neosee.ru

23.05.17
[1]
переходы:30

скачать файл
В частности, большая часть депутатов ВС РФ

ШВЕДСКАЯ МОДЕЛЬ ОБЩЕСТВЕННОГО РАЗВИТИЯ: ДИХОТОМИЯ РЫНОК-ПОЛИТИКА

©2005г. И. Гришин

Поскольку нет общепринятого толкования термина "шведская модель", стоит вначале хотя бы тезисно представить авторскую интерпрета­цию. Далее, по ходу изложения, она будет допол­няться прямыми или имплицитными оценками и характеристиками. Здесь же укажем лишь, что в данной работе шведская модель (ШМ) трактуется предельно широко - как модель макросоциаль-ной, или социетальной, инженерии, как базирую­щаяся на демократии модель социализма, точнее -продвижения к социализму, в широком (запад­ном), а не в зауженном (советском) его понима­нии. Какие-либо дефиниции социализма в указан­ных двух его трактовках едва ли могут быть ис­черпывающими, тем более - общеприемлемыми. Однако, сколь бы ни были глубоки расхождения в определении этого понятия, его явная отлич-ность от "капитализма" по таким формационным дихотомиям/кливажам, как государственная/"об-щенародная" или частная собственность и госу­дарственный план или рынок признается практи­чески всеми. Поэтому из своеобразия ШМ, фик­сируемого прежде всего по этим двум критериям, из ее наибольшей отдаленности на Западе от "свободного капитализма", ее некой формацион-ной промежуточности (но не срединности) ло­гично следует правомерность посылки если не о тождестве, то о максимальной близости понятий "шведская модель" и "шведский социализм".

В последние десятилетия едва ли какая иная стратегически важная социально-экономическая проблема столь актуальна и дискуссионна в за­падном обществе, как соотношение рынка и госу­дарственного, вообще внерыночного, вмеша­тельства. Еще более злободневна и спорна она для постсоциалистических стран, для которых речь идет в конечном счете о выборе парадигмы общественного развития. Особенно это касается России с ее устоявшимися традициями суперэта­тизма, упования масс на вездесущее государство в сочетании с репрессированным гражданским об­ществом. Ясно, что без преодоления такого на­следия немыслимы ни устойчивая демократия, ни продвижение к благосостоянию. Очевидна, впро­чем, и опасность болезненной социальной ломки

ГРИШИН Игорь Владимирович, кандидат экономических наук, научный редактор "МЭ и МО", старший научный со­трудник ИМЭМО РАН.

при форсированном отходе от государственного вмешательства, особенно после длительного пе­риода глубокого экономического упадка и резко­го снижения уровня жизни.

На ШМ, сочетающую высокую степень эта­тизма с демократией и благосостоянием, нередко указывают как на некий исторический эталон пропорции между рынком и государственным вмешательством, наиболее удачно соединивший в себе плюсы того и другого. Попытку выступить под флагом ШМ, в частности под лозунгом "капи­тализм в производстве, социализм в распределе­нии", предпринимал не один отечественный поли­тический деятель, стремившийся обозначить этим символом свое видение российских перспек­тив . С другой стороны, ряд наших известных экономистов либерального толка именно пример Швеции используют для доказательства порочно­сти тезиса "большого государства"2.

Анализ указанной в заголовке темы представ­ляется интересным и актуальным не только (да, пожалуй, и не столько) под страновым, но и (сколько) под проблемным углом зрения, так что выбранный подход можно назвать проблемно-страновым. Исследование же данной проблемы на примере Швеции, на наш взгляд, вполне зако­номерно: ограничение роли рынка - едва ли не важнейшая характеристика ШМ, и Швеция про­двинулась в этом направлении заметно дальше других развитых стран.

Какова идейно-теоретическая основа этого сдвига? В чем он нашел свое предельное выраже­ние? С чем сопряжен? Какова сила нынешней контртенденции? Вот основные вопросы, кото­рые рассматривает автор, исходя преимуществен­но из разбора социально-экономической пробле­матики.

В частности, большая часть депутатов ВС РФ (в 1992-1993 гг.) во главе с Р. Хасбулатовым, Г. Селезнев, а также Ю. Луж­ков (см., например, его предисловие к книге "Создавая со­циальную демократию. Сто лет Социал-демократической рабочей партии Швеции". М, 2001 и интервью "Москов­скому комсомольцу" 06.04.2005).

См., например: Гайдар Е. О пределах государственной на­грузки на экономику // Открытая политика. 1998. № 1. С. 6; Улюкаев А. Размышления о кризисе и закономерностях выхода из социализма // Открытая политика. 1998. № 9-10. С. 17, 20.

О ЗНАЧЕНИИ ТЕРМИНА "ПОЛИТИКА"

Полярность оценок ШМ обусловлена принци­пиальным расхождением ее интерпретаторов в вопросе о пропорциях рынка и государственного вмешательства, обеспечивающих оптимальное общественное развитие. В данном случае речь не идет о регулировании государством социально-экономических процессов (обозначаемом по-анг­лийски policy) - оно может быть и прорыночным. В исследуемой дихотомии под "государственным вмешательством", противопоставляемым рынку, понимается явление, описываемое английским politics. Его можно определить как "преобразую­щую и рационализирующую - реформаторскую -волю государственной власти" (курсив мой. -И.Г.)- Подобное толкование рассматриваемого понятия обнаруживается у И. Карлссона, бывше­го лидера Социал-демократической рабочей пар­тии Швеции (СДРПШ) и премьер-министра стра­ны, и у А.-М. Линдгрен, видного теоретика пар­тии: политика это вопрос воли: воли к переменам, воли к осуществлению мечты и идеа­лов . Следовательно, в данном контексте "поли­тику" можно расшифровывать как "политичес­кую волю", как "политическую борьбу" или "по­литическое давление". В паре рынок-политика последняя синонимична внерыночному воздейст­вию на социально-экономические процессы, на­целенному на сжатие рыночного пространства; синонимична прежде всего деятельности государ­ства, не конформной рыночной парадигме разви­тия, выходящей за нее.

Однако субъектами указанной политики в Шве­ции являлись и некоторые институты гражданского общества. Это. в первую очередь, ведущие проф-центры и общенациональные ассоциации предпри­нимателей, а также другие высокоорганизованные представительства по интересам - объединения фермеров, потребителей, квартиросъемщиков и т.п. Следовательно, речь идет об общественно-госу­дарственном вмешательстве . Шведская система репрезентации социальных интересов - одна из самых давних, развитых и централизованных на Западе, и это во многом обусловило особо важ­ную роль политического торга (политического рынка) в общественном развитии страны. Кон­сенсус между всеми названными субъектами обеспечивался через институализированную сис­тему квазиполитических договоренностей по ак­туальным социально-экономическим вопросам

См.: Левин И. Италия и "третий путь" / Социал-демокра­тия Запада перед вызовами современности. М., ИМЭМО, 2001. С 54-55.

См.: Карлссон И., Линдгрен А.-М. Что такое социал-демо­кратия. Стокгольм, 2001. С. 53-54 (http://www.socialdemokra-tema.se/sapobj.nsf/0/C9F5EAE4D9661E2EC1256E3200503366/ Sfile/WhatisSocial Democracy-ru.pdf).

' См.: Певзнер Я. Введение в политическую экономию соци­ал-демократизма. М., ИМЭМО, 2000. С. 55.

(цены, заработная плата, налоги, субсидии и др.). Понятно, что "переговорная сила" акторов и их коалиций прямо зависела от политических ресур­сов, которыми они располагали, от поддержки стоявших за ними социальных групп (см. также раздел о теории властных ресурсов). Наибольшее давление исходило от СДРПШ и тесно связанного с ней мощного профобъединения "синих ворот­ничков" - Центрального объединения профсою­зов Швеции (ЦОПШ).

Сдвиг к данной экономико-политической мо­дели, наблюдавшийся в 60-е годы во всей Север­ной Европе (например, известная "политика до­ходов" в Финляндии), в Швеции оказался особен­но существенным, В других западных странах (исключая Австрию) в 70-е годы лишь спорадиче­ски отмечались элементы этого феномена, вы­званные к жизни экстраординарными политичес­кими или/и экономическими обстоятельствами (пакты Монклоа в Испании, "Программа ЭУР" в Италии, "социальный контракт" в Англии, "кон-цертированная акция" в ФРГ).

Хотя в работах отечественных скандинавистов рассматриваются те или иные аспекты ШМ, ее концептуально-теоретические основы у нас по-прежнему недостаточно известны. Избранный в настоящей работе аспект рассмотрения ШМ представляется наиболее важным для ее понима­ния. Он отражает ее основное содержание - иде­ологию, теорию и практический инструментарий демократического социализма. Последний за­ключается в функциональной социализации соб­ственности через огосударствление и последую­щее распределение растущей части национально­го дохода. А такого рода распределению, а точнее - перераспределению, не может не сопут­ствовать политика сжатия рыночного простран­ства, замены рынка в распределительных отно­шениях общественными фондами потребления. Именно установка на подобную трансформацию -движение "все дальше от рынка", "от смешанной экономики к экономике согласований' - ключе­вой момент социально-преобразовательной фи­лософии и деятельности шведской социал-демо­кратии примерно до 90-х годов.

Сегодня, когда все более очевиден историчес­ки преходящий характер ШМ как системного фе­номена, когда все активнее проводится ревизия ее наследия, важно проанализировать модель как раз с точки зрения ее концептуально-теоретичес­кой первоосновы, сердцевина которой - пробле­ма дихотомии рынок-политика. Ее исследование позволяет оценить условия, пределы и последст­вия масштабного процесса замещения рынка об­щественно-государственным вмешательством, а

См.: Нильсен К., Педерсен О. К. (Дания). От смешанной экономики к экономике согласований - страны Скандина­вии//Вопросы экономики. 1991.№ 12.

по сути дела государственным перераспределени­ем, или, как его часто именуют шведские социал-демократы, "плановым хозяйством".

