н.э., которые основываются на посланиях ап.Павла и тексте Евангелия (к последнему непосредственно обратилось, как к истоку, протестантство). Вся эта традиция, однако, обратилась бы в ничто, несмотря на многие домысливания и приобщение к «мистическим откровениям» пустынников, если бы не существовало «символа веры» и не признавалось бы непреложной истиной искупляющая смерть Христа на кресте. Если говорить о религиозных этиках, то можно возразить, что речь идет не об этических, а метафизических истинах. На такое строгое замечание отвечу, что в религии этика и метафизика сплетены в очень тесный узел, но если предпринять небольшое усилие, то можно увидеть для христианства следующего кандидата в этическую аксиому - «следует любить Бога». Кстати, заповедь «старайся быть похожим на Христа» (ср. со словами «будьте святы, как свят Отец ваш небесный», «неси свой крест и следуй за Мною») невыводима аналитически из одной только заповеди любви. Вообще, не потеряло актуальности исследование каждой религии с целью формализации ее этического ядра. Если же говорить об этических системах, творимых философами, то, я думаю, лишь немногие могут похвастаться последовательно применяемым аксиоматическим методом. Тем не менее, налицо сходство этики и науки по данному признаку, укорененное в имманентном единстве нашего мышления.

Если вспомнить, что методологи науки выделяют теоретический и эмпирический уровни познания, понятие «факт» (даже в социологии, [Дюркгейм]), то здесь у науки и этики мы находим и сходство, и различие. Оба уровня, несомненно, присутствуют в этике - например, прослеживается цепочка от бытовых предписаний вроде «не ходи по тонкому льду» до «жизнь есть наивысшая ценность». Но если в науке долгое время торжествовал принцип индукции (например, догадка об уравнении состояния идеального газа из результатов опытов Гей-Люссака, Бойля и Мариотта), то в этике первенствовал принцип дедукции. Разумеется, и наука имеет опыт применения принципа дедукции (электродинамика Максвелла и изобретение радио), и этика не пренебрегает индукцией (например, при обсуждении гендерных отличий). Чрезвычайно важно подчеркнуть, что в обеих дисциплинах теоретический уровень не сводится к эмпирическому: Ньютон не заимствовал понятие «абсолютное пространство» из опытов Галилея, а создал его; Кант не заимствовал понятие «категорический императив» из расписаний лекций для студентов, а создал его. В науке эмпирический уровень - это вольтамперные характеристики работы транзистора, наблюдения явления осмоса, кривые смертности среди популяций, различные аллометрические зависимости в биологии и т.д. Что же является эмпирическим уровнем в науке, именуемой этикой? К тому же вопросу примыкает проблема нахождения «этического факта». Здесь же вновь мы стоим перед тем - а что же изучает этика? Но стоим, как бы сказать, - по ту сторону. Если говорить об онтологии (=физика+метафизика), то физика по одну сторону, изучая мир явлений, а метафизика по другую, пытаясь «изучать» мир «вещей-в-себе». Физика примыкает к эмпирическому уровню, а метафизика соприкасается с теоретическим уровнем. При всем этом физика и метафизика непосредственно связаны (я прошу позитивистов оставить свои замечания при себе). Подобным образом и этика головой обращена к абсолютным ценностям-истинам, а ноги ее стоят на социально-психологической реальности. Поэтому эмпирическим уровнем в этике является этикет (иного придумать просто нельзя), а этическим фактом является факт этикета. Позже мы поговорим еще об одной дисциплине - антропологии, которая тоже претендует на изучение фактов этикета.

Пример факта этикета: «старику нехорошо жениться на молоденькой». Факт этикета несет в себе огромнейшую смысловую нагрузку, поскольку, не переставая быть бледным этическим суждением, он обладает действительностью, будучи уже воплощен в социальной реальности. И вот здесь мы видим, как в этическом факте (=факт этикета) слилось воедино изъявительное и должное, реальное и идеальное. Он - факт, ибо непосредственно регистрируем (через поступки и мысли людей), но имеет специфичную для этики форму выражения. Достоинство этического факта в том, что он стал, свершился. Сложность, однако, связана еще с его нагруженностью условиями, определяющими его существование. Факт этикета, который только потенциален и недавно «вылупился» из ядра этической системы, назовем этическим квазифактом. Или ему еще предстоит осуществиться, или он ложен, как и вывод, его породивший.

Эмпирический факт в науке служит внешним критерием истинности теории. При этом, мы знаем, миллион таких фактов недостаточен по большому счету для подтверждения гипотезы, но даже одного факта, если он достоверно установлен, достаточно, чтобы разрушить стройно здание естественнонаучной теории. А что в этике? И вот мы приходим к потрясающему выводу:

Если квазифакт не соответствует факту, то этическая система ложна

Или:

Если квазифакт вместе со своими условиями неосуществим, то этическая система ложна

Высказанные положения нуждаются, несомненно, в подробных пояснениях, что и будет сделано в основном тексте работы. Прежде всего это касается «неосуществимости»; укажу здесь лишь на одну сложность - иногда осуществимость этического квазифакта напрямую зависит от степени распространенности его в обществе. Например, квазифакт «отстаивай свое мнение перед начальством», если принято за обычай противоположное «не возражай никогда начальству», легко доведет носителя его до нищеты, поскольку работодатели, один за другим, найдут более покладистого подчиненного. Если же данный квазифакт будет принят всеми, то и начальство перестанет видеть угрозу для своей власти за каждой попыткой спорить.

