Виктория Кирица

ДРУЖЕСКИЙ ОГОНЬ

Действующие лица:

Том: американец.

Мари: француженка.

Лена: русская.

Лиз: англичанка.

Женское лицо восточного типа на телеэкране.

Примечание: герои являются участниками международного конгресса «Журналисты - солдаты мира, а не войны». Мари, Лиз, Том - примерно одного возраста. Лена - самая молодая из присутствующих. Действие происходит в наше время.

***

Небольшая комната. Стандартный интерьер помещения, куда приглашают деловых партнеров для ожидания. Несколько диванов, столиков с газетами, в центре большой круглый стол, сверху спускается телеэкран. Открывается дверь, входят герои.

Мари. Не нравятся мне эти нововведения. Почему мы должны ждать выхода в прямой эфир именно здесь, все вместе?

Том. Боишься, что нас сейчас захватят в заложники?

Лена. Дурацкая шутка. Хотя действительно: зачем всех собирать в одну комнату за три часа до начала?

Лиз. И закрывать дверь.

(Хором). Что?!

Лиз. Дверь закрыта. Мы заперты. (Длительная пауза).

Загорается экран. На нем бесстрастное женское лицо восточного типа:

Добрый день, уважаемые участники конгресса. Просим прощения за доставленные вам неудобства. В целях вашей безопасности мы просим вас оставаться в этой комнате до момента оглашения специального сообщения. Наш телемост состоится в назначенное время. Вы можете повторить свои выступления, отдохнуть, ознакомиться со свежей прессой.

Лена. Слава богу. А то прямо сердце остановилось. Я, когда сюда ехала, еще подумала: не дай бог, что-нибудь такое случится. Не люблю, когда из комнаты нельзя выйти. Вообще не люблю закрытых дверей. Я однажды в лифте застряла. Этаж порядочный. И, как назло, никого нет. А двери бронированные. И зеркало на стене. Смотришь на свое лицо - и все страшнее. И через несколько минут уже кажется, что воздуха не хватает. А ты все смотришь, смотришь на себя. Жуткое ощущение. Я еще тогда подумала, как это страшно: видеть до последней минуты только одно свое лицо.

Мари. А я, наоборот, боюсь умереть среди других людей. В самолете или в автобусе. Или в театре. Ну… во время захвата. Эта публичная смерть, когда рядом умирают незнакомые люди. И их страх не дает тебе дышать, душит тебя. И тебе не удается подумать о своем, последнем, самом главном.

Лиз. Но нам ничего не угрожает. Так что, давайте, не будем нагнетать обстановку.

Лена (обращаясь к Тому). А знаете, я читала вашу книгу. Про спортсменов, завершивших карьеру. «Жизнь после побед», да? Я так хотела с вами познакомиться.

Том. Вообще-то моя книга называется «Настоящее победителей».

Лена. Извините, пожалуйста. Это перевод…

Лиз. Все правильно. Война, любовь, преступления на сексуальной почве и спорт - темы, способные сделать продаваемыми любую газету и книгу. Значит, вы у нас отвечаете за спорт. Ну а я - за войну. Будем знакомиться, коллеги?

Мари. Права женщин и сексуальных меньшинств.

Лена. Я? Я просто про жизнь пишу. Про людей. Но нас же собрали о политике говорить?

Том. Да. Выступление от трех до семи минут. Прямая трансляция практически во все страны мира. Представляем общественное мнение своей страны. Чушь, конечно. Можно подумать, кто-то из нас признается, что намеренно искажает факты и разжигает межнациональную рознь. Или что знает о подобных действиях наших правительств.

Лиз. Три минуты разговора о вечных добродетелях нашим людям не помешают.

Мари. Лично я собираюсь потратить эти три минуты на провозглашение новых ценностей.

Лена. Надо же текст повторить! Я так волнуюсь…

Том. Кстати, а как вам эта идея о создании конгрессом первого, абсолютно правдивого газетного выпуска?

Мари (тихо). Ну, отдел спорта правдивым там точно не будет. (Громче).

Надеюсь, мир выдержит и это испытание.