ШВЕДСКАЯ МОДЕЛЬ: СУТЬ, ТЕХНОЛОГИЯ РЕАЛИЗАЦИИ

В основе общественных отношений в Швеции и других западных странах лежат одни и те же принципы: частная собственность, рынок и демо­кратия. ШМ не может быть противопоставлена в той же мере, скажем, американской, как послед­ней - советская (государственно-собственничес­кая, безрыночная, тоталитарная), И до середины XX в. страна не выбивалась из общей колеи соци­ального развития Запада. Последующее отклоне­ние от нее Швеции выразилось в инициированном социал-демократами крупномасштабном, идео­логически мотивированном процессе функцио­нальной социализации частной собственности и частичного замещения ("потеснения") рынка по­литикой. Такой вектор перемен побудил часть западных обществоведов к оценке ШМ как "розо­вой" - "красной" для них была советская. Руковод­ствуясь указанной стратегией преобразований, СДРПШ и ЦОПШ стремились в конечном счете трансформировать социально-экономическую си­стему, ставя главной целью стирание социального неравенства. Все это означало существенное уси­ление перераспределительной и социально-зако­нотворческой деятельности государства. Данная тенденция имела место и в других западных -прежде всего соседних - странах, в ее основе лежа­ли объективные предпосылки, но именно в Швеции она получила всемерное развитие благодаря в пер­вую очередь мощи социал-демократов.

Усиливая позиции государства, они исходили из принципов коллективизма и общественной со­лидарности. Эти принципы предусматривали осо­бый приоритет централистских методов в управ­лении социально-экономическими процессами. Природа индустриального общества благоприят­ствовала утверждению этих методов. Его основ­ную часть составляли "синие воротнички", в структуре интересов которых преобладали эле­ментарные и стандартизированные/унифициро­ванные запросы, удовлетворение которых счита­лось и было возможным как раз в рамках центра­лизованной макросистемы.

Политика социального выравнивания прово­дилась под девизом "чтобы не было бедных" (в отличие от советского "чтобы не было бога­тых"). Отсюда при наличии политической демо­кратии вытекала преимущественно экономичес­кая интерпретация лозунга свободы - как ослаб­ления зависимости наемных работников и их семей от рыночных факторов жизнеобеспечения.

7 См.: МЭ и МО. 1991. № 4. С. 23-26.

Для этого была создана своего рода социализаци-онная надстройка - государственно-монопольная сфера социального страхования и социальных ус­луг, общедоступная и финансируемая из бюдже­та. В своей материальной основе она имела (и имеет) большие государственные доходы, глав­ный источник которых - высокие налоги.

Об особой динамичности и продвинутости Швеции в социализации экономики, и прежде все­го распределения, свидетельствуют ее высокие или, чаще, наивысшие среди стран ОЭСР относи­тельные показатели присвоения и редистрибуции государством ВВП (см. таблицу), а также занято­сти в госсекторе социальных услуг (в середине 90-х годов 32% против 14% в США), Неизбежным следствием рекордной для Запада этатизации со­циально-экономической сферы Швеции стал го­раздо более обширный, чем в других развитых странах, аппарат госуправления. Удельный вес его работников в общей занятости в 1.7 раза вы­ше, чем в среднем по ОЭСР, и более чем в два ра­за - по сравнению с США8. В целом как работо­датель государство в Швеции, несмотря на его весьма скромные позиции в материальном произ­водстве как собственника, также оказалось силь­нее, чем в других развитых странах.

ШМ, по словам одного из главных ее архитек­торов, экономического эксперта ЦОПШ Р. Мейд-нера, - это прежде всего модель создания обще­ства благосостояния, главные цели которой - ра­венство и полная занятость, а сущностные компоненты - универсальная (всеобщая) система социального обеспечения, большой государст­венный сектор социальных услуг, политика соли­дарности в области заработной платы и активная политика занятости9.

Названные установки в силу их социетального и перспективного характера могли реализоваться только в рамках всего общества, только при нали­чии соответствующих институтов и инструментов макромасштабного, в первую очередь государст­венного воздействия. Таковыми, помимо назван­ных, стали социально-ориентированная бюджет­ная политика, социальное и трудовое законодатель­ство, а также централизованное (на макроуровне) с 1957 г. коллективно-договорное регулирование оп­латы труда в промышленности - основной сфере применения рабочей силы в 50-60-е годы,

Помимо отмеченного характера массовых по­требностей, присущего индустриальному общест­ву, становлению рассматриваемой регулятивной макросистемы благоприятствовала националь­ная специфика - фактор малой страны, этничес­кая и конфессиональная однородность населения, мощь и относительная целостность профсоюзно­го движения, его тесное взаимодействие с

8 Рассчитано по: Вопросы экономики. 2002. № П. С. 100.

9 См.: Общество и экономика. 1997. № 1-2. С. 30.

СДРПШ, традиции социального консенсуса, об-щинности и государственничества. Все это предо­пределяло возможность и, в известной степени, неизбежность коллективистско-универсалистской парадигмы решения социально-экономических проблем в соответствии с установками прави­тельственной (фактически - правящей) партии.

Технология и механизмы осуществления соци­альных преобразований были окончательно раз­работаны в 50-60-е годы. Исходя из того, что не­пременным условием социального выравнивания является устойчивый экономический рост (как материальная основа подъема общего благосо­стояния и политики перераспределения), а глав­ной предпосылкой поддержания этого роста -сдерживание инфляции, ЦОПШ предложило мо­дифицированную версию кейнсианской схемы макроэкономического регулирования, призван­ную одновременно обеспечить относительную стабильность цен и полную занятость . Последняя в свою очередь рассматривалась и как самоцель, и как средство социального выравнивания: сокраще­ние безработицы вело к снижению бедности.

Методологической основой указанной версии была избрана модель Рена (по фамилии ее веду­щего разработчика, эксперта ЦОПШ). Она пре­дусматривала занижение с помощью общих мер фискальной и кредитно-денежной политики со­вокупного платежеспособного спроса до уровня, не провоцирующего инфляцию, но не обеспечи­вающего полную занятость. Недостающий для ее достижения спрос выборочно восполнялся адрес­ными мерами государственного регулирования. Они охватывали те производства, территории или категории рабочей силы, которые испытыва­ли недостаток спроса на нее, и включали стиму­лирование инвестиционной активности частного сектора.

Одним из слагаемых этой общей схемы стала установка на снижение нормы самофинансирова­ния предприятий при одновременном росте зна­чения различных государственных и квазигосу­дарственных (пенсионных и т.п.) фондов как кре­диторов. Это был важный элемент стратегии социализации капитала ("фондовый социализм"). Следование этой установке явилось одной из главных, если не главной, причин того, что с сере­дины 60-х по начало 80-х годов обеспеченность предприятий собственным капиталом упала с 48 до28%и.

Для выравнивания распределения жизненных благ были значительно расширены и практичес­ки монополизированы государством сферы здра-

10Это уникальный случай в рабочем движении Запада: ини­циатор и разработчик программы преобразований - проф­союзы, а не "братская" им партия.

См.: Волков А. Швеция: социально-экономическая мо­дель. Справочник. М., 1991. С. 37.

воохранения, образования, социального обеспече­ния и страхования, услуги которых стали всеобщи­ми и фактически бесплатными. Соответственно, госбюджет и его роль в общественном воспроиз­водстве резко увеличились.

Задачу социального выравнивания решала и политика солидарности в области заработной платы. Она предусматривала уменьшение диф­ференциации ставок зарплаты через их преиму­щественное повышение для низкооплачиваемых работников. Данная политика неуклонно (до 1983 г.) проводилась в сфере взаимодействия ЦОПШ и головной организации бизнеса - Шведского сою­за работодателей (ШСР). Хотя формально госу­дарство большей частью не вмешивалось прямо в процесс формирования заработной платы, он -непосредственно в основных отраслях промыш­ленности и косвенно (в силу их ведущей роли в нем) в других сегментах рынка труда - был по­ставлен под централизованный, неокорпорати-вистский контроль.

При проведении политики солидарности ЦОПШ исходило из принятого также ШСР прин­ципа ''равная плата за равный труд", означавшего зависимость зарплаты и ее увеличения не от рен­табельности предприятия, а от характера и качест­ва труда. Несмотря на различия в их эффективнос­ти, фирмы вынуждены были одинаково повышать заработную плату. Это заставляло низкорента­бельные предприятия либо рационализироваться и обеспечивать требуемый уровень зарплаты, ли­бо закрываться.

Второй путь вел к увольнениям и росту безра­ботицы. Решение возникающих проблем достига­лось с помощью мер селективного госрегулиро­вания из арсенала активной политики занятости (подготовка и переподготовка кадров, поощре­ние их территориальной и профессиональной мо­бильности, расширение и совершенствование де­ятельности служб найма, прогнозирование изме­нений в спросе на рабочую силу, общественные работы, субсидирование специальных рабочих мест для инвалидов и др.) и/или поощрения кон­кретных инвестиций, нацеленных в первую оче­редь на поддержание занятости.

Активный характер шведской политики заня­тости выражался в явном преобладании именно этих средств преодоления безработицы и ее по­следствий над пассивной помощью безработным (пособия), доминирующей в большинстве других западных стран. Если политика солидарности вы­тесняла рабочую силу из нерентабельных произ­водств, то политика занятости была призвана пе­ремещать ее в прогрессирующие отрасли, как правило, с высоким уровнем оплаты труда. То есть оба эти звена механизма социального вырав­нивания были функционально состыкованы; ин­тересы профсоюзов соответствовали объектив-

МИРОЯАЯ

ной общественной потребности в структурной ра­ционализации и технологической модернизации экономики.

С другой стороны, активная политика занятос­ти вкупе с универсальной социальной политикой служила средством социализации рисков и издер­жек структурной рационализации. Их бремя долж­но было нести все общество, а не только ее жерт­вы. Институциализация общей социальной ответ­ственности также порождала необходимость значительного увеличения государственных рас­ходов и, следовательно, налогообложения.

Среди всех западных национальных вариантов социальной политики шведский, как уже говори­лось, отличается наибольшей универсальностью и этатизированностью социального обеспечения и страхования. Он наиболее отвечает понятию "государство всеобщего благосостояния" с его внерыночным характером предоставления соци­альных услуг, когда право на социальную защиту не обусловлено соответствующими взносами тру­дящегося, а возникает непосредственно из граж­данства. Социальные расходы шведского госу­дарства превышают половину ВВП - против ме­нее его трети в среднем для Западной Европы и четверти для всех развитых стран.