Рассмотрим гипотетическую ситуацию. Человек Х пришел за советом к человеку Y. Допустим, Y приблизился к абсолютному этическому знанию. Если он никогда не жил среди людей (например, всю сознательную жизнь провел в монастыре), то, очевидно, Y будет никудышным советчиком, поскольку он не обладает, как говорят, житейским опытом. Напротив, старцы, убеленные сединами, не уверены в правильности своих этических максим, и потому правильность их совета лишь вероятная. Степень вероятности зависит от трех, пожалуй, вещей: продуманности их этики, объема «житейского» опыта (читай, способов человеческого существования), психологической чуткости (умения «прочитать» внутренний мир человека, который пришел за советом). У евреев есть пословица: «Не знаешь, - спроси у раввина». Православные шли к батюшке, а сейчас на Западе все больше людей обращаются к психоаналитикам. Поэтому, с одной стороны, не грех спросить более сведущего, но с другой, - не следует обвинять его задним числом в плохом совете. Надеюсь, читателю понятно, что этика, признавая зависимость от обусловленного, не может дать одного рецепта для всех. Тем не менее, ее долг, сообразуясь с тем общим, что роднит людей друг с другом и роднит условия одного с условиями другого (человека), заключить этические положения ограниченной степени общности. Например, для всех обще увядание в старости (и сил, и умственных способностей), для всех действует внешний социальный закон «работодатель предпочитает молодых старикам», и, если принято абсолютное «следует жить подольше», то этическая наука даст такой рецепт: «заранее позаботься о том, кто будет содержать тебя в старости» (дети, накопленный капитал, государство).

Вернемся к вопросу о том, каков источник этического знания. Мы уже указали на критерий проверки истинности - практику, т.е., если огрубить, этикет. Однако, это лишь отсекающее лишнее правило, но не рождающее. Не поторопимся ли мы, если назовем таковым моральное чувство? Ведь известно, что чувства всегда слепы, а моральные чувства разных людей вроде бы разные. Сочинители утопий, например, не видели ничего зазорного в использовании рабского труда чужеземцев. Спартанцев не оскорблял обычай сбрасывать со скалы слабых подростков. Современные обыватели лишены священного трепета перед храмом науки, а вот ученые наоборот весьма ценят образованность, кругозор и силу ума. Это означает, что ценности имеют и эмоциональную составляющую, воздействуя на мораль. Впрочем, можно сказать обратное: моральное чувство заставляет выбирать нас те или иные ценности. Налицо, однако, различие морали у людей, что, как будто, закрывает путь для воззрения на моральное чувство через призму божественного дара. Я предвижу возражение мнимого оппонента: «Давайте не путать мораль с нравственностью. Мораль - это прежде всего оценочное чувство, а нравственность - это склонность поступать так, а не иначе. Человек слаб, и потому мораль нередко превышает нравственность. Например, заядлый курильщик стыдит себя за выкуренную сигарету, если осознал внутренне губительность этой привычки. Морально он хорош, но нравственность у него плохая. Мораль у всех одна - данная Богом в умопостигаемом характере, а нравственность у всех разная - смотря по степени испорченности эмпирического характера. Итак, мораль может считаться источником абсолютной этики». Есть еще и второе возражение, более абстрактное: «Если все люди вымрут вместе со своими моральными чувствами, то уничтожатся вместе с социальной действительностью и этические квазифакты, но трансцендентальное ядро абсолютной этики останется жить. Примерно так обстоит дело, например, и с математическими истинами вроде 2+2=4, не зависящими от наличия разума, их вмещающего. Даже если не так, то остается сознание Бога, хранящее верное моральное чувство и абсолютную этику. В Боге - источник морали, поскольку Он - вечный носитель морального чувства».

Что отвечу на эти возражения? Насчет первого я даже помогу оппоненту, указав на два факта: во-первых, все злодеи стараются прикрыть свои действия ширмой благородных побуждений, ощущая в глубине души стыд; во-вторых, неразвитые люди склонны приписывать жертвам и врагам мнимые грехи (маньяк убивает женщин, поскольку «они все проститутки»), что показывает отрицательную оценку страданию без вины или без смысла. Если бы я верил в душу, то я считал бы данную точку зрения сильной. Поэтому мне непонятно, как может существовать в пластичной психике человека нечто жесткое, никак не обусловленное средой, весьма сходное с «врожденными идеями». Что касается второго возражения, то он: во-первых, зависимо от онтологии Бога; во-вторых, ничего не объясняет для гносеологии этики, поскольку этику создают люди, а не Бог. Уместно заметить, что второе возражение отнюдь не устанавливает гетерономность этики (укорененность в Боге), в нем Бог понадобился как гарант существования морального чувства.

Таким образом, нельзя ясно определить источник морали и, в конце концов, этики. Мы должны смиренно принять, что как невыразима и недостижима сама абсолютная этика, так невыразимо и ее начало. В противном случае мы должны вновь подвергнуть сомнению тезис о том, что этика- это наука. В качестве утешения я напомню одну немаловажную языковую деталь. Мы зачастую говорим: «Вчера я поступил неправильно, когда…», «Если бы я знал, я бы сделал иначе…», «Я совершил ошибку, сделав…». Сам язык решает в пользу этики. Одновременно, в язык прочно вошло выражение «согрешить против истины». При необходимости лгать, во всяком случае для интеллектуальных людей, возникает чувство досады, неудовлетворенности и некоторого стыда. Эти примеры, разумеется, не могут служить доказательством, но и не стоит так легко от них отмахиваться. Постулируемая взаимосвязь морали и истины (вплоть до тождества: истина=добро, добро=истина) вряд ли разрушима «правдоподобными» версиями, услужливо предлагаемыми рассудком. Декарт, кажется, сказал в этой связи: «Заблуждение есть вина». Отто Вейнингер считал, что логика и этика имеют один исток - память, поскольку: во-первых, не помня былого, нельзя быть добрым (тогда бы, например, исчезла благодарность); во-вторых, не помня исходных посылок, трудно сделать вывод (например, трудно умножать числа без запоминания таблицы умножения). При обсуждении соотношения морали и истины легко перескочить на эмпирический уровень, задав старую тему о «несовместности гения и злодейства» (Пушкин). Безусловно, с психологической точки зрения он весьма интересен, но пропустим его. В отличие от большинства людей моральное чувство большого ученого (сейчас много липовых докторов и академиков) до омерзения ненавидит ложь, ему ненавистна сама мысль о лжи, но … Практика, однако, показывает всеобщую ложь из шкурных интересов - она помогает выживать. Хотя и обычный человек, когда заходит речь о лжи себе, считает самообман недопустимым - т.е. «ты можешь лгать на улице, но обязан говорить правду себе». При слабости духа возможен утешающий самообман: человек предчувствует некоторые вещи, но запрещает себе подумать о них. Если следовать из критерия распространенности, то истина аморальнее лжи. Однако не забудем, что речь идет о квазифактах, а в ядре этики ситуация может быть обратной (удивительно!), там, вероятно, истина имеет высокий статус, о чем свидетельствует нам моральное чувство. Я также думаю, что следует развести вопрос об истине и обладании истиной. Первый, об истине, изрекаемой разумным существом, вряд ли вообще осмысленен. Второй также отделен от вопроса сообщения истины другому. Я затрудняюсь сказать, считает ли абсолютная этика обладание истиной за благо - хочется, однако, в это верить.