Лиз. Глупо иронизировать над этим сейчас, когда мы уже согласились в этом участвовать. Я считаю так: это будет памятник журналистике.

Мари. Прижизненный или посмертный?

Лиз. За всю свою жизнь я не встретила ни одного человека, которого эта профессия сделала бы лучше, честнее или смелее. Просто научила различать оттенки. И там, где обыкновенные люди видят просто чернуху, мы способны видеть темно-синий и успокаивать себя этим. Честная газета - еще одна успокоительная пилюля.

Том. Не согласен. Мой принцип - быть честным всегда: и с собой, и с читателем.

Мари (тихо). Чушь и пошлость. Ни одна газета не вынесет такой двойной честности.

Том. Вы что-то сказали?

Мари. Да! Объясните мне, что же эта за честность такая: когда играют десять команд и ваша занимает четвертое место - вы с гордостью об этом сообщаете, а про первые три не пишите вообще ничего?

Том. Если они выиграли, то что же теперь: никто про нас и не узнает?

Лена. Я когда смотрела две последние олимпиады… так хотелось взять какую-нибудь клюшку и настучать всем этим уро… победителям по голове. Ну, не всем… некоторым…

Том. Надо понять одну простую вещь: победить - это значит и суметь помешать выиграть твоему противнику. Ты идешь впереди всех. И ты что, остановишься, чтобы посадить себе на карачки отстающего? Нет. Ты сделаешь это лишь в том случае, если это будет выгодным. А выгодно побеждать, а не казаться добрым. Предположим, прыгун в высоту берет среднюю планку: прыгает с запасом и создает впечатление красивой победы. А те, кто поднимают планку выше и сбивают ее - всегда выглядят проигравшими. Даже если ты чуть- чуть не захватил два метра, выигрышнее будет смотреться тот, кто прыгнул метр 50 без напряга.

Лиз. Еще одно подтверждение того, что спорт - это грубое воплощение политики.

Том. Послушайте. Я готовил это к своему выступлению. Послушайте: спорт дает людям выбор- смотреть по телевизору на взрывы или на футбол.

Мари. Или на взрывы на футбольном поле.

Том. Нами должно править простое чувство здравого смысла. В марте 2003 года я писал: стоит ли выходит на футбольное поле, когда страна выходит на войну? Да, мы не должны показывать тиранам, что они способны изменить наш образ жизни. Но мы не должны предоставлять противникам такие легкую мишень в самом начале конфликта. И рисковать заплатить слишком высокую цену за свою победу. Не время собираться на стадионах. Не время ставить свою жизнь на один кон с игрой. Особенно сейчас, когда настоящие герои в форме будут слагать свои жизни на линии фронта.

Лена. Тогда, в Москве, дети напились пива и кричали. Все уже поняли, что что-то не то произошло. Но со стадиона никого не выпускали. И музыканты играли рок. И всё.

Том. Выбор. Вот основа американского пути. Просто переключи канал, чтобы избежать бомб и крови. Но у игроков не будет выбора. Почему они должны рисковать для того, чтобы у тебя был шанс отдохнуть? Если где-то начнется война, наш мир не рухнет. И даже национальный турнир можно перенести на несколько месяцев. Ради нашей безопасности.

Мари. Ты написал это в марте?! Когда шли бомбежки Ирака?! Это ты тех называешь героями?! Нет… Невероятно. Ты думал о каком-то футболе?! А ты подумал, что там нельзя было переключить канал, чтобы отвлечься от вида крови? Что ради вашего телевыбора убивали, и не в первый раз, людей?! Настоящих, живых людей?!

Лиз. Какой провал для внешней политики. Реальная война уступила по рейтингу футбольным играм.

Лена. Наш мир не рухнет, если где-то начнется война… А если бы рухнул? Том. Уважаемые, только не надо морализаторства. Я прав. Вы можете это признать, а можете просто повернуться ко мне спиной. Что ничуть мою правоту не уменьшит, а меня не оскорбит.