Последствия столь масштабного огосударств­ления социально-экономической сферы много­значны и многоплановы. Остановимся здесь на эффективности политики социального выравни­вания, составляющей важнейшую идеологичес­кую посылку появления ШМ.

Применительно к Швеции и другим развитым странам проведены расчеты, говорящие об опре­деленной эффективности данной политики как комбинации фискальных мер и трансфертных выплат. Возьмем подсчеты Д. Брэдли и его кол­лег, использовавших коэффициент Джини, за шесть выборочных лет - с 1967 по 1995 гг. У шве­дов в возрастной группе 25-59 лет (где нет гори­зонтального - между поколениями - перераспре­деления) неравенство первичных (до уплаты на­логов и получения трансфертов) доходов в результате фискальной и трансфертной полити­ки снижается на 38% - с 0.327 до 0.202. Для амери­канцев аналогичный, сходным образом рассчи­танный показатель равен всего лишь 18% - с 0.398 до 0.328. В 1995 г. Швеция продемонстриро­вала рекордную для Запада величину указанного выравнивания доходов - 47% (ее минимум в 6% отмечен в 1982 г. в Швейцарии) .

12

Но данный факт вряд ли следует считать одно­значно или даже в основном позитивным. Тот год был отмечен максимально высокой за все после­военное время безработицей и, соответственно, связанными с ней громадными страховыми вы-

См.: World Politics. January 2003. P. 209-211, 225.

платами, а сам ее взлет в 90-е годы, как и общий глубокий экономический спад, стали следствием неспособности ШМ стабилизировать развитие экономики. Словом, модели приходилось прово­дить коррекцию негативных социальных послед­ствий собственных же дефектов, в частности сла­бой сопротивляемости инфляции.

Возвращаясь к оценке эффекта редистрибу-тивных мер государства, отметим, что слишком многое в этой сфере статистического анализа за­висит от его методики и что тут возможны иные, чем у Д. Брэдли, подходы.

Так, российские исследователи В. Бирюков и Е. Кузнецова подтверждают своим анализом ли­дерство Швеции среди западных стран в активиза­ции перераспределительной функции государст­ва. В то же время они, проведя соответствующие подсчеты по 17 странам ОЭСР, отклоняют пред­положение, что наибольшие объемы перераспре­деления ВВП ведут к существенно большему сглаживанию различий в доходах населения и со­циальному равенству. В качестве аргумента они приводят, в частности, следующий: доля транс­фертов нижнему, беднейшему квинтилю населе­ния в Швеции почти в два раза меньше, чем в США (соответственно 15 и 29%), а верхние квин­тили получают почти одинаково (17 и 15%) .

Действительно, социальная результативность перераспределения доходов определяется его от­носительными масштабами. Сопоставляя дина­мики доли трансфертов в ВВП и соотношения до­лей высшего и низшего децилей в совокупных до­ходах домохозяйств за 1970-1997 гг. в 15 странах ОЭСР, в целом можно сделать вывод об отсутст­вии обратной пропорциональности между нара­щиванием первой величины и сокращением вто­рой. Иными словами, увеличение доли трансфер­тов отнюдь не влечет адекватного снижения соотношения между долями названных децилей в совокупных доходах. Так, при росте доли транс­фертов в ВВП в 2.0-2.9 раза Швеция, Япония, Ис­пания, Италия и Канада показывают уменьшение соотношения между долями высшего и низшего децилей в 1.6-1.4 раза. В то же время Англия, Ав­стралия, США, ФРГ и Франция имеют первую ве­личину в пределах 1.7-1.4 раза и вторую - 1.4 . Явно большее увеличение доли трансфертов в первой пятерке стран отнюдь не вело к явно боль­шему, чем во второй, выравниванию в доходах. То есть усиление перераспределительной актив­ности государства за определенным пределом те­ряет социальную эффективность.

Но не надо забывать, что в стране с обширным государственно-коммунальным сектором соци­альных услуг политика социального выравнива­ния реализуется не только, а может быть, и не

13См.: МЭ и МО. 2002. № 3. С. 17.

Рассчитано по: МЭ и МО. 1999. № 8. С. 113-114, 122.

Социально-экономическая роль государства в Швеции, %




Швеция

Западная Европа

Все развитые страны

1970г.

1997 г.

1970 г.

1997 г.

1970 г,

1997г.

Госрасходы1, доля в ВВП

36.8

67.6

32.0

47.3

29.3

39.3

в том числе социальные

22.2

51.6

19.7

31.1

16.3

25.1

из них на образование и здравоохранение

12.3

25.9

9.0

13.1

7.1

10.1

трансферты населению2

9.9

25.7

10.8

17.9

9.1

14.9

Социальные ассигнования, доля в госрасходах

60.3

76.3

61.6

65.9

55.7

63.7

Ассигнования, доля в социальных расходах государства







на образование и здравоохранение

55.3

50.2

45.5

42.0

43.8

40.2

все пособия

11.9

10.6

12.7

14.1

15.3

16.3

в том числе пособия по бедности

6.8

5.4

8.6

8.5

10.2

8.7

Заработная плата, доля в денежных доходах населения

57.4

43.1

49.4

43.5

55.3

48.7

Государственные трансферты населению,

10.3

24.7

11.6

17.9

10.9

15.5

доля в денежных доходах населения







Разрыв в доходах высшего и низшего децилей, число раз

7.8

5.4

12.5

7.9

14.6

10.0

1 Включены расходы не только консолидированного бюджета, но и государственных социальных фондов. 1 Государственные пенсии и пособия. Рассчитано по данным Б. Болотина (МЭ и МО. 1999. №8. С. 116-123), приведенным в долл., в ценах и по ППС 1995 г., исклю­чая величины разрыва в доходах, с учетом поправки им на С. 117 в графе Швеция цифр 1975 (год) на 1970 и 120 (ВВП) на 106.

столько через денежные трансферты, сколько через оказание населению названных бесплат­ных (до известного, достаточно высокого преде­ла) услуг. При очевидной разнице в абсолютных величинах налогов, уплачиваемых богатыми и (относительно) бедными, и те и другие получают одинаковое обслуживание.

Стремительное возрастание роли государст­венного вмешательства (политики) в развитии страны определило в эпоху ШМ резкое измене­ние соотношения между финансируемой госбюд­жетом и обеспечиваемой доходами через рынок частями населения. В первую входят работники госсектора, исключая коммунальные службы и муниципальные корпорации, и лица, живущие в основном за счет социальных трансфертов. Во вторую - занятые в частном секторе и коммерци­ализированных местных учреждениях. В 1960 г. указанное соотношение равнялось 28 :72, в 1990 г. - 60 : 40. Условно говоря, значение рынка относительно госбюджета (разрастание которого есть результат прежде всего противополагаемой здесь рынку политики) в жизнеобеспечении се­мей упало за три десятилетия в четыре раза. К 1995 г. данный показатель достиг 65 : 35 - наи­высшей величины для развитых стран (за пред­шествующие годы сравнительных данных у авто­ра нет).

Благосостояние практически всех шведов в той или иной степени зависит от государства, да­же без учета его роли как самого крупного на За­паде работодателя. Швеция резко выделяется вы-

15См.: Линдбек А. Шведский эксперимент. М., 1998. С. 7.

сокой долей государственных трансфертов насе­лению в его совокупных денежных доходах - 25% против средней по западным странам величины 15-16%. Столь же показателен и разрыв в огосу­дарствлении распределения социальных услуг. По удельному весу ассигнований государства на образование и здравоохранение в ВВП Швеция превосходит западноевропейские страны в целом в два, а все развитые - в 2.5 раза (см. таблицу). Все это также указывает на коллективистско-универ-салистскую природу ШМ.

В целом, несмотря на сохранение традицион­ных основ общественной жизни - частной собст­венности и рынка, степень регулируемости и на-правляемости развития шведского общества в со­ответствии с коллективистско-универсалистской философией социал-демократии оказалась в зре­лую пору ШМ (70-е-начало 80-х годов) значи­тельно выше, чем в других западных странах.

В данной работе понятие страновой модели общественного развития трактуется как обозна­чение взаимосвязанного единства характерных для той или иной страны или группы стран инсти­туциональных, правовых и, главное, экономико-политических (относящихся к экономической и социальной политике, к ее целевым установкам и к поддерживающим и реализующим их социаль­но-политическим силам) особенностей нацио­нального механизма взаимодействия социально-экономических субъектов . Конструирование национальных моделей, выявление "модельнос-

16См.: Западноевропейские модели социально-экономичес­кого развития. М., ИМЭМО, 1999. С. 3^t.

ти" той или иной страны целесообразно как инст­румент международных сопоставлений, типоло-гизации страновых путей развития. В этом смыс­ле не может быть плодотворным допущение: сколько стран - столько моделей. Так, примени­тельно к Северной Европе можно и нужно гово­рить о скандинавской, или шведской - как наибо­лее завершенной, модели.

Более того, в нашу эпоху глубоких потрясений и быстрых качественных сдвигов также неправо­мерно расценивать понятие "модель" как истори­чески устойчивую характеристику. Канули в Лету советская и югославская (базировавшаяся на соб­ственности коллективов предприятий) социалис­тические модели. Под китайской моделью подра­зумевается ныне совсем иное, чем в 50-70-е годы. Почти забыта японская модель с присущими ей в третьей четверти XX в. форсированным экономи­ческим ростом, высокой инвестиционной квотой, пожизненной системой найма и другими моделеоб-разующими признаками. ШМ еще "на слуху", хотя былых восторженных оценок ее уже нет.

Что же в ней отличительного, моделеобразу-ющего? Чем она по большому счету выделяется среди других?

По мнению Ю. Лужкова, в риторике которого "шведский социализм'Т'шведская модель" слу­жит неким символрм левоцентристской ориента­ции, в период до распада СССР основное соревно­вание в мире шло не между капитализмом и соци­ализмом, а между двумя моделями последнего -советской и шведской . Вряд ли можно согла­ситься с подобным суждением, но само равнопос-тавление указанных моделей верно акцентирует историческое значение шведского опыта социаль­ных преобразований. ШМ - это модель социал-ре­формистской реализации идеи социального вы­равнивания, демократизации социальных (прежде всего распределительных) отношений, это тео­рия и практика их демократической модифика­ции ("функциональной социализации"). Большие, по международным меркам, социальные дости­жения Швеции - неоспоримое свидетельство ис­торического успеха ее социал-демократии в ре­шении первоочередной социальной задачи, како­вой являлась ликвидация бедности.