Вернемся к исходному вопросу. Наши противники могут указать на единство науки и многообразие этических систем, которое нельзя свести к единству «науки этики». И скажут, «на вкус и цвет товарищей нет», поэтому можно спорить лишь об истине. Если наука имеет твердый задел в виде однозначно установленных фактов, то этика такого не имеет. Да, действительно, наличествует повод сомневаться в единстве этики и высказать кажущийся бесспорным тезис: «Не существует этики, а есть только множество этик разных философов». Что можно возразить на это? Во-первых, наука не столь монолитна, как кажется. Легко указать на соперничество конкурирующих гипотез, хотя оппонент возразит, и будет прав, что в ходе прогресса одна из них отбросит все остальные. Для квантовой механики, например, наличествуют по крайней мере две интерпретации: скрытых параметров и копенгагенская, а в теории относительности неясна природа лоренцевского сокращения (сжимается ли сама материя, как думаю я, или пространство, как полагал Эйнштейн). При этом опытным путем эта антиномия неразрешима. Более того, есть два языка описания квантового мира: волновой (Шредингера) и матричный (Гейзенберга), хотя и показана их взаимная редукция. Герц, например, попытался создать альтернативную ньютоновой механику без понятия «силы». Эйнштейн полагал, что физика состоит из четырех независимых дисциплин, изолированных друг от друга: механики, термодинамики (даже с учетом статистического истолкования термодинамических потенциалов и молекулярной физики), электродинамики Максвелла и «механики атома». Физики могут поставить crucious experiment для элиминации ставших неверными гипотез. Именно в невозможности этического опыта, по-видимому, состоит ключ к неприятию этики как науки. Отчасти мешает установка «человек священен, воздействовать на него аморально». Кроме того, если предсказание научной теории не соответствует проявившемуся в опыте, пусть и пассивном, то как, кажется, может предсказывать что-либо этика (в отличие от антропологии)? Верховенство данного критерия до недавнего времени признавали все ученые. На этом основывается наше возражение - именно оттого, что в человеческой практике не увидели признак истинности квазифактов, оттого и разногласия в оценках той или иной этической системы. Это происходит от полного отсутствия методологии этики, ведь ее просто не искали! И, разумеется, если спорщики видят по-разному достаточное основание истинности этических суждений, то они никогда не придут к согласию. Вдобавок, философы-этики могут использовать одинаковое наполнение для разных сверхпонятий, рассуждая об одном и том же в различных терминах. Нельзя не упомянуть еще об одном важнейшем аспекте. Истинность абсолютной этики не означает непременно ее единственность (даже по содержанию, не говоря уж о форме), а ее возможная множественность не означает истинности всех выдвигаемых этических систем. Впрочем, я придерживаюсь все-таки мнения, что абсолютная истина единственна, которая лишь предстает в разных культурно-исторических обстоятельствах по-разному, т.е. неизменное ядро этики порождает множество внешне противоречащих друг другу квазифактов, что и принималось за предмет споров. В-третьих, есть распространенный взгляд, что в науке нет ничего окончательного, и новые открытия перевернут наше представление о мире. Такое мнение обывателей, очевидно, ложно. В действительности, то, что сделано в науке, уже «не вырубить топором». В этике также сделано многое, и моралисты рассуждают в общих понятиях по форме «справедливости», «счастья», «добра», «блага», «надежды», чем бы ни наполняли их по содержанию. Сформулированы «вечные» проблемы: смысла жизни, свободы воли, примата общества над личностью или наоборот. Если наследием науки мы считаем гору собранных фактов и однозначных ответов-объяснений (их сейчас называют моделями), то наследием этики я считаю заданные ею когда-то общие вопросы. Наследие этики и в проторенных путях ответа на эти вопросы. Рост научного знания есть приближение моделей к адекватности описания реальности, а рост этического знания идет как бы не вширь, а вглубь, пробираясь все более к сердцевине трансцендентальной этики через концентрические круги квазифактов и промежуточных этических положений. Современный ученый свысока смотрит на опыты и искания, например, Гальвани по электричеству - для него это уже история, их результаты истолкованы и объяснены в соответствующих главах школьных учебников. Но и в этике мы также смотрим свысока на метания средневековых схоластов по поводу, например, взаимоотношений души католика и св.Варфоломея - для нас их результат погребен где-то под пылью «Суммы» Фомы Аквинского, а существо проблемы вовсе не интересует, это «пройденный» материал. Знатоку этики не нужно много напрягаться, чтобы взять из памяти формулировку давнего вопроса «отчего человек должен страдать?» и в качестве одной из формулировок ответа: «во искупление грехов предков».