Мари. А что ты скажешь об этом? Команда по футболу штата Алабама в течение года имела интимные отношения с 15-летней девочкой. Тренер и администрация колледжа находились в курсе. Помимо регулярного принуждения к сексуальным контактам, девочку подвергали физическим и моральным издевательствам. Запихивали в рот камни, окурки, использованную туалетную бумагу.

Том. Я слышал об этом деле. Тренер вроде бы говорил им оставить девочку в покое.

Мари. Ну и кто здесь виноват?

Том. Виноваты родители, что не следили за своей дочерью. Виновата администрация, потому что не следила за студентами. Виноват тренер, который не смог это остановить.

Лена. А … они? Они не виноваты?

Том: Кто?

Лена. Они. Мальчики из хороших семей. Кумиры нации.

Том. Эти семьи уже достаточно пострадали. Представь: узнать, что твой ребенок способен на такое. И запомни - главная вина всегда лежит не на исполнителях, а на попустительстве всего общества.

Лиз. А это значит, что виновных нет. И никого никогда нельзя будет наказать (швыряет газету в сторону). Звучит голос девочки:

Когда они закрыли дверь, я думала, что это шутка. Только почему-то сразу глазам стало больно. Такое чувство, как будто зрачки пульсируют и растут, расширяются, и вот- вот лопнут. Сначала он просто подошел и наставил палец на мой живот. На пупок. И начал давить глубже и глубже …. Сначала было не больно, только обидно - как будто тебя насквозь протыкают. А потом больно. Потом очень больно…

(Герои в молчании расходятся по комнате. Лена и Мари оказываются рядом). Мари. Чувствую, что этот представитель волшебной страны, где луна и ярче и конфеты слаще, еще попортит нам сегодня нервы. А ты к нему что, симпатии питаешь?

Лена. Да нет. Вовсе он мне не нравится. Просто когда-то книгу его прочитала. А сейчас увидела и решила сунуться со своим восхищением. А он, оказывается, совсем другой. Ты видела его рубашку? Этот цвет голодной жабы? Если такое выбирают, характер тот еще. Такие никогда не смогут встать и громко сказать: «Я за то, чтобы было так!» Или: «Этого не будет, я не допущу». И уши у него трубочкой закручены.

Мари. (поднимает выпавший из пачки Лены листок, читает вслух).

Не сдавайся, не проси у них пощады.

Не проси ни жизни, ни воды, ни сна.

Умирай, но не сдавайся, даже если очень больно.

А наши придут - отомстят за тебя.

Мари. Ты пишешь стихи?

Лена. Нет. То есть да. Это не стихи. Просто первое, что тогда на ум пришло. Ничего не могу с собой поделать. Постоянно думаю, что и со мной такое может произойти. Даже сейчас. Я, когда это лицо на экране увидела, чуть не умерла.

На экране снова появляется женское лицо восточного типа:

Уважаемые участники конгресса. Сообщаем вам, что в правилах телемоста произошли изменения. Теперь выступающие получают право проголосовать за одну из речей, кроме своей. Набравший большее количество голосов и будет признан главным редактором и сформирует специальный выпуск нашей абсолютно честной всемирной газеты.

Мари. О-ля-ля. Вот почему нас всех здесь собрали. Чтобы было время выбрать фаворита… Что-то мне подсказывает, что джентльмен с лицом спортсмена здесь выступает главным претендентом.

Лена. Судя по всему, ты к нему симпатии точно не испытываешь.

Мари. Никакой предвзятости. Он просто меня раздражает. Он очень много ест, очень много требует от других по отношению к себе, и вообще мне неприятно присутствие кого-то, доминирующего не по праву. Нас здесь трое, а он один. Но вот увидишь, что в итоге в меньшинстве окажемся мы. (Пауза). Кстати, пора наводить контакты с потенциальным союзником.

Лена. А ты читала ее статьи?

Мари. По ощущениям - словно лижешь тугой презерватив с лубрикантовой смазкой. За броней недомолвок до содержимого не добраться. Типичный военный обозреватель.

(Поднимается с дивана и направляется в угол к Лиз. Том, наоборот, подходит и садится рядом с Леной).