I

Вместе с тем ШМ - это модель постепенного замещения рынка политикой. Модификация ры­ночных отношений стала все больше ограничи­вать сферу их действия. И в этом плане ШМ, как мы попытаемся показать далее, сделала невоз­можным поддержание необходимой экономичес­кой эффективности.

См.: Создавая социальную демократию. С. 7.

ПОЛИТИКА VERSUS РЫНОК

О своеобразии ШМ говорят не только приве­денные цифры и факты, но и концептуально-тео­ретические основы стратегии социал-демокра­тии, особенно в аспекте соотношения рыночного и политического факторов. СДРПШ и ЦОПШ сполна отдали дань антикапиталистической и ан­тирыночной риторике. И разрыв между нею и те­орией отнюдь не был огромным. Анализируя до­кументы партии, высказывания ряда ее лидеров и идеологов, порой трудно избавиться от мысли, что рынок и частная собственность в концепции ШМ - не институт развития цивилизации, а некое неизбежное зло, заслуживающее не меньшей функциональной лимитации, чем частная собст­венность. (Показательно, что один из ведущих де­ятелей СДРПШ Э. Вигфорсс выражал сомнение в существовании рынка в будущем обществе).

Данная посылка обоснована общей логикой функционального социализма. В демократичес­кой системе частная собственность и рынок функционально полностью взаимозависимы. В рамках либеральной модели права собственности (владение, распоряжение, пользование) реализу­ются через рынок. Функциональная социализа­ция как целенаправленное, постепенное обобще­ствление прав собственности18 логически влечет за собой ограничение действенности рынка. Реа­лизация вышеназванных прав переходит от рын­ка к государству и к общественным институтам в лице национальных объединений по интересам, фактически инкорпорированным в государствен­ные или квазигосударственные структуры (в Швеции - к ЦОПШ, ШСР и другим субъектам не-окорпоративистской системы).

Перераспределение функций между рынком и государственным вмешательством в пользу по­следнего - общая закономерность эволюции ка­питализма XX в. до прихода неоконсервативной волны. Однако отличия Швеции по глубине и масштабам данного процесса были столь велики, что явно носили качественный характер. В наи­большей мере они проявились в функционирова­нии рынка труда. Как следует из специальных расчетов датчанина И. Эспинг-Андерсена, в 1980г. независимость среднего работника от рынка бы­ла в Швеции в три раза выше, чем в США. За 1970-1997 гг. в Швеции прирост доли государст­венных трансфертов населению в его совокупных денежных доходах был в три раза больше, чем в развитых странах в целом (см. таблицу). Еще бо­лее очевиден масштаб социализации потребления ("социализм в потреблении") при учете бесплат­ных (за счет налогов) услуг здравоохранения, об­разования и др. Для среднего шведа совокупная

Или, в иных терминах, "дематериализация и дефункциона-лизация владения собственностью". См.: Ivarsson M. Fran marknadsekonomi till skattestat. Stockholm, 1977. S. 32.

стоимость этих услуг и социальных трансфертов превысила его трудовые доходы . То есть благо­состояние среднего шведа более чем наполовину зависит от государства, а не от его личных трудо­вых усилий, оцениваемых рынком.

Признавая необходимость рынка, социал-демо­краты, тем не менее, по сути дела противополага­ют ему "плановое хозяйство" (политику), хотя са­ми называют иногда такое противопоставление упрощением. Декларируемая социал-демократами совместимость рынка и политики не носит в их разработках органического характера. Регулиро­вание рыночное и политическое предстают как две вынужденно объединенные альтернативы, а не два средства выполнения одних и тех же общих задач в рамках единой стратегии общественного управления и развития. Они оказываются лишен­ными функционального единства и единства це­лей. Если социальная разнонаправленность рын­ка и "планового хозяйства" (первый благоприят­ствует "экономически сильным", второй слабым) аргументируется довольно развернуто, то необходимость их реального или потенциаль­ного взаимодействия, наличия его механизма, их обоюдной направленности на решение общих за­дач не признается и тем более не акцентирует­ся . Борьба противоположностей, но без их единства.

В. Марцинкевич считает беспочвенным "пред­ставление о противоположности, или конфликт­ности, государства и рынка" ("широко распростра­ненное в общественном менталитете"). Однако,

соглашаясь с этой стороной видения Марцинкеви-чем оптимального соотношения рынка и государ­ственного вмешательства (политики), трудно принять его подход к данной проблеме в целом. Ибо далее, полагая, что "объективные ограничи­тели произвольных нарушений внутренней про­порциональности экономической системы" для государства и рынка едины, а универсальность за­конов для них одинакова , он настолько сближа­ет их природу, что, по сути, отвергает их дуализм.

В первом случае "единые" вряд ли значит иное, чем "равные". То есть, по Марцинкевичу, рынок и государство равно защищены от указан­ных нарушений, или, по-другому - у государства поле маневра столь же ограниченно, как и у субъ­екта рыночной системы. Одинаковая универсаль­ность законов - это, видимо, равная степень неза­висимости (автономности) государства и указан­ного субъекта от человеческого фактора. Такая

]9См.: Esping-Andersen G. The Three Worlds of Welfare Capital­ism. Princeton (NJ), 1990. P. 50-52; Tiden. 1991. № 2. S. 88.

20См.: Partiprogram antaget pS socialdemokraternas 31:a kongress 1990. S.I., 1991. S. 22-27.

2!См.: Роль государства в социально-экономическом разви­тии США. М„ ИМЭМО, 1997. С. 14.

интерпретация подтверждается следующим пас­сажем: "...Общность основных правил государст­венной политики для всех нормально развивающих­ся стран является ничуть не меньшим императивом, чем единство законов рыночной экономики". В этом же логическом ряду и мнение, что в прак­тике социально-экономического регулирования соотношение между государством и рынком не может быть изменено, что "основное содержа­ние ... роли государственности в США не отлича­ется от других развитых стран" и т.п.

При этом критикуется "чрезмерное акценти­рование различий между национальными форма­ми государственно-политического правления стран, находящихся на одинаковых уровнях циви-лизационного развития .

Напрашиваются следующие возражения - об­щего характера, но необходимые тем более по поводу Швеции, ибо Марцинкевич упоминает прежде всего и именно Швецию как страну, к ко­торой, наряду с США, относятся его тезисы.

Сигнальная система рынка в случае названных нарушений гораздо более оперативна, чем госу­дарственная бюрократия. И, соответственно, ры­ночный механизм защищен от них гораздо лучше, чем государственная машина. Рынок значительно более foolproof. Роль личности (и тем более пар­тий и объединений, особенно типа СДРПШ и ЦОПШ) в сфере государственной политики го­раздо выше, чем в рыночной системе, которая в огромной мере нивелирует, обезличивает хозяй­ствующих субъектов.

В демократических странах основные правила государственной политики значительно более разнообразны, более специфичны, чем законы функционирования их рыночных экономик. По­литика - это более зависимая от человеческого фактора сфера общественной жизни, более под­верженная влиянию перемен, привносимых им, чем рынок, где в конечном счете властвует не че­ловек, а товар.

Доля государства в шведском ВВП в два раза, а удельный вес его социальных расходов в 2.5 ра­за выше, чем в американском, - и это явное след­ствие применения шведскими социал-демократа­ми иной стратегии развития, нежели республи­канцами и демократами США. У них разная философия государственности, разная практика использования государства. У первых - социе-тально-инженерная, социально-преобразователь­ная, у вторых - социально-коррекционная. Следо­вательно, возможность изменения соотношения государство-рынок существует. Именно более

22Там же. С. 15, 24. 23Тамже. С. 15.

Призыв Фельдта к либерализации экономики был поддержан журналом Tiden: в одной из его редакционных статей госрегулирование шведско­го сельского хозяйства сравнивалось даже с ком­мунистическим планированием . Вследствие мас­штабного вмешательства государства к 1985 г. це­ны на продукты питания оказались в Швеции на 65% выше, чем в ЕС. Используя тарифы, налоги и выплаты различного рода, констатирует один из шведских исследователей, государство изоли­ровало пищевую промышленность и сельское хо­зяйство от иностранной конкуренции, сделав воз­можным взвинчивание цен, которые, к тому же, устанавливаются не через рыночный механизм, а в процессе коллективных переговоров. При этом партнеры не свободно выбирают друг друга на рынке, а назначаются правительством. В итоге механизм уравновешивания спроса и предложе­ния, действующий в нормальных рыночных усло­виях через систему цен, в такой системе не рабо­тает .

Едва ли можно назвать социально (в плане вы­равнивания) и тем более экономически эффек­тивной государственную жилищную политику, в которой жилье стало скорее объектом общест­венного пользования, чем товаром. Установление контроля над арендной платой, развитая практи­ка дотаций, вообще широкое вмешательство го­сударства в распределение жилья не смогли уст­ранить его дефицит, несмотря на огромные мас­штабы жилищного строительства. И хотя по числу комнат на душу населения Швеция занима­ет одно из первых мест в мире, 84% муниципали­тетов сообщали в 1989 г. о недостатке жилья. Стратегия его растоваривания оказалась далеко не лучшим путем решения квартирного вопроса.

Не однозначны и социальные результаты де-маркетизации рынка жилья. Согласно правитель­ственному докладу конца 80-х годов, большая часть дотаций на жилье шла лицам с высокими доходами. При годовом доходе 90-110 тыс. крон семьи получали в среднем 6.5 тыс., а при доходе 210 тыс. -21.5 тыс.55

До сих пор формирование жилищной ренты в Швеции остается в высокой степени зарегулиро­ванным. Это лишает стимула частных инвесто­ров, а муниципальные жилищные компании в ос­новном прекратили строительство. Эксперты ОЭСР отмечают, что аргументы социального вы­равнивания далеко не всегда справедливы. Пре­доставление дешевого жилья в привлекательных районах все больше напоминает лотерею, а полу­чаемая таким образом льгота не обязательно вы­падает на долю групп с низкими доходами, Благо-

33См.: Tiden. 1989. № 9. S. 478.