Заключительный аргумент в пользу единства этики, а не множества сосуществующих этических систем тесно связан с культурно-историческим видением науки и этики в качестве феноменов развивающегося общественного бытия. Принято считать после работ Куна-Лакатоса-Поппера и др., что в каждый момент времени мировая наука характеризуется единой парадигмой (кроме моментов революций). Но если мы рассмотрим в исторической перспективе этику, то и здесь мы увидим мэйнстрим этической мысли (хороший пример нам дает К.Ясперс с «открытым» им Осевым временем). Господство демократических ценностей, либерализма и гуманизма в современной западной цивилизации подтверждает нашу точку зрения. Сосуществование восточных деспотий не может служить контраргументом, поскольку этот этап развития этической мысли был пройден Европой в эпоху абсолютизма (шире, - феодализма) или даже раньше, в тех греческих полисах, которые испытали власть своего тирана. В противном случае мы тогда могли бы отрицать единство физики на том основании, что в Китае XIVв. ученые не имели представления о законе всемирного тяготения. При всем уважении к желанию востоковедов повысить престиж Востока через тезис о соразмерности и соположенности культур я ставлю западную культуру 19в. выше восточной. Ни в коей мере не принижая ни этику конфуцианства, буддизма и даосизма (последний особенно мне импонирует), хочу заметить, что глубочайший христианский мистик (вроде Я.Беме и М.Экхарта) способен был бы помыслить мир покинутым Богом, а вот восточный лама не смог бы представить монотеистического Бога Израилева. Да и уровне квазифактов христианская этика в большей степени воплощена, чем пассивная восточная, а значит и более истинна. Кому-то может показаться парадоксальным следующий тезис: «Всякая восточная религия, включая иудаизм, есть христианство со смещенным акцентом». Это не означает, что и либерализм, и христианская этика являются той самой абсолютной этикой. Чтобы был понятнее указанный тезис, рассмотрим вопросы буддизма и христанства: «как избежать страдания» и «как стать ближе к Богу» (неправомерно считать оба формами-ответами вопроса «как стать счастливым»). Христианское понятие «райское блаженство» включает в себя представление об отсутствии адских мук, т.е. отсутствие страданий («и ототрет Бог всякую слезу с лица его…») следует из близости к Богу. Не помогает ссылка оппонента на то, что буддизм предполагает лишь земные страдания (в таком случае буддизм поощрял бы самоубийство как скорейшее средство избавления от земной юдоли печали). Далее, буддизм никак не стремится воплощать сам себя (во всяком случае там нет призыва к распространению учения), в то время как, например, слово «апостол» означает, если мне не изменяет память, «идущий пешком». Тоже самое характерно и для иудаизма - эта религия имеет оборонительные черты. Об исламе я судить не берусь, но, по-видимому, его распространение основано на огне и мече, «выжигании» неверных (несмотря на историческую веротерпимость раннего ислама). Впрочем, если критерий распространенности считался бы достаточным для определения истинности этики, ислам мог бы претендовать на первенство.

Многообразие этических систем и многообразие научных гипотез ярко демонстрируют общность этих двух сфер проявления творческой активности человеческого духа. Бросается, однако, в глаза, что титанов науки гораздо больше этических гениев (Будда, Лаоцзы, Конфуций, Эхнатон, Моисей, Сократ, Эпикур, Христос, Кант - как раз символические девять мудрецов без Ницше). Казалось бы, должно быть наоборот, ведь физик связан законами природы, а фантазия моралиста ничем не ограничена. Но мы уже указали на сравнительную с онтологией сложность этики, и в этике не так просто находить новые нехоженые дороги.

Насколько я мог, я осветил те общие черты, объединяющие по форме естествознание и этику, нашел также и различия, которые, однако, по моему мнению, не могут быть основанием считать этику наукой. Поэтому перейдем ко второй части заголовка «мораль и истина».

Итак, вместо вопроса «истинны ли этические выводы?» зададим обратный: «этично ли знать истину?». Или, переформулировав: «содержит ли абсолютная этика требование познавать этику?». Более того, не продолжить ли закольцовыванием: «признает ли абсолютная этика необходимость для человека стремиться познать эту абсолютную этику?». Уместно вспомнить древнее изречение - «во многих познаниях много печали». Мы знаем, как порой бывает вредным слишком много знать (особенно, в фильмах про мафию). Не означает ли в таком случае, что этика, приближенная к абсолютной, близка к смертельному яду для человека, знающего ее. Если так, если признано, что бессознательное следование моральным нормам признано важнее, чем сознательное теоретическое учение, временами запутавшееся в выводах, то не разумнее ли создавать этическую систему с «двойным дном», что наподобие теориям двойной истины или напоминает горькую пилюлю в сладкой оболочке, даваемую заболевшему ребенку? Можно сослаться даже на религиозную практику, когда простым массам дается явное учение, а мистикам и высшим иерархам - тайное учение. Истина столь же смертоносна, сколь и животворяща. Ницше, кажется, первым поставил под сомнение ценность истины, поэтому можно предположить, что и ложь имеет, хотя бы частично, положительное этическое значение.

  • Что есть истина?

  • Что есть этическая истина?

  • Гений и злодейство несовместны

3. Этика и антропология, мораль и человек.