Том. А вы храбрая девушка. Я ведь тоже читал ваши работы. Вы часто рискуете.

Лена. Что вы… Спасибо. Вы знаете, я себе каждый раз говорю: это - в последний раз. А потом буду осторожной-осторожной. Каждый раз себе это обещаю, чтобы решиться написать все до конца. Вот еще один материал - и все, больше не буду.

Том. Забавно. Обычно люди оправдывают трусость в настоящем обещанием быть храбрым в будущем. А у тебя, значит, наоборот.

Лена. Это также, если хочешь похудеть. Надо себе говорить: вот сегодня я потерплю, а завтра наемся до отвала. А большинство делает наоборот: сегодня ест с мыслью, что завтра начнет поститься. А так ничего не получается.

Том. Забавно. Ты умеешь выбрать точное сравнение.

Лена. Спасибо. Вы знаете, я вот читаю свою речь и никак не могу ее запомнить. Столько мыслей… и мне все кажется, что я не те слова выбираю. Не то, что людям надо. Все о мире, о справедливости… Но все так пресно.

Том. Поначалу это кажется всем журналистам.

Лена. Все-таки, паршивая у нас профессия. Каждый раз пытаешься вложить всю правду в пару фраз. А правда не любит малых форм и не помещается в них. Особенно в сверхмалых. И сверхскоростных. Если ты один месяц ничего не писал, тебя уже считают бывшим журналистом. А вот писатели бывшими не бывают. Даже если за всю жизнь напишут лишь два рассказа.

Том. «Все журналисты хотят стать писателями, и никто из писателей не хотел бы стать журналистом». Глупость все это. Если дело в читателях, то ежедневно газеты читают десятки тысяч людей. Десятки тысяч. Ежедневно. Зачем тогда мечтать о книге, которую купят от силы несколько сотен?

Лена. Но лучше, когда есть и то, и другое. Как у вас. (Пауза). Знаете, а мы ведь могли представлять одну страну. Я могла уехать в Америку. Замуж выйти. Но там у него что-то не получилось. А может, просто испугался. Это был такой человек… Он всю свою жизнь пытался устроить, как если был героем Хемингуэя.

Том. Неплохой выбор.

Лена. Не знаю. У Хемингуэя - не любовь. У него тоска по чистым простыням (Пауза). Раньше я часто читала, как в книгах герои спорят о других книжных героях. А теперь нет.

Том. Теперь им некогда. Теперь литературные герои предпочитают занимаются любовью. И говорить отвратительные пошлости с претензией на оригинальность: «Допрос - тоже форма интервью, как укус - форма поцелуя». (Пауза). Ты фантастическая девушка.

Лена. Девушка фантастическая, девушка злая, злая… Но я не Аглая. Не надо. Расскажи про себя. Про… про первый поцелуй?

Том (на минуту задумавшись, потом откашлявшись и закрыв глаза, начинает). Была осень. Груды листьев - красные, желтые, золотые. Мы гуляли после школы. Пенсильвания. Ее звали Мелисса. Моя двоюродная сестра. Мне 14. Ей 13. Вся моя жизнь заключена в бейсболе. Но для игр уже холодно . И после школы мы идем в парк и играем в опавших листьях. Мы боролись. И она прижалась ко мне чересчур сильно. Зеленый свитер, ставший уже на размер меньше, задрался. Глаза - совсем рядом. Она поцеловала первая. Просто прижала свой рот к моему. И вкус жвачки. Сердце билось как сумасшедшее. Мы пробыли там минут 10 . А казалось - вечность. Никто нас не видел, и никто об этом не узнал. Я был счастлив. И благодарен ей. И за поцелуй, и за эту тайну. (Открывает глаза. Лена восхищенно аплодирует).

Том. Спасибо. Я польщен.

Лена. Пожалуйста. Поверить не могу, что ты мне это рассказываешь.

Том. Почему?

Лена. Не знаю. Просто ты - так откровенно… Спасибо.

Том. Знаешь, я всегда говорил, что талантливые люди как звезды. Они должны светить на расстоянии друг от друга, равномерно разделяя тьму невежества. Но и звездам нужна поддержка друг друга…

Лена. А… ты когда-нибудь был женат?