См.: Литторин О.-С. Крушение социалистического ми­фа. М.-Минск, 1991. С. 62-63.

35См.:Тамже. С.58,59.

родные цели компрометируются распростране­нием субаренды и черного рынка .

"Политизацию рынка жилья" отмечает, в ча­стности, доктор Т. Стремберг, один из авторов упоминавшегося издания к 100-летию СДРПШ. Он весьма красноречиво характеризует социаль­но-психологическую атмосферу, сопутствующую названному явлению, на конкретном примере, в котором как в капле воды отражается государст­венно-патерналистская природа ЩМ. «В "городе-эталоне" (общественного жилищного строитель­ства. - И.Г.) Эребру социал-демократическое ру­ководство считало жителей первых жилых райо­нов "своими людьми", - пишет Стремберг. - Они были отобраны из длинного списка желающих получить жилье, и к ним предъявлялись четкие требования законопослушного поведения. Те, ко­му посчастливилось пройти сквозь (это) игольное ушко, оказались в "доме народа" (синоним "госу­дарства благосостояния" - И.Г.), где главный со­циал-демократ Харальд Аронссон играл роль от­ца семейства. <...> В Эребру...из лучших побуж­дений осуществлялась патриархальная забота. И для жителей домов муниципальных кварталов не составляло труда определить своих благодете­лей - все блага они получали от социал-демокра­тов» . При всем отличии последних от КПСС соот­ветствующие ассоциации невольно возникают...

Таким образом, из сказанного вытекает, что теория и практика социализации с ее непремен­ной "политизацией" распределительных отноше­ний сопряжена с расстройством механизмов само­регулирования, которые должны обеспечивать достаточную степень автономии экономического воспроизводства от превратностей партийно-по­литических пертурбаций. Вместе с этим видно, что в рядах шведской социал-демократии налицо серьезные расхождения по ключевой, стратеги­чески важной проблеме, касающейся перспектив дальнейшего развития, - по вопросу о соотноше­нии рынка и политики в теории и практике соци­ально-экономического регулирования. В целом сейчас ее позиции здесь заметно ортодоксальнее, чем у английских или немецких коллег по Социа­листическому интернационалу. Если СДПГ уже давно настроена "в пользу рынка как главного инструмента регулирования в условиях смешан­ного экономического строя , то для СДРПШ со­отношение между "общественным планировани­ем" (политикой) и рынком, по формулировке И. Карлссона, - это сугубо практический вопрос, всего лишь вопрос метода, а рыночный механизм -

36См.: OECD. Economic Surveys. Sweden. Paris, 2002. P. 16-17. Создавая социальную демократию. С. 305, 337-338. Майер Т. Демократический социализм - социальная демо­кратия. М., 1993. С. 146-147.


всего лишь один из многих инструментов регули­рования .

Тут, впрочем, надо сделать одну принципиаль­но значимую оговорку. СДРПШ - партия с бога­тым теоретическим багажом, но одновременно и партия прагматиков. О существовании разрыва между концепцией и практикой регулирования свидетельствуют приведенные выше слова Фельдта. Социал-демократы продвигались по стезе социализации постепенно, отдавая при не­обходимости приоритет решению тактических задач сугубо рыночными методами. Поэтому ед­ва ли правомерно говорить об идейно-теоретиче­ской предопределенности дальнейшего курса шведской социал-демократии, тем более что ли-

берализация ее установок и практического курса, нарастающая с 80-х годов, уже вызывает мало со­мнений. Однако в период, когда ШМ находилась на подъеме, в социал-демократии шла интенсив­ная разработка теоретической аргументации, призванной доказать необходимость сжатия ры­ночного пространства и, соответственно, повы­шения роли политики. Особого внимания заслу­живают концепция декоммодификации (расто-варивания) рабочей силы и связанная с этой концепцией практика социализации потребления, а также теория властных ресурсов, обосновывав­шая социально-политические предпосылки ут­верждения ШМ.

39См.: Tiden. 1989. № 9. S. 493-494.

Окончание следует

КОНЦЕПЦИЯ РАСТОВАРИБАНИЯ РАБОЧЕЙ СИЛЫ

Появление и укоренение в шведской социал-демократии теории декоммодификации (растова-ривания) рабочей силы было вполне закономер­ным. Как уже говорилось, в ШМ социальные пра­ва индивидов базируются преимущественно не на рыночных критериях, не на "заработанности" со­циальных услуг их потребителем, а на принципе всеобщего и равного доступа к ним. Это вытекает из самой природы институционально-перераспре­делительного типа социальной политики, харак­терного для шведского государства благосостоя­ния. В подавляющей своей части социальные права оторваны от рыночных критериев; они нацелены на трансформацию рыночных правил распреде­ления и противодействие им. Иными словами, со­циальные услуги в основном выведены за преде­лы рыночного распределения жизненных благ.

Инструментами декоммодификации рабочей силы выступали социальная политика, полити­ка солидарности в области заработной платы, а также активная политика занятости. В резуль­тате действия всех этих факторов рабочая сила частично лишалась товарного характера. И это такой же родовой признак ШМ, как и указан­ные выше ее политэкономические характерис­тики.

Один из ведущих разработчиков теории де­коммодификации, Эспинг-Андерсен, называет средствами последней коллективные социальные услуги, компенсационные выплаты по болезни и безработице, обеспечение занятости и поддер­жание доходов нуждающихся. Закрепление и расширение социальных прав, сопряженных с этими мерами государства благосостояния, ин­терпретируются не только как улучшение жиз­ненных условий наемных работников и членов их семей, но и как политика сжатия рыночного про­странства и уменьшения господства капитала над ресурсами. И. Рен определяет меру декоммоди­фикации рабочей силы как степень освобожде­ния гражданина государством от необходимости продавать свой труд по цене, предлагаемой рын­ком.

Окончание. Начало см. в № 10 за 2005 г.

Конечно, та или иная мера растоваривания ра­бочей силы присутствует во всех западных стра­нах , какие-то социальные гарантии общество да­ет людям независимо от их трудового вклада (на­пример, пособия по бедности). Однако только в развитой институционально-перераспределитель­ной модели социальной политики эта мера стано­вится столь значимой, что механизм социального распределения в целом обретает качественно но­вые свойства. А это, в свою очередь, не может не влиять на всю систему распределения и размеще­ния ресурсов. Между степенями растоваривания рабочей силы и экономической либерализации просматривается обратная связь: наибольшая де-коммодификация имеет место в Швеции, в других Скандинавских странах, средняя - в континен­тальной Западной Европе, наименьшая - в США,

Как уже отмечалось, в период расцвета ШМ независимость среднего работника от рынка в Швеции втрое превосходила этот уровень в США. Особо показательно в этом плане здравоохране­ние. В 1980 г. в США государственные и частные затраты на него соотносились как 1 : 1.4, в сред­нем по ОЭСР-как 3.4 : 1, в Швеции же как 12.6:1. Между тем прежде ни по этому, ни по ряду других подобных параметров Швеция не выделялась в кругу западных стран. Достижение высокой сте­пени декоммодификации рабочей силы - прямое следствие реализации ШМ.

Это красноречиво подтверждается междуна­родными сопоставлениями динамики удельного веса заработной платы и государственных транс­фертов в денежных доходах населения (см. табли­цу в первой части статьи). За 1970-1997 гг. вовса западных странах доля зарплаты сократилась на 6.6 процентных пункта (п.п.), в Западной Европе в целом - на 5.9, в Швеции же - на 14.3 п.п. Одно­временно доля трансфертов поднялась соответст­венно на 4.6, 6,3 и на 14.4 п.п.2 При этом везде ана-

1 Изменение социального характера товарности рабочей си­
лы в инновационной экономике (см.: Человек в инноваци­
онной экономике XX века. М., ИМЭМО, 1994. Гл. 4) иде-
коммодификация рабочей силы представляют собой, на
наш взгляд, разные, "непересекающиеся" феномены,

2 Тут уместно добавить, что госфинансирование трудовш
пенсий осуществляется в Швеции преимущественно, а ра­
нее почти целиком за счет специальных взносов работода­
телей, а не самих работников.

логичные показатели по доходам самостоятель­ных работников снизились, а по доходам от собственности увеличились незначительно (на 2-

3 п.п.) . Следовательно, взаимосвязанный про­цесс возрастания роли социальных трансфертов и падения роли заработной платы в жизнеобеспе­чении населения происходил повсеместно. Но в Швеции он продвинулся наиболее далеко - благо­даря преднамеренному стимулированию его в со­ответствии с теоретическими установками ШМ.

Теория декоммодификации отражала особую актуальность для социал-демократов задачи ос­лабить роль рынка. "Первичной целью стратегии реформистских социалистических партий, - писа­ли Корпи и Эспинг-Андерсен в первой половине 80-х годов, когда потенциал ШМ еще многим ка­зался далеко не исчерпанным, - является ослаб­ление зависимости наемных работников от ры­ночных сил с целью обеспечить общественные гарантии потребления и уменьшить степень само­обеспечения индивида за счет собственной рабо­чей силы. В этом смысле социальная политика со­держит попытку растоварить рабочую силу. Мера растоваривания определяется степенью возмож­ности индивидов и семей поддерживать нормаль­ный и социально приемлемый уровень жизни не­зависимо от их трудовой активности. Степень растоваривания является, таким образом, произ­водной от того, насколько гражданские права вы­тесняют рыночное распределение" (курсив мой. -

И.Г.)4.

В своей книге Politics against Markets Эспинг-Андерсен логично представляет линию на де-коммодификацию как производную от общей политики солидарности профсоюзов. Если пер­вым делом для социалистов-реформистов, пишет он, была солидарность рабочих, то вторым -их освобождение от "дисциплинирующего кнута" рынка. Социал-реформисты всегда считали то­варный характер рабочей силы препятствием на пути к коллективизму. Товарность питала конку­ренцию и неопределенность в рабочей среде, а также усиливала позиции предпринимателей за столом коллективных переговоров и их власть на предприятии. Поэтому по идеологическим и чис­то прагматическим причинам социальные рефор­мы содействовали освобождению рабочих - в смысле уменьшения их рыночной зависимости. Социальные права, подводит итог указанный ав­тор, стали главной целью реформистской дея­тельности, а достижение полного социального гражданства (читай: завершение растоваривания рабочей силы. - И.Г.) - социалистической целью, независимо от наличия или отсутствия у партии

революционных намерений (курсив мой, - И.Г.) . Этот пассаж Эспинг-Андерсена, наверное, наибо­лее полно раскрывает политический потенциал теории декоммодификации, высвечивая относи­тельно недавние перспективы развития ШМ при благоприятном для ее "строителей" стечении об­стоятельств.