Хотя целью этической системы является приближение к абсолютной этической системе, но в практическом аспекте не меньшую роль играет выработка более или менее общих рецептов поведения. И здесь абсолютная этика вступает в сложное взаимодействие с теми конкретными условиями, с которыми столкнулся человек. Если физик может отрешиться от особенностей каждого объекта (например, распределение масс в металлическом шарике, помещенном в глицерин, при применении формулы Стокса), то этика существует для человека, и те рецепты, которые она ему дает, зависят от свойств самого объекта (характер, пол, социальная роль, состояние здоровья). На этом основании многие и отказывают этике в праве называться наукой. Мы уже парировали это возражение, но нельзя не отметить роль обусловленного в этической системе. Последняя должна иметь средства, если хотите, борьбы со всякой обусловленностью. Поэтому мы вводим понятие «способ человеческого существования» как в отношении действительности индивида, так и в отношении потенциальности. Способ существования, поскольку несет в себе социальный заряд, будучи общим для каждого из группы людей, предоставляет нам возможность рассматривать его научно. Например, можно говорить о способе существования художника, слесаря-сантехника, политика (деление здесь профессиональное). С другой стороны несомненен личный отпечаток: кто как устроился в жизни. По-видимому, в данном понятии сведены воедино все условия, в которых оказался человек. Здесь рассматривается вся человеческая жизнь в качестве единого и неделимого целого. В той части, где повествуется о прошлом и настоящем, способ существования есть понятие только антропологическое, но в той части, где сам человек повествует о самом себе как о будущем (в контексте всемирного целого), это, несомненно, понятие этическое. Спросим себя, как часто человек осмеливается вопрошать себя о себе? Как часто, не правда ли, он скрывается за дела и забавы? Впрочем, я полагаю, по крайней мере в зрелом возрасте каждый спрашивал себя: «как мне дальше жить?». Этика ставит своею целью помочь человеку справиться с этой проблемой.

Общность этики и антропологии полагается и в объекте исследования. Находясь пока еще в русле кантовской традиции, можно сказать, что антропология описывает человека, каким он есть (в феноменальном мире), а этика- каким он должен быть (в ноуменальном мире). И поскольку этика распространяет свое поле деятельности и на человеческую практику, то она неизбежно должна попросить помощи у антропологии в выработке методов осуществления теоретических своих схем. Показания антропологии могут также служить основанием для вынесения приговора истинности той или иной этической системы. Нельзя не отметить то примечательное обстоятельство, что и антропология, и этика выделяют человека среди других вещей мира. Первая считает его тем единством, которое необходимо изучить, и символ этого единства в искусстве - человеческое тело, распятое «чакрами» в единстве Вселенной - микрокосм, уподобленный макрокосму. Вторая устанавливает особость отношений «человек-человек» во множестве отношений «человек - неживая, живая природа» и даже отношения «человек - Бог». Во всяком случае все предшествующие этики главным образом занимались регуляций межличностных взаимодействий, и только во вторую-третью очередь касались других вопросов, например, права животных на гуманное с ними обращение, охраны биоразнообразия внутри экологических аспектов этики. Вряд ли кто всерьез будет размышлять от обязанностях человека к Луне, а ведь можно указать на то, что Луна - это такая же вещь мира, что и ближний наш. К последнему мы иногда относимся также, как к бревну на дороге, обходя его, если он нам мешает (совет Шопенгауэра). И даже невозможно себе представить, чтобы кто-то ощущал ближнего, как «самого себя», несмотря на частое провозглашение данного тезиса. Даже Иисус Христос не следовал буквально этой заповеди, считая себя вправе предпочесть милостыни умащение маслом («… ибо Сын Человеческий уйдет от вас вскоре, а нищие всегда рядом с вами»). Антропология отрицает истинность данного тезиса, по крайней мере в качестве форме квазифакта, ведь личность человека собственным фактом существования обесценивает в какой-то степени окружающий мир.

Антропология разве что по недоразумению может воспользоваться понятием «личность», этика же, по-видимому, считает его центральным для себя, хотя и не ограничивается себя им. Антропология за «распятым» человеком не видит личности, этика только и занимается сущностью личности. Впрочем, вероятно, мне возразят, что эта черта присуща лишь современной этике 18-20вв., и необоснованно распространять ее на все этики. Действительно, акцент на личность гипертрофирован, по моему мнению, сегодня, но разве античность не знала ничего и личности? Например, при всем внимании к политике (науке о благе государства и наилучшем его устройстве) Аристотель рассматривает в «Никомаховой этике» такую проблему: предположим, вы весьма дружили со школьной скамьи с ровесником, но встретив его через много лет спустя, увидели, что он изменился не в лучшую сторону (стал вором) - следует ли продолжать с ним дружить? Сама постановка задачи свидетельствует, что в древнее время было не меньшее число личностей и даже героев, хотя греки и не подозревали о таком слове, обходясь простым «я» (теперь мы пишем «Я» с заглавной буквы). Поэтому выделение человека среди вещей мира и основано на «личности», на том, что у камней, растений, животных нет личности даже в потенции. Как ни уродлив и духовно противен бомж, мы ставим его выше первых трех, несмотря на рудиментарность его личности. Мы ценим детей больше, чем взрослых, поскольку, хотя личности у ребенка еще нет, но знаем достоверно об ее появлении в будущем, в счастливой неопределенности. Стариков же, даже впавших в маразм, уважаем в память об их прошлой личности, которой уже нет. Кому-то может показаться, что данное рассуждение чересчур «духовно», и следует вести его более приземлено: люди выделены из других вещей мира в силу принадлежности к одному биологическому виду, и гений рода свидетельствует об этом. Да, и этот антропологический признак достаточно весом, как и факт нашего проживания в обществе людей (урбанизированная цивилизация поставила даже связь «человек-система социума» более сильной, чем связь «человек-человек» и связь «человек-природа»). Биологическое родство и духовное родство - ощущаются с разной степенью интенсивности (к первому более склонны матери и неинтеллектуальные люди), что и порождает разные объяснения указанной антропологической выделенности, но никак ее не снимает. Итак, человек есть то, к чему следует относиться особо. Я, однако, не вывожу еще из этого кантовского категорического императива «человек есть цель сама по себе, но не средство для достижения другой цели», но связь достаточно очевидна.