Том. Очень давно. Практически ничего уже и не помню. Только то, что она никогда не выходила из дома, не завив волосы. Каждый день, даже по субботам и воскресеньям, чтобы были идеальные локоны. Мы вообще как-то случайно поженились. Поехали встречать Новый Год в Майами. Я выпил. И на пляже при всех встал на одно колено и предложил ей руку и сердце. Нам следовало бы заняться любовью сразу, как мы вернулись в отель. И отключится до утра. Но она начала звонить родителям и друзьям. Делиться радостью. А у меня родители - католики. Черт, я все три месяца до свадьбы только и думал, зачем ей это сказал.

Лиз. А не позвони она - утром сделал бы вид, что ничего не помнишь?

Том (обращаясь к Лене). Знаешь, я всегда хотел иметь детей. Карьера- это прекрасно. Известность, успех, признание тех, кто работает с тобой. Но это все не настоящее. Я долго думал. И я понял. Я хочу семью. Растить детей. Объяснять им, что такое добро, что такое зло. Что значит поступать хорошо и поступать плохо…и мне кажется, сейчас я к этому действительно готов. Я хочу продолжить наш род. Не хочу прерывать ту дорогу, что прошли мои предки. Медленно, шаг за шагом надо двигаться вперед. Продолжать жить. Понимаешь? В последнее время я все чаще стал смотреть на женщин и думать только об одном - какая из них может родить моего ребенка. И я уверен, когда наши дети спросят меня: папа, почему ты женился так поздно, я знаю, что им отвечу: зато какую маму я вам выбрал…(Длительная пауза).

Лена. Я только воды попить, хорошо? (Отходит к столику с водой, где уткнувшись в газету сидит Мари).

Лена. Что пишут?

Мари. Что бурное сближение России и США вызывает у Европы ревность, смешанную с иронией.

Лена (смотрит оторопело, потом начинает хохотать). Ну что ты? Я же сказала, что тебя поддержу. Знаешь, если бы меня сейчас попросили сравнить с чем-нибудь чувство влюбленности… То это… Это так, как будто тебя наполняет горячим чаем. И сахаринки сомнений тают. И сначала на душе такая мутность, а потом только уверенность, что все будет именно так, как надо. Крепкая и сильная. Такое горячее чувство уверенности, что тебя ждет счастье! Счастье!

Мари. Американское счастье - это кола. Тоже напиток. Коричневый и бодрящий. Но холодный. И, между прочим, ждет от него только язва.

Лена. Неправда. (Шепотом). Понимаешь, он действительно немного… ну… недоразвитый в плане чувств. Но не холодный.

Лиз (поднимает с пола листок и читает). Они сидят. Он чувствует ее слезы на своем обнаженном сердце. Это было. В машине. Расстегнутая рубашка. Слезы. Дождь. Я. Любовь и слова утомили его. Он спал. Это твое?

Лена. Да. То есть, нет. Это Ремарк с Брехтом. Я иногда пишу по памяти цитаты. Просто так. По настроению.

Лиз. Мне однажды сон приснился. После развода. Что я стою на кладбище. Небо серое и трава такая жидко зеленая, светлая, как леденцы. И плитка с его именем. Вокруг никого. И я хочу плюнуть на этот камень за все, что было. Стою и не могу плюнуть. И плакать не могу. И в горле такая сильная боль. Как будто жестким яблоком подавилась. И такая беспомощность, обида. Стою и плачу. И подходит женщина. Останавливается рядом со мной и говорит так участливо: вы, наверное, сильно его любили. А я стою и даже кивнуть не могу. А потом как - то махнула рукой, развернулась и пошла прочь.

Мари. А я бы плюнула.

Лена. Он… ваш бывший муж?

Лиз. Да. Так всегда бывает: думаешь, что все только начинается, а на самом деле все давно уже закончилось. И ты, оказывается, бегаешь, как курица с отрубленной головой. И думаешь: как хорошо и не страшно вовсе. И не знаешь, что это всё. Что движение скоро прекратится. Но, в отличие от курицы, ты понимаешь, что с тобой сделали. И потом долго ненавидишь себя за этот безголовый бег.