Весьма примечательна позиция Эспинг-Андер-сена, когда он, отходя от абстрактных теоретичес­ких построений, касается реальных социально-экономических проблем государства благосостоя­ния. По его мнению, рост бюджетных расходов на социальные услуги и трансферты ради уменьше­ния неравенства, порождаемого рынком, свиде­тельствует о сохраняющейся гегемонии послед­него. Природная склонность рынка углублять неравенство и питать конкуренцию угрожает со­лидарности, достигаемой через универсализацию социальных прав. Угроза перегрузки бюджета будет сохраняться и расти до тех пор, заключает Эспинг-Андерсен, пока государственная полити­ка не подавит склонность рынка к конкуренции .

Отсюда логически вытекают примерно такие выводы: рост госрасходов можно остановить, только лишив рынок доминирующих позиций в экономике; чтобы снять угрозу перегрузки бюд­жета, необходимо подавить склонность рынка к конкуренции. Это сугубо антилиберальные реко­мендации, но они вполне отвечают антирыноч­ной идеологии, а отчасти и практике ШМ.

Напрашивается вопрос: неужели датский со­циолог не осознавал всей пагубности экономиче­ских последствий своих рекомендаций в случае их применения, всей сложности и противоречивости взаимосвязи социальных и экономических факто­ров? Нет, этого сказать нельзя, но в то же время его подход к проблеме выглядит довольно-таки облегченным. Одно из противоречий государства благосостояния выявляется, отмечает он, когда достигнутая степень декоммодификации вступает в конфликт с эффективностью рыночной эконо­мики. Предоставляя лицам наемного труда право отсутствовать на работе без больничного листа неделю, получать щедрые пособия по болезни и безработице, социал-демократы руководствова­лись стремлением освободить их от негуманной обязанности трудиться в случае болезни или со­глашаться на нежелательную работу по экономи­ческой необходимости. Рост трудового абсенте­изма, ослабление дисциплины труда в этом слу­чае ожидались, однако, продолжает Эспинг-Андерсен, реформами, декоммодифицирующими рабочую силу, злоупотребляют главным образом неквалифицированные работники.

Рассчитано по: МЭи МО. 1999. №8. С. 120-121. 4 Order and Conflict in Contemporary Capitalism. Oxford, 1984. P. 183.

5 См.: Esping'Andersen G. Politics against Markets. Princeton
(NJ), 1985. P. 148.

6 См.: Ibid. P. 165.

Теория властных ресурсов как часть концепту­ального обоснования ШМ была призвана доказать социально-политическую возможность отхода от рынка ко все более регулируемой государством и идеологически (эгалитаристски) направляемой экономике, перехода от (в терминах самих соци­ал-демократов) демократии капиталистической (рыночной) - к демократии экономической. По­следняя, согласно воззрениям ее идеологов, должна была стать третьим и высшим этапом де­мократизации общества (первый - политическая демократия, второй - социальная). Она предпола­гала переход от стратегии функциональной соци­ализации собственности к прямой социализации накопления капитала в духе леворадикального кейнсианства. Это намечалось осуществить пу­тем постепенного сосредоточения нового акцио­нерного капитала в специальных коллективных фондах, контролируемых прежде всего профсою­зами. В конечном счете значительная часть эко­номики должна была перейти под непосредствен­ное общественное управление. В качестве экспе­римента в 1984 г. были учреждены "фонды трудящихся", но они оказались слабой тенью пер­воначального, радикального проекта Мейднера15 и в 1991 г. были упразднены.

Экономическая демократия как компонент идеологии и практики шведской социал-демокра­тии заслуживает специального анализа. По мне­нию автора, она, будучи порождением и своеоб­разным продолжением ШМ, все же лежит вне ее рамок, являя собой новую, реформистско-рево-люционную парадигму развития, выходящую за пределы собственно ШМ и бросающую вызов ее базовой составляющей - историческому компро­миссу между трудом и капиталом.

Вернемся непосредственно к теории властных ресурсов. Очевидно, на определенной стадии она сыграла свою мобилизующую роль в построении государства благосостояния, но в итоге не выдер­жала проверку временем, поскольку исходила из ошибочной посылки необратимости социал-де­мократической гегемонии в системе политичес­кой власти. Существование и распад ШМ означа­ли, что, действительно, соотношение властных ресурсов труда и капитала в демократическом об­ществе подвижно и может меняться одним из них. Однако данное изменение имеет объективные границы: в целом властные ресурсы должны ос­таваться в относительном равновесии. Его резкое нарушение чревато авторитаризмом, негативно сказывающимся на процессе общественного раз­вития.

Оценивая задним числом с точки зрения кон­цепции Корпи перспективы развития Швеции на

70-е и последующие годы, шведские исследовате­ли К. Экдаль и А. Юханссон пишут, что в их канун виделось наступление "последней стадии социа­листического преобразования общества". Эконо­мическая демократия должна была "занять место исторического компромисса переходного перио­да". Они согласны с Корпи, что труд и трудящие­ся - главный фактор социальной трансформации общества. Однако они считают ошибочным его тезис, что проводимое социал-демократами со­кращение контроля над производством со сторо­ны капитала и в дальнейшем заставит последний принимать политику государственного вмеша­тельства в функционирование рынка труда и эко­номики в целом, а также сохранять систему цент­рализованных коллективных переговоров. И дей­ствительно, эта посылка оказалась ложной. Уже во второй половине 70-х годов шведский бизнес в лице ШСР четко обозначил свой поворот к нео­либерализму, а затем отказался от участия в нео-корпоратистских институтах и тем самым от практики макроконсенсуса. Рассчитывать на его непротивление социал-реформистской политике социального выравнивания и связанной с ней стратегии государственного вмешательства боль­ше не было оснований.

Более того, властные ресурсы рабочего дви­жения зависели также от соотношения интересов внутри него самого, а они все более дифференци­ровались и становились порой противоречивыми. Дали о себе также знать ранее не отмечавшиеся общности, казалось бы, социально разнородных, несовместимых интересов. Такую общность про­демонстрировали, например, профсоюз металли­стов ЦОПШ и предпринимательская ассоциация металлообрабатывающей промышленности. Их сепаратное коллективное соглашение в первой половине 80-х годов ознаменовало начало конца централизованного коллективно-договорного регулирования и политики солидарности в обла­сти заработной платы. Со временем подобное сотрудничество бизнеса и профсоюзов было по инициативе первого свернуто. Стало ясно, что ка­питал ни за что не примет политику экономичес­кой демократии, а это, как пишут Экдаль и Юханссон, означало, что "труд остался без аль­тернативной стратегии".

Главное, подчеркивают они, - ни интересы со­циальных акторов, ни их властные ресурсы не предопределены историей раз и навсегда. Группы по интересам, носители властных ресурсов, их це­ли и взаимодействие динамичны . А это не мо­жет не означать, что ШМ как воплощение ком­промисса и отражение стоящего за ним благопри­ятного для рабочего движения соотношения властных ресурсов была преходящим, историчес-

Подробнее см.: Плевако Н. Швеция: реформизм против реформы? М., 1990.

6 См.: Плюрализм и многообразие трудовых отноши М., 1995. С.11-13.

VI

ки временным феноменом, как и любой компро­мисс, заключенный в конкретной ситуации на оп­ределенных условиях.

ВЫЗОВЫ ПОСТИНДУСТРИАЛИЗМА И РАСПАД ШВЕДСКОЙ МОДЕЛИ

Изменение исторических условий функциони­рования ШМ- не столько национальный, сколько интернациональный фактор. Его составляющими, помимо глубоких структурных сдвигов в экономи­ке и обществе, стали такие, тесно переплетенные с ними тенденции планетарного масштаба, как гло­бализация, особенно интернационализация наци­ональных экономик, и индивидуализация интере­сов и потребностей в самых разнообразных их проявлениях. В целом этот общий сдвиг можно обозначить как смену индустриального общест­ва, индустриальной парадигмы развития - по­стиндустриальными. Этот процесс не мог не раз­рушать шведскую модель с ее коллективистско-универсал и стекой природой.

Интернационализация экономик влечет за со­бой возобладание тенденции к определенной стандартизации экономической и социальной по­литики (и государства, и бизнеса), к ослаблению государственного вмешательства и роли нацио­нальных институтов социально-экономического регулирования. Индивидуализация дифференци­рует инструментарий удовлетворения запросов, которые в условиях подъема общего благососто­яния растут и становятся все более разнообраз­ными. Она же вызывает рост пролиберальных настроений в обществе. Отсюда, в частности, -увеличение значения рыночных механизмов как наиболее гибко реагирующих на ускоряющуюся модификацию спроса. Поэтому сегодня шведы предпочитают государственному патернализму и равенству свободу и индивидуальную ответствен­ность. Причем эти предпочтения у них выражены гораздо отчетливее, чем в подавляющем боль­шинстве западных стран . Это, казалось бы, нео­жиданно для коллективистско-универсалистско-го, социально этатизированного общества, но, ви­димо, потому и закономерно. (Впрочем, далеко не все тут однозначно. Понимание большинством необходимости перемен отнюдь не равносильно ех скорому и безоговорочному принятию. Как и в России, социально-психологическая инерция, привычка к гарантированным благам безотноси­тельно их "заработанное™" индивидом может ис­чезнуть только со временем.)

Оказавшись в принципиально ином социаль­но-историческом контексте, ШМ должна была к

|7См.: Ester P., Halman L., Rukavishnikov V. From Cold War to Cold Peace? A Comparative Empirical Study of Russian and Western Political Cultures. Tilburg, 1997. P. 84, 87.

нему адаптироваться. Но она не смогла этого сде­лать, не меняя своих сущностных признаков.