Способ человеческого существования (далее, «спочес») есть одновременно предмет изучения антропологии и предмет вожделения этики, ее конечная цель воплотиться в чем-то реальном. Он задан и внешними обстоятельствами-связями, будучи обусловлен телесной природой, положением в социальной иерархии и т.п., но и в определенной мере зависит от личности человека (а она в свою очередь зависима от него). Еще одно параллельное деление: спочес детерминирован общими законами, но подвержен случайностям частной ситуации. Дочь Ельцина, например, никогда не станет уборщицей; уборщица никогда не будет замечена на светских раутах - в стабильном обществе. Человек с сильно развитой мускулатурой выберет спочес спортсмена или военного, но не спочес банковского клерка - если нет огромной разницы в доходах. Случайность автокатастрофы, лишившая человека зрения, резко изменит его спочес, приведя, как правило, к материальному крушению (а если женат, то к проблемам в семье). Все эти связи, однако, оставляют человеку небольшую свободу выбора для варьирования спочесом. Она существует, какой бы маленькой ни была или, напротив, какой бы большой ни казалась. Например, для себя я положил спочесом занятия философией как основной смысл бессмысленной жизни в ущерб даже материальному достатку и женитьбе - хотя и с определенным основанием скажу, что никакого геройства в этом выборе тела нет, что никакой гордости нет, а только сожаление. Рыба ищет, где глубоко, а человек - где легко. «Легко», впрочем, понятие относительное, и в этом отличие человека от рыбы. Дурные или дурно понятые этические предписания (или ценности) заставляют человека плыть в сети ловцов человеков или заплывать туда, откуда нет возврата. Проще, казалось бы, плыть по течению, но не всегда это приводит к счастью. А разве человек не хочет, не ищет счастья?

Эмпирический человек либо рождает этику внутри себя, либо, что бывает чаще, интериирует содержание внешней этики. Для осуществления первого пути необходимым условием является наличие личности, но человек может стать моральным и по второму пути, который, вообще говоря, не требует присутствия личности. Например, дети совершают моральные поступки, потому что «мама так сказала». Позже они действуют по моральному понуждению, внушенному в детстве (однажды в автобусе лет пять назад сидел парень и дрыгал машинально ногой, но один мой мимолетно остановившийся взгляд «приказал» ему занять более нейтральную позу - в школе он был хорошо вышколен). Поэтому нам нужно запомнить тот знаменательный факт, что человек может поступать морально, не будучи знатоком какой-либо «излишней» для него и, возможно, ошибочной этической системы. Тот же Кант признавал, какое благотворное влияние оказала в детстве на него мать (и книга Руссо впоследствии). Сфера педагогики и воспитания лежит на границе между антропологией и этикой. Впрочем, это никак не умаляет достоинство этики, поскольку ребенок впитывает уже готовые нормы этикета, а ведь эти нормы должны быть откуда-то получены - частично от животных инстинктов (забота матери о детеныше, по-моему мнению, моральна, и здесь я коренным образом расхожусь с Кантом), частично от социальной практики (рыцарское поведение по отношению к даме), но частично и от великих этических систем прошлого. Очевидно, что только первая треть задачи решается без помощи педагогики. Известно «игровое» педагогическое правило: не давать слишком легких и не давать чересчур сложных для ребенка задач (в принципе разрешимых). Аналогично и в Новом завете говорится, что поскольку верующий еще слаб духом и неукоренен в вере, то ему надлежит вначале «питаться молоком, как младенец», и только затем он может вкусить «черствый хлеб». И здесь вновь возникает проблема двойственности этики, ее «двойного дна». Не следует упускать внутреннюю коллизию, когда человек знает, что должен делать А, но в его духовных силах исполнить только Б. Не следует упускать и теоретическую коллизию, когда этика в своей пропедевтике высказывает Б, но для более посвященных, для более глубокого понимания она предлагает порою противоположное А. И самой высшей проблемой является проблема соотнесения лжи и цели, стоящая перед творцом этики: с одной стороны, вероятно, он не может себе солгать в двойственности А и Б, но с другой стороны, он должен лгать своим последователям и себе, чтобы первые не отвернулись от него, а второй не вывихнул духовный позвоночник (через суицид) - и все для того, чтобы его Этика была реализована. Приведу пример: в одной из проповедей Мейстер Экхарт писал, что если вы хотите быть ближе к Богу, вы должны абсолютно забыть о Нем, и далее предупредил, что если вы не понимаете сказанного, то лучше забудьте об услышанном. Итак, обычный христианин обязан молиться, по возможности думать о Господе, сотворившем Вселенную, о чудесах, совершенных Им для человеков. Это первая стадия, минуя которую не попадешь на вторую, по Экхарту, более высокую. На этой стадии Бог находится внутри человека, и обращение к Богу, как к внешнему существу, выглядят даже святотаством и в некотором смысле идолопоклонством. Экхарт покажется двуличным своему гипотетическому ученику, от которого требует соблюдать посты и молитвы, а сам не постится и не молится, а если все-таки постится и молится ради внешности, то это уже неискренне, греховно и порицаемо. Впрочем, в такой постановке вопроса мы немного забегаем вперед. Пока же достаточно того, что мы указали на наличие такой проблемы.

Актуальность ее в настоящее время может быть понята из опыта наркоманов. Человек видит, что он гибнет, что поступает во вред себе, но не имеет сил? Воли? Духа? воспротивиться надолго пагубной привычке. Знает, допустим, самую распрекрасную из этик, и погибает. Такое противоречие в рамках материализма разрешается довольно просто указанием на нейрофизиологию, но для подлинно трансцендентальной философии оно воистину жуткое. Как возможно, чтобы человек знал, хотел, имел возможность, но не сделал? Как возможно, чтобы достоинство этики споткнулось о ничтожество объекта антропологии?

  • Жизнь прожить - не реку перейти

  • Каждая этика стремится осуществиться

  • А Васька слушает да ест

  • Проповедовать легко, тяжелее исполнить

  • Хотеть и не мочь - фрустрация, знать и смириться - этическая трагедия

  • Человек есть моральное животное


4. Этика и эстетика, мораль и красота.

С одной стороны я боюсь сказать что-либо о сущности красоты, но с другой стороны во имя завершенности картины я обязан каким-то образом связать, как это принято, добро и красоту. Поэтому ограничусь лишь некоторыми штрихами.