Лена. Так он…

Лиз. Он честен со всеми нами. По очереди.

Том. Власть над людьми растет потихоньку. Сначала с поиска союзников, а потом с их порабощения… правда, Лиз?

Лиз. Ты еще не рассказывал, как на нашей свадьбе чуть не упал в обморок у алтаря? Как чувствовал, что совершаешь непоправимую ошибку, но не мог найти в себе силы все остановить?

Том. Эта история отняла у меня три года жизни. Как жаль, что у тебя она отняла всю жизнь.

Мари. Отойди от нас. Нам неприятно твое присутствие. Отойди. Нам нужно поговорить. (Том усмехается, но, увидев их лица, делает вид, что ему необходимо позвонить и отходит в сторону).

Лиз. Итак, кого мы выдвигаем общей кандидатурой?

Мари. Тебя. Нас он точно не выберет. А тебя может. А ты отдашь голос ему, чтобы не было ничьи.

Лена. Не надо пока на меня рассчитывать. Я еще не решила.

Мари. Если тебя так впечатлили слова об общих детях…

Лена. Да я знаю, знаю, что он это просто так сказал. Только я пока не могу к этому привыкнуть. Так сразу.

Лиз. Со мной работал потрясающий фотограф. Бесстрашный. С камерой проходил туда, куда большинство боится приближаться и на пушечный выстрел. Он был потерян для журналистики и общества, как только жена родила их первого ребенка. Стал предельно осторожным. И начисто забыл о той пользе, что может принести миру. Думал лишь о том, что мир может дать его сыну.

Мари. Даже деньгами нельзя оправдать столько подлостей, сколько люди оправдывают благополучием своих детей.

Лиз. Девочка, такие, как он - трава между войнами. Что они знают про свободу? То, что сами родились во время Вьетнама, а их дети во время Ирака? Они плодятся, как кролики, и никакая мировая справедливость и несправедливость их не волнует.

Лена. Я читала, что люди в башнях в последние секунды своей жизни звонили, чтобы сказать «люблю» своим близким. А мне даже некому было бы позвонить…

Мари. Они говорили «я люблю», чтобы продлить себя. Это безнравственно. Все равно, что заниматься любовью, чтобы забеременеть. Прекрасно зная, что ребенок все равно не родится, так как ты умрешь раньше.

Лиз. А между тем все мужчины только этим и занимаются. И говорят «люблю» направо и налево…

Мари. Мы не знаем, насколько нам хватит воздуха, не рухнет ли в следующий момент крыша, кто и когда сюда придет и придет ли вообще. А он говорит тебе о детях! Может, кто-то из нас болен СПИДом, а кто-то начинен взрывчаткой! А он говорит, что хочет детей.

Том. Черт возьми! Но я имею право на выбор!

Лиз и Мари (хором). А мы имеем право презирать тебя за этот выбор.

Том. И еще. Про моих родителей: я ими горжусь. Они дали мне возможность жить, и самому оценить их поступки.

Мари. Ты думаешь, что раз ты - такой хороший, то это перекроет всю накопившуюся к вам ненависть? Что проголосуют за тебя?!

Том. Так и будет. А все ваши новые идеи никогда не смогут работать. Весь этот коммунизм, социализм, феминизм и прочая петрушка.
Лена. А вдруг, и сработало бы?

Том. Это противоречит человеческой природе. Ну назови мне хоть одно государство с таким устроем. Хоть одно.

Лена. Естественно, их больше нет. Вы же полжизни положили, чтобы всех нас придушить. Назови хоть одну такую страну, с которой вы бы не вели бы войну.

Том. Кто мы?

Лена. Вы. Самцы. Американцы. Может быть, я хочу быть убитой своими, чем спасенной вами? Вы беситесь, потому что есть люди, которые самой главной вещью на земле считают не тупое самодовольство и деньги, а идеи. Идеи!
Том. Да. Ты права. В США были люди, поддерживавшие вас до тех пор, пока они не увидели, что случилось в России. После этого мы отвернулись от вас. И стали ненавидеть, потому что вы разрушили и нашу надежду на то, что где-то может быть лучше и справедливее, чем у нас. И мы поняли, что ничего не остается, как играть по принятым здесь правилам. Потому что альтернативы больше нет.