Динамика соотношения политики и рынка, при­сущая ШМ, сменяется противоположной: рынок постепенно берет верх. Отмирают институты и ме­ханизмы политики солидарности в области зара­ботной платы и централизованного колдоговорно-го регулирования. С появлением массовой безра­ботицы (до 10% в 90-е годы) падает значение активной политики занятости как инструмента адаптации спроса на рабочую силу к ее предложе­нию: их соотношение в большей мере, чем прежде, формирует рынок. В результате ШМ как систем­ная совокупность институтов социального вырав­нивания во многом утрачивает свой инструмента­рий и свою эффективность, лишаясь социально-регулятивного содержания - фактора, ранее опре­делявшего ее социалистически-перераспредели­тельный вектор ("социализм в распределении").

Социальная политика государства сохраняет свою универсальность и в принципе остается средством ослабления неравенства в конечных доходах, и особенно в потреблении социальных услуг. Однако в целом степень компенсации по социальному страхованию снижается. Опреде­ленные его элементы передаются в ведение рабо­тодателей и специализирующихся на нем частных организаций. На смену государственной монопо­лии в сфере социальных услуг идет многоуклад-ность последней - возрастает значение частного и кооперативного предпринимательства. Социал-демократы пошли на частичную приватизацию и коммерциализацию сферы социальных услуг. В итоге социальная политика государства начинает терять свой институционально-перераспредели­тельный характер, вытекавший из коллективист-ско-универсалистской природы ШМ. Словом, и эта опора социального каркаса ШМ подвергается явной эрозии; и в этом аспекте соотношение рынок-поли­тика ощутимо меняется в пользу первого.

В своей нынешней форме, писал в 1991 г. в со­циал-демократическом журнале Tiden K.-A. Эдин, система благосостояния находится в тупике. По его данным, 40% ВНП составляют распределяе­мые через бюджет блага (услуги) и перераспреде­ляемые через него доходы. Но это отнюдь не озна­чает их крупномасштабного перемещения сверху вниз по социальной вертикали. Лишь 10-25% по­доходных налогов, направляемых на финансиро­вание государства благосостояния, идут на под­держку малообеспеченных. Остальные 75-90% в виде услуг и трансфертов возвращаются к налогоплательщикам пропорционально уплачен­ным ими налогам, то есть совершают, проходя че-

18 рез государство, некий окольный путь .

18 См.: Tiden. 1991. № 2. S. 88-90.

Данный путь уже сокращается, наметилось усиление демократии потребителей - их непо­средственного влияния на предоставление услуг. По формулировке И. Линдберга, идет перевод со­циального сервиса из "планового хозяйства" в

"управление пользователей/потребителей"19. Для этого осуществляется децентрализация институ­тов социальной политики (передача полномочий и средств местным органам власти), увеличивает­ся свобода выбора для клиентов, расширяется их участие в работе соответствующих служб. Ука­занные меры вкупе с частичной коммерциализа­цией и приватизацией социальных услуг влекут изменение в дихотомии рынок-политика в пользу первого. Одновременно политический фактор регулирования сдвигается с государственного уровня на губернский и муниципальный и тем са­мым в значительной мере "деэтатизируется". По­добная стратегия разгосударствления позволяет избежать обвальной десоциализации, чреватой резким нарушением привычного социального по­рядка.

Шведскую модель подрывали не только ука­занные общие факторы постиндустриализма. В самой ее концептуальной основе присутствовали как системные просчеты, так и допущения, не подтвердившиеся практикой. Прежде всего, по­литика солидарности, деформируя рыночные пропорции заработной платы, стимулировала резкое усиление ее внедоговорного роста (дриф-та). Удельный вес дрифта в общем увеличении за­работка повышался с ростом квалификации и ставки, поэтому он серьезно противодействовал политике выравнивания. Важнее, впрочем, дру­гое. Многие, в том числе приверженцы ШМ, счи­тали дрифт одним из главных источников инфля­ции. Между приростом реальной и номинальной заработной платы существовал устойчивый мно­гократный разрыв. Увеличение удельных трудо­затрат значительно превосходило их рост в стра­нах - основных торговых партнерах Швеции. Это, естественно, не могло не подрывать конкуренто­способность шведских фирм; модель не могла ра­ботать без частых девальваций.

Сдерживание роста заработков высококвали­фицированных работников дестимулировало про­фессионально-квалификационную мобильность рабочей силы, что вело к периодически возникав­шему дефициту кадров высокого уровня подготов­ки. Вознаграждение за образование (повышение зарплаты за каждый дополнительный год образо­вательной подготовки) упало за 70-80-е годы с 8 до 4%; соответствующий средний показатель по

ОЭСР равнялся 12%20. Вводя политику солидар-

19См.: Ibid. S. 97.

20См.: Andersson M. et al. Good Pay Formation - the Best Deal

for Both the Company and its Employees. Stockholm, 1993.

P. 33, 35.

ности, ЦОПШ декларировало намерение разра­ботать и задействовать общенациональную ана­литическую систему оценки работ (job evaluation], содержавшую объективные критерии дифферен­циации зарплаты. Но найти общеприемлемые критерии, не опираясь на рыночные принципы регулирования, не удалось.

Вследствие проведения политики солидарнос­ти в отраслях, особо значимых для поддержания национальной конкурентоспособности, оплата труда оказалась ниже, чем в странах-конкурен­тах. Кроме того, согласно оценке М. Портера, "шведская уравниловка" тормозила повышение спроса на новые, вначале дорогие, изделия и услу­ги . И тем самым сужала их рынок.

Осуществление указанной политики сдержи­вало рост заработков на преуспевающих пред­приятиях и форсировало - на малорентабельных. Первые получали сверхприбыли, вторые терпели банкротство. В результате усилилась тенденция к поляризации в распределении производственной

собственности , к концентрации капитала и ос­лаблению малого бизнеса, снижению гибкости

производственных структур23 и сужению воз­можностей частного сервиса создавать новые ра­бочие места. Рост занятости достигался преиму­щественно путем расширения государственно-коммунального сектора социальных услуг. Одна­ко такая ориентация оказалась (и в определенной мере все еще остается) однобокой и зависимой от финансовых возможностей государства. И это в то время, когда социал-демократы осознают не­обходимость сокращения доли государства в ВВП.

Высокая прогрессивность подоходного нало­гообложения - иная ипостась общей политики со­циального выравнивания - также имела негатив­ные социальные последствия: бегство капиталов, разрастание теневого сектора экономики, умень­шение мотивации к труду, эмиграция специалис­тов высшего класса. В конечном счете социал-де­мократы были вынуждены пойти на снижение предельной налоговой ставки.

Линия на декоммодификацию рабочей силы, с присущими ей щедрыми социальными выплата­ми, экспансией госсектора бесплатных или почти бесплатных социальных услуг, ясно продемонст-

См.: Портер М. Международная конкуренция. Конку­рентные преимущества стран. М., 1993. С. 377, 382.

22См.: Meidner R. I arbetets tjanst. Stockholm, 1984. S. 431.

23"B результате государственного вмешательства, субсиди­рования и иных форм поддержки, традиционно благопри­ятствовавших крупным компаниям, ориентированным на экспорт, шведская экономика утратила гибкость - она эф­фективно работает только на сложившихся и стабильных рынках. Новые нарождающиеся рынки оставались за пре­делами внимания." (Петерссон О. Шведская система прав­ления и политика. М., 1998. С. 168).

рировала свою бесперспективность. Возобладал курс на рекоммодификацию, усиление рыночной составляющей в жизнеобеспечении работника и его семьи, на повышение социальной ответствен­ности индивида и бизнеса.

Здесь приведены лишь некоторые примеры негативных эффектов ШМ в социально-экономи­ческой сфере. Не в меньшей мере эти эффекты

24 тя

проявились в экономике . Их совокупность и си­стемный характер дали многим исследователям основание для пессимистических прогнозов судь­бы ШМ. Так, М. Портер, оценивая ее перспекти­вы в контексте конкурентоспособности, считал, что в Швеции некоторые аспекты принятой поли­тической ориентации и некоторые национальные ценности (в частности, идея равенства - И.Г.) мо­гут стать несовместимыми с факторами, опреде­ляющими дальнейшее экономическое разви-

уе

тие . К выводу о превышении Швецией опти­мального, с точки зрения экономического роста, уровня государственных расходов пришли и рос-

26

сииские аналитики .

Таким образом, ШМ сыграла в целом несо­мненно позитивную социальную роль, способст­вовав снятию наиболее острых социальных про­тиворечий капитализма в индустриальную эпоху. Но она оказалась неадекватной новым вызовам. Ее системные составляющие - идеология, инсти­туты и инструментарий - утратили эффектив­ность в условиях постиндустриального общества. При этом едва ли можно четко обозначить вре­менные рубежи заката ШМ или точку перелома в ее развитии. По мнению многих специалистов, первые явные симптомы распада стали очевидны еще во второй половине 70-х годов. Однако его наиболее важными вехами стали 1980 г. (беспре­цедентный для ШМ общенациональный трудовой конфликт), 1983 г. (начало конца централизован­ного колдоговорного регулирования) и первая половина 90-х годов (провал политики полной за­нятости, окончательный отказ ШСР от трипар-тизма, глубокий экономический кризис, поворот СДРПШ к дерегулированию и приватизации). В этом же ряду и такие моменты, как прекращение е 1991 г. коллективного членства местных орга­низаций ЦОПШ в СДРПШ и небывало низкий с 30-х годов результат партии на парламентских выборах 1998 г. В качестве реликта остается уни­версальность социальной политики государства. Правда, и она слабеет: начинают утверждаться принципы селективной политики благосостояния. Но как феномен, определяющий особый вектор

24См.: ЛиндбекА. Указ. соч. Гл. Ъ-Ь.

25 См.: Портер М. Указ. соч. С. 763.

2 См.: Фридман Л., Видясов М., Мельянцев М. Государст­венные расходы и экономический рост // МЭ и МО. 1999. №11. С. 15.

общественной эволюции, ШМ стала достоянием истории. И поиски социал-демократами "новой шведской модели" - не что иное, как признание распада старой.