Однообразный порядок скучен. Хаос по своей природе утомителен. Лишь то, в чем существует равновесие порядка и хаоса, может претендовать называться красивым. Взаимодействие физических законов и случайностей в микромасштабе создает красоту снежных узоров на зимнем стекле. Вероятно, Земля красива из космоса, ибо материки перемежаются с океанами, но вместе с тем можно уловить, как А.Вегенер, сходство их очертаний. Три цвета: коричневый, зеленый и голубой - придают очарование географической карте. Человеческий мир, в котором правила бы анархия сталкивающихся «свободных» воль, был бы, вероятно, некрасив и невозможен. Закон и порядок тоталитарного государства превращал бы жизнь подданного Империи в ад. Оказывается, и преступники также зачем-то нужны Творцу. Красота в мире людей возникает тогда, когда хаос их желаний обуздан правилами этикета. Пять или шесть дней в неделю мы работаем от сих до сих, вставая по звонку будильника, будучи скованы производственной дисциплиной (всякое опоздание вызывает чувство вины и досады), но в воскресенье мы можем делать все, что пожелаем. И также неординарный поступок, стоящий вне этикета, диктуемый не нашим моральным чувством, но спонтанным проявлением свободной воли, один выдающийся в череде других, прекрасен, ибо нарушает привычный распорядок. Пример: Достоевский описывает случай, когда человек нашел кошелек с большой суммой денег на дороге, но не присвоил их себе, а отнес в полицию (такой поступок вызвал бы хохот среди нынешних российских обывателей, но тогда полиция была менее продажна и более моральна, чем сегодняшняя милиция). Или, например, при крушении Трансвааль-аквапарка девочка младшего школьного возраста вытаскивала терпеливо из замерзающей воды других, менее выносливых детей. Преступление иногда выглядит чудовищно, но «запретный плод» сладок, и если оно исключительно, то оно красиво. Именно на фоне всеобщей моральности мы видим чудовищность преступления (сравните каннибализм маньяка и каннибализм где-то в древней Папуа Новой Гвинее). И с другой стороны, именно чудовищность преступления помогает нам оценить всю красоту морали подобно тому, как лишь потерявший здоровье осознает до конца его ценность.

  • Красота есть дочь порядка во чреве хаоса

  • Абсолютный праведник совершает тем самым абсолютное преступление

5. Этика и этика, мораль и мораль.

Может вызвать недоумение заголовок, поэтому поясню его следующим замечанием. Наука этика вопрошает о себе самой, о своем праве на существование. Мораль также ставит проблемой собственную моральность. Я начну с более простого первого вопроса.

Если в разделе «Этика и Антропология» мы обсуждали тему двойственности этики подходя с точки зрения эмпирического человека, то теперь рассмотрим ее с внутритеоретической позиции. Итак, зачем нужна наука этики? Впрочем, может статься, что сама этика своими средствами не способна решить вопрос о собственном предназначении (здесь что-то аналогичное теореме Геделя). Мы знаем большое количество людей, которые, не задумываясь глубоко над этическими проблемами, тем не менее без напоминания поступают нравственно, как говорит им их воспитание. Такое происходит просто от их близости к животным, грубости ума. Есть ли прок в усвоении ими этики, если она уже впитана с молоком матери? Точнее было бы, кажется, спросить иное: кому на самом деле полезна наука этика?

Приведу аналогию. Если в аптеке продается лекарство, то к нему прилагается инструкция к применению и противопоказания. Для одних людей оно будет спасением, а для других - ядом. Впрочем, и этические системы различны, поэтому вряд ли удастся найти решение для этики вообще. Например, этика эпикурейства излечивает характер стоика от ригоризма, а этика стоицизма собирает для борьбы разрозненные силы изнеженного эпикурейца. Абсолютная этика, однако, пригодна для всех, поскольку непротиворечиво содержит в себе всякую конкретную обусловленность. Поэтому чем более универсальна этическая система, тем ближе находится она к абсолютной этике. Эта универсальность не означает, разумеется, однородность квазифактов, но, наоборот, предполагает их гибкость.

Чем более искажено у человека моральное чувство, тем большую роль способно сыграть усвоение им рассудочной этической установки. Сложность ситуаций в жизни, которые предстают взору теоретика этическими парадоксами, делает науку этики не лишней для познавания человеком с сильно развитым моральным чувством. С другой стороны, никогда не следует спешить реализовывать на собственной шкуре те этические системы, которые, возможно, ошибочны (например, в силу противоречия моральному чувству). Здесь девиз тот же, что у медицины: «Не навреди!». Таким образом, оправдывая этическую науку, мы не должны забывать и о высокой ответственности, лежащей на ней.

Ранее мы уже ставили проблему двойственности этики. Сформулируем ее в виде вопроса: «Возможно ли реализовать этику разрешенными внутри нее средствами?». Я думаю, в отношении абсолютной этики ответ утвердителен. Что же касается частных этических систем, то ответ спорный, и их адепты неизбежно будут впадать в неразрешимые коллизии (если честны) - потому-то так часто встречаются внутри тайных сект еще более тайные круги. Реализовать этику означает практически исполнить ее рекомендации, и притом на протяжении долгого времени (вплоть до смерти).

Если бы мы объявили конечной целью всякой этики утоление жажды ее земного воплощения, то вряд ли такая этика имела бы истинный успех. Да, ранее мы указали на практику как на гносеологический признак истинности этики, а затем даже предположили рассматривать ее в качестве кандидата на закон достаточного основания. Но там эта практика была лишь возможной, находясь в потенции, т.е. в принципе допустима ситуация, когда ядро этики полагает нейтральной собственную реализованность (не путать с реализуемостью!) - нечто вроде кантовского эстетического «незаинтересованного» созерцания. История этических систем показывает нам, что каждая исподволь старалась распространиться (хотя бы и узком кругу «избранных»). Например, «проповедовать евангелие» есть одна из главных заповедей христианина, и дело не только в заботе о душах сотоварищей (притча Христа о слуге, сделавшем несколько талантов серебра из одного). Абсолютная же этика, я думаю, в данном отношении абсолютна пассивна и недвижна.