Лена (потрясенно). Мы сами оттолкнули от себя лучших из тех, кто мог бы стать нашими друзьями. Сами… своими же действиями.

Том (скорбно молчит, берет лежащий на столе листок и читает).

РУКИ ПРОЧЬ ОТ ВЬЕТНАМА

Мы собрались для того, чтобы присоединить свой голос протеста к массовому движению всего прогрессивного человечества против грязной бойни, которую развязали агрессивные круги американского империализма против вьетнамского народа. Нет ничего подлее действий американских агрессоров! Мы клеймим позором убийц, посягающих на свободу и независимость вьетнамского народа. Мы уверены - правое дело победит! Каждый день от бомб американских агрессоров гибнут мирные жители, женщины и дети миролюбивого Вьетнама.

Лена. Ничуть не устарело. Это про тебя. Если ты еще не понял.

Том. Хорошо. Отлично.

Лена. Хорошо воевать на расстоянии, да? Пограбили, побомбили и улетели домой. И плевать на всех!

Том. Потом тебе будет стыдно. Ты думаешь, мы хотим, чтобы свобода, оплаченная и завоеванная нами, попала в руки этих ублюдков? Чтобы они опять ее превратили в какое-нибудь дерьмо?! Ну нет, мы останемся там и будем следить… Мы научим их пользоваться правами демократии! А они заплатят за это. Все честно.

Мари. Валяй. Если тебе нравится всю жизнь провести надсмотрщиком. Бешеный бык! Носишься всюду со своим семенем свободы. Готов осеменить всех, даже курицу. Вьетнам был тоже ради свободы. Дрезден, Хиросима, Багдад были ради свободы…

Лиз. Американцы действительно особая нация. Пока только они могут позволить себе уничтожать не только людей, но и целые государства.

Том. Я лично ничего не бомбил. И посмотри внимательнее на своих европейских подружек. Посмотри. И вспомни, что есть такие слова как зависть и ревность. А потом подумай, кто тебе тут друг. И вспомни, кто выиграл вторую мировую.

Лена. ВЫ ВЫИГРАЛИ ВТОРУЮ МИРОВУЮ?! ЭТО МЫ ВЫИГРАЛИ!!!

Том. Для чего? Чтобы быть вторыми в мире по абортам?

Мари. Захотели - родили, захотели - убили. Это наш выбор. Причем тут вы?

Том. Детка, и кто тебе сказал, что мы когда-нибудь будет нуждаться в вашей паршивой помощи? МЫ же вас всех, неблагодарных, и кормим! Где сейчас все ваши бывшие братья-друзья? Они же все бегут к нам и лижут нас с утра до ночи!

Лена. А где чингачгуки? Где ваши индейцы? Передразнивая : «This land is your land - this land is my land»… Да ни фига!!!! Чингачьгучья земля- то! Агрессоры долбанные! Ворье, жулье, отребье… понаехали, поубивали чингачгуков, а теперь туда же - переживать за оставшиеся угнетенные народы! Самец! Американец! (Хватает мобильник, включает мелодию гимна и начинает им размахивать). СССР на карту мира! Джона Сорроса в могилу! СССР на карту мира! А Америку в могилу!!!

(Нервно улыбаясь, Том улавливает удобный момент и обеспечивает ей прекрасный хук слева. Лена падает).

Том. Вот так-то. Патриотизм - это то, что поможет выжить тебе и твоей стране. А не красивые жесты.

Появляется лицо на экране:

Уважаемые участники. Просьба занять места вокруг стола и приготовиться к выходу в эфир. До начала телемоста осталось (называется количество минут до конца спектакля - авт.) (Герои рассаживаются, пытаясь успокоиться и изобразить на лицах невозмутимость и доброжелательность. Начинают повторять свои тексты).