ШВЕДСКАЯ МОДЕЛЬ

КАК СОЦИАЛЬНО-ИСТОРИЧЕСКИЙ

ФЕНОМЕН

Генезис и становление ШМ как теоретически и практически наиболее продвинутого варианта со­циал-реформистской стратегии общественного переустройства в огромной степени были сопря­жены с уникальностью национальной социально-политической ситуации на протяжении многих десятилетий XX в. Это был своеобразный социе-тально-инженерный эксперимент, при проведе­нии которого - в отличие от советского - были отвергнуты экспроприация частной собственности и почти полная ликвидация рынка (администра­тивная экономика). Был взят курс на функцио­нальную лимитацию собственности и рынка через наращивание государственного вмешательства в социально-экономические процессы. Главным инструментом такого вмешательства была избра­на бюджетная (фискальная и социальная) полити­ка. В целом эта линия была адекватна условиям индустриального общества, но оказалась неэф­фективной и бесперспективной с переходом к по­стиндустриальной стадии. Коллективистско-уни-версалистская парадигма шведского государства благосостояния, принципиальными слагаемыми которой были политика "потеснения" рынка, растоваривание рабочей силы и ориентация на умножение властных ресурсов труда, пришла в противоречие с новыми реалиями и тенденциями международного и внутреннего развития.

Кризис ШМ, по формулировке А. Волкова,-

9*7

это "кризис социалистичности . Общество все менее приемлет те элементы общественного по­рядка, которые нередко ассоциируются с социа­лизмом: доминирование коллективистско-универ-салистской перераспределительной парадигмы, сопровождающееся централизованным (бюджет­ным) перераспределением преобладающей части национального дохода, государственный патерна­лизм, превращение социальной защиты населе­ния в уравнительное распределение благ. Одним словом, черты социально-экономической жизни, возникающие при противопоставлении политики рынку.

Главный урок, который следует из анализа ШМ, состоит в том, что даже в условиях развитой демократии модель государства благосостояния (а Швеция - образчик именно его, тогда как мно­гие другие западные страны вернее было бы на-

См.: Волков Александр. Навеянное прочитанным: замет­ки редактора / Веттерберг Г. Указ. соч. С. 302

зывать обществами благосостояния) в перспек­тиве сопряжена с целым рядом труднорешаемых проблем. Они порождены недостаточной гибкос­тью структур модели в эпоху постиндустриализма и индивидуализации, ее заторможенной реакцией на убыстряющиеся перемены в обществе и окру­жающем мире.

В то же время было бы абсолютно неверно го­ворить о крахе ШМ. Здесь уместны такие оценки, как закат или распад. В отличие от советской мо­дели, тоталитарной и предельно государственни-ческой, ШМ была некоей подсистемой (а точнее -надсистемой), действовавшей все же в рамках об­щей для всех западных демократий рыночно-ча-стнособственнической метасистемы. Швеция в целом оставалась в этих рамках и поэтому срав­нительно легко прошла через демонтаж ШМ как целостного механизма.

В европейской истории XX в. ШМ максималь­но засвидетельствовала как высокую потенцию классической социал-реформистской стратегии, так и объективные границы ее реализации. Судь­ба ШМ подтверждает аргументацию сторонников "новой идентичности" международной социал-де­мократии, синтеза социализма и либерализма в духе декларации Блэра-Шредера и Флорентий­ской встречи глав государств и правительств стран, в которых у власти находятся левые пар­тии (1999 г.).

В этой связи неубедительными представляются звучащие еще со времен перестройки утверждения о перспективности использования парадигмы ШМ для России и других стран. Так, А. Бутенко говорит о том, что европейской социал-демократией, осо­бенно шведской, в противовес "насильственной со­циальной революции" был продемонстрирован "путь мирного эволюционного перераспределения прибавочного продукта". Перераспределения, в ча­стности, за счет "увеличения собираемого прогрес­сивного налога, идущего на общие социальные рас­ходы". Историей, полагает он, будет реализован указанный путь "обеспечения все расширяющейся свободы человека", возможно, с некоторыми заим­ствованиями из арсенала революционных действий. Для Бутенко будущее немыслимо без отказа от ры­ночной экономики. Последняя, утверждает он, ссы­лаясь на Маркса и Ленина, отомрет "со сменой ТРУДА РАЗУМОМ, НАУКОЙ как непосредст­венной производительной силой", которая посте­пенно сделает невозможными стоимостные ИЗМере-то

ния, а с ними и рынок . Остается, однако, неясным, чем будут заменены эти измерения.

Тот самый шведский опыт, к которому апел­лирует Бутенко, свидетельствует: в обозримой исторической перспективе не просматриваются какие-либо контуры преимущественно внеры-

28См.: Независимая газета. 27.08.1999.

ночной системы социально-экономического ре­гулирования и возобладание стратегии перерас­пределения, то есть политики.

В исключительно благоприятных для этого ус­ловиях ШМ продемонстрировала максимум воз­можного в демократическом обществе изменения в дихотомии рынок-политика в пользу последней. А ее закат - исторически преходящий характер этого процесса. Весьма поучительный шведский пример показывает, что в настоящее время про­блема соотношения рынка и политики должна ре­шаться не через ослабление роли первого, а через оптимальный синтез их инструментария с учетом все более утверждающегося среди западных соци­ал-демократов принципа: рынок - где возможно, вмешательство государства - где необходимо.

Как комплекс теоретически и функционально когерентных целевых установок и институтов их реализации ШМ осталась в прошлом. Большинст­во ее атрибутов (макроконсенсус, централизован­ное коллективно-договорное регулирование за­работной платы, политика солидарности в данной области) уже не существует. Их ликвидация сде­лала невозможным сохранение такого элемента "экономики согласований", как "планирование сверху" социально-трудовых отношений. В этой сфере идет процесс децентрализации. Государст­венная социальная политика постепенно утрачи­вает универсальный характер, в ней усиливается значение принципов селективности, коммерциа­лизации и приватизации. И главное - наращива­ние социализации национального дохода (а это, надо полагать, в конечном счете суть шведского социализма) не только прекратилось, но и смени­лось обратной тенденцией.

В долгосрочной перспективе расширение гос­сектора социальных услуг уже не рассматривает­ся как магистральный путь повышения благосо­стояния. Их производители получили большую экономическую автономию и реорганизованы в бизнес-группы, ориентированные на получение

дохода . Нарушена монополия государства в здравоохранении, школьном образовании и дру­гих сегментах социальной инфраструктуры, где формируется частный сектор.

А по такому важнейшему показателю либера­лизации экономики, как темпы приватизации, Швеция опережает другие западные страны. За 1994-1999 гг. поступления от нее в бюджет соста­вили 3.9% ВВП, что по сумме равнялось 22.5% ва­ловых инвестиций в экономику. По этим цифрам страна превзошла, в частности, Англию, Италию, ФРГ, Испанию, Нидерланды и Францию. Причем последняя, занимавшая по приведенным показа­телям второе место, отстала от Швеции соответ-

29Подробнее см.: Лунд Р. Процессы преобразований в об­щественном секторе Швеции. СПб., 1998.

ственно в почти 1.5 и 1.7 раза. Разрыв между Шве­цией и ФРГ, показатели которой были самыми

низкими, составлял 7.8 и 11 раз30.

Думается, даже приведенного перечня перемен достаточно для вывода: Швеция изменила свой вектор развития, что в первую очередь и позволя­ет говорить о закате ШМ как динамической моде­ли. По авторитетному свидетельству шведского профессора К. Омарка, одного из авторов и редак­торов юбилейного издания к столетию СДРПШ, стремление направлять развитие экономики с по­мощью политических рычагов существенно уменьшилось, особенно по сравнению с грандиоз-

11

ными планами 70-х годов . Признание новой тен­денции имплицитно присутствует уже в программ­ных заявлениях и документах социал-демократов. Современная Швеция сдвигается в сторону со­циал-либерализма. Поле для идеологического и политического маневра социал-демократии, кото­рый должен показать, что она остается самодовле­ющей, сохраняющей свою идентичность силой, до­статочно ограничено. В то же время СДРПШ сто­ит перед необходимостью глубокой ревизии своей программы и стратегии, перед необходимо­стью синтеза социализма и неолиберализма. И то и другое - трудные задачи. Институциональное, политическое и ментальное наследие ШМ огром­но и еще долго будет давать о себе знать. В целом же изменившуюся ситуацию удачно и образно ха­рактеризует шведская исследовательница Ф. Ла-гергрен: страна пребывает, скорее, уже в тени

шведской модели, чем под ее крышей .

Подсчитано по: МЭ и МО. 2002. № 10. С. 48. 31См.: Создавая социальную демократию. М, 2001. С. 536. 32См.: Lagergren F. Pa andra sidan valfardstaten. Stockholm, 1999. S.I 1.

В XX столетии Швеция явила миру беспример­ный образец демократической социетальной ин­женерии, наиболее продвинутый и целостный в теории и практике международной социал-демо­кратии. Антисистемность и альтернативность, некогда присущие - по крайней мере концепту-

14

ально - социал-демократии Запада , в наиболь­шей степени нашли реальное воплощение в ШМ.

Судьба ШМ наиболее зримо подтверждает, что любые конкретные формы социализма исто­рически преходящи. Это относится и к социал-де­мократической практике перераспределения на­ционального дохода. Государство благосостояния -продукт деятельности социал-демократического движения - также переживает сегодня кризис, указывающий на исторические пределы подобно­го опыта .

В условиях постиндустриализма монопольно-централизаторские действия и в экономике, и в политике, характерные для индустриального со­циализма, становятся все менее возможными. По­стиндустриальная революция стимулирует част­ное предпринимательство и частную инициативу. Это не означает ликвидации регулирования в эко­номике и социальной сфере, но ведет к его суще-

ос

ственному изменению , предполагающему бо­лее гибкую и конформную рынку систему управ­ления социально-экономическими процессами.

33См.: Холодковский К.. Социал-демократия перед вызова­ми современности/Социал-демократия Запада перед вызо­вами современности. М., ИМЭМО, 2001. С. 6.

34См.: Красин Ю. Социализм: необходимость переосмысле­ния // Свободная мысль. Июнь 1997. С. 100.

35См.: Социализм в перспективе постиндустриализма. М., 1999. Введение.

скачать файл | источник
просмотреть