Итак, как будто, мы положительно решили вопрос о том, этично ли существовать науке этика. Теперь пришел черед глубинной проблемы - МОРАЛЬНО ЛИ БЫТЬ МОРАЛЬНЫМ?

Вначале несколько, возможно, запоздалых дефиниций. Поступок морален тогда и только тогда, когда он правилен (истинен в рамках абсолютной этики). Поступок условно морален, если он истинен в рамках некоторой этической системы. Моральных чувств не существует вовсе, ибо лишь в потенции совершения морального поступка чувство приобретает акциденцию моральности. Человек морален, если здесь и сейчас способен совершить моральный поступок. Таким образом, можно переформулировать вопрос: правильно ли совершать правильные поступки? Я приведу для ясности еще две близкие, но не эквивалентные формулировки - а) во благо ли творить добро?; б) почему я должен соблюдать моральные нормы?

Последняя формулировка и более груба, и более психологически заострена. Тем не менее, гораздо легче разобраться именно с ней. Во-первых, сразу устраним путаницу между «моральной нормой»=этическим фактом и «правильным поступком». Этикет весьма слеп, будучи задан гением рода; он работает лишь «в большинстве случаев», поэтому и преимущественно верно, что «правильно поступать равносильно следованию предписаниям этикета». Нужно, однако, иметь в виду, что есть масса ситуаций, когда следование этикету по сути аморально (по ситуативным или субъективным причинам), а также есть ситуации, когда наше моральное чувство приказывает нам сделать нечто сверх этикета и иногда даже намеренно нарушить его. Во-вторых, нет человека, который не желал бы себе блага. Против этого я вижу только два контрпримера. Первый аллегорически обыгран в «Десяти негритятах» - фигура судьи, творящего правосудие над самим собой (по крайней мере концовка фильма была ослепительно гениальна). Но, я спрошу, если бы судье указали иной способ избавления от вины, разве он не предпочел бы воспользоваться им? В конце концов судья почитал за благо для себя тихую смерть с осознанием искупления жизни в аду угрызений совести. Второй казус - самоубийство наркомана или маразматика ради прекращения мук близких. На это мое возражение будет по существу таким же. Итак, если мы хотим себе добра, то нам следует совершать правильные поступки, т.е. по преимуществу следовать нормам этикета. Необходимо также уяснить себе, что редко кто настолько умен, что видит истинно правильно решение. Как часто в самонадеянности молодости мы пренебрегаем тем, что понадобится впоследствии, роскошествуем, чтобы затем по прошествии лет горько раскаяться в содеянном! А ведь устами родителей часто говорил гений рода…

Вернемся к формулировке а). Она допускает два прочтения: первое близко по смыслу к б) - «во благо ли мне творить собственными руками добро другим?», а второе ближе к исходному вопросу - «ведет ли вся совокупность конкретного добра к вселенскому благу?». Я хочу сразу снять неопределенность и субъективность «добра». Известно, что «сатана предстает в облике ангела Света», и также злой по внешности поступок есть добро в горькой оболочке. Важно подчеркнуть, что человек не может никогда с уверенностью сказать, поступил ли он хорошо или плохо, чтобы ему ни говорило на этот счет моральное чувство. Например, кажется, что убийство человека - это плохо. Но, кажется, убийство Гитлера в колыбели - хорошо, ибо предотвратит гибель миллионов (куча фантастических рассказов о путешествиях во времени на этот счет). Однако, кажется, что гибель миллионов - благо, ибо показала ценность жизни человека любой расы миллиардам людей и, возможно, предотвратила Третью мировую войну с атомными бомбами… Но, предположим, что мы совершаем моральный «добрый» поступок в соответствии с абсолютной этикой (хотя бы и не знали об этом). Хотя вселенское благо, вероятно, есть умная сумма добрых и злых дел, но более к нему приближают первые, чем вторые. Поскольку людям свойственно ошибаться, то вторых значительно больше, и тем ценнее истинно добрый поступок. С другой стороны, вероятно, если бы все поступки в отдельности были моральными, то абсолютное благо было бы недостижимо. Впрочем, мы еще не определили сверхпонятие «благо»… в рамках абсолютной этики. Итак, в очень большой вероятной степени мы разрешили проблему, указанную во втором прочтении. Что касается первого прочтения, то оно сводится ко второму, если предположить, что вселенское благо включает в себя мое благо, а эгоизм есть альтруизм, достигнутый окольным путем (и наоборот). Об эквивалентности эгоизма и альтруизма мы поговорим позднее.

  • Мораль есть порождение цивилизации?

  • Что находится по ту сторону добра и зла?



Идея и написание: фрагментарно

ноябрь 2004 - декабрь 2004,

январь 2005-март 2005


Matigor

1 На данном сайте его автор, русский геодезист, увлеченный индуизмом, выводит очень сходные вещи, в конце концов постулируя математически: «Бог = человек - эго». Многие укоряют западное технократическое общество в консьюмеризме, т.е. рынок потребления товаров и услуг ориентирован на удовлетворение животных инстинктов человека, тем самым пестуя и поощряя все низменное и уничижая возвышенное. До этого, долго занимаясь «Еврейским вопросом», я узнал из текстов раввнинов-каббалистов, что «человек не должен ничего желать для себя и должен приближаться к Богу, лишь отдавая», и это положение есть сердцевина этики каббалы и иудаизма в целом. Этим людям кажется естественным вывод, что следовать эгоистическим побуждениям - это плохо, а «святые» праведники - это то, кто забыл о собственных нуждах. Данное рассуждение построено на принципах антитезы, противопоставляя мотивации «святого» и народа, противопоставляя, иначе говоря, трансцендентальное и имманентное. Рассмотренная точка зрения сейчас очень популярна.


скачать файл | источник
просмотреть