Том. Америка непобедима. Потому что у нас есть оружие, которое сильнее всех атомных бомб - стремление к свободе…

Мари. Странно, что умеренными бывают только патриоты. А умеренных националистов не бывает.

Том. Иди ты… Сходи, помой рот с мылом.

Лена. Сам не воняй…. А почему же только рот? Может, еще и мозги нам промоешь? «Мойте мОзги с порошком!» Так у вас принято, да?

Том. Да пойми. Для вашего же блага, скоты вы неблагодарные! Свободу же вам пытаемся дать. А вы свои поганые рыла воротите.

Лена. А. Я-то думаю. Почему. Оказывается. Мы сами. Хотим этого. Но боимся признаться…

Том. Эти так называемые порядочные люди сами во всем виноваты. Что до сих пор не могут объединится.

Лиз. Неправда. Нас просто изначально меньше чем других.

Мари. Разве что мы начнем поднимать две руки при голосовании вместо одной.

Лена. Я знала одного румына. Ему было 18, когда началась революция. Он плакал от восторга по ночам. Плакал от любви к своей стране… понимаешь? Мечтал быть полезным, строил планы…

Лиз. И что с ним сейчас?

Лена. То же, что и со всеми нами. Молча ненавидит тех, кто эту родину потом приобрел и теперь имеет. (Внезапно кричит, перегнувшись через стол к Тому). Урод! Агрессор! Что, думаешь, всех нас оптом купили, в довесок к этой гребаной нефти? Это вы с ними договаривались. С козлами, с родителями нашими. А мы вам ничего не обещали! И всех их, кто Родиной торговал , всех - всех - всех…. Всех к стенке поставим. Придет это время. За дедов наших, победителей…. За них…. Дедушка мой… родной. Прости меня. Как ты умирал в нищете, в убожестве этом. А я помочь ничем не могла. И даже терпения у меня не хватало жалобы твои слушать, твои последние слова… Прости меня, прости… Когда не понимаешь других, страшно думать, что они все тебя обманывают. Поэтому мы им сначала и верили. Мы же им верили!!!

Том. Лучше подумай, кто сможет тебе сейчас поверить.

Лена. Я знаю, кто. Представь, что ты выходишь и читаешь пламенную речь перед строем солдат. И думаешь, что сейчас к тебе выйдут самые красивые, сильные и смелые. А выходят замухрышки. Причем ты видишь, что их твоя речь и потрясла до глубины души. Что они действительно пойдут за тобой на край света. И умрут за тебя. А вот те красивые и смелые, на которых ты рассчитывала, только равнодушно отворачиваются. И тебе стыдно. И стыдно почему-то за тех, кто вышел. Как будто они тебя своим согласием и любовью унизили. И ты хочешь убежать и спрятаться. А надо с ними воевать и побрататься! И тогда никто вас не может победить! И они услышат, услышат меня!

Экран загорается. То же женское лицо:

Внимание, объявляется * секундная готовность до прямого включения.

(На экране идет отсчет времени. Мари, Лиз и Том шепотом проговаривают свои тексты).

Я не боюсь. Я буду бороться. Во мне есть сила. И я беру на себя ответственность не только за мою страну, но и за весь мир. Мне не все равно. Я не буду бояться смерти. И если мои враги окажутся мужественнее и храбрее меня… Я буду учиться у них, но не сдамся , и не буду и ими восхищаться. Мне не важно, куда пойдет моя страна или весь мир. Потому что я приму решение, куда пойду я. И я смогу остановиться и сказать: я в этом не участвую и бросить оружие на землю, когда все уже идут в бой. И я смогу сказать: нет, я не отступлю, когда побегут все остальные, и дойду до конца. Даже если виновных оправдают - я все равно не изменю своего мнения и будут их ненавидеть. И даже если невиновных осудят - я все равно буду им верить…

Лена (напевает, потихоньку в зале начинает наигрывать мелодия песни). Дан приказ ему на запад. Ей в другую сторону…(Пауза). Дедуля, за тебя. Они поймут.

(Яркая вспышка).

Конец.

2005 год.


http://neosee.ru