neosee.ru

16.10.19
[1]
переходы:157

скачать файл
Сорок первым ударом

А. Гозенпуд



Детективная драма

Глава из книги “Пути и перепутья”





Лиззи Борден ударила мать топором

Сорок раз и, опомнясь потом,

Чтобы все довести до конца,

Сорок первым ударом — добила отца.

Шон О' Кейси. “Убийство в театре”


Одним из самых популярных жанров в английской (и, конечно, не только английской) литературе является детектив. Тиражи книг и количество представлений пьес, посвященных разгадке тайны убийства, неисчислимы. Произведения только одной Агаты Кристи изданы более чем в двухстах миллионах экземпляров. Ее пьеса “Мышеловка” идет на сцене лондонского театра “Ambassadors” ежевечерне (а по субботам и днем) на протяжении четырнадцати лет, побив все рекорды. Но помимо А. Кристи, написавшей более десятка детективных драм, немало писателей в Англии целиком посвятили себя драматическому и телевизионному детективу. Среди них есть и откровенные ремесленники, поставляющие кровавые триллеры (так называют произведения, вызывающие у читателя и зрителя страх), и авторы, не лишенные дарования. Большая часть их пьес отвечает на вопрос “Whodunit” — “кто это сделал?”, то есть “кто убил?”. Выразительны заголовки: “Случайное убийство”, “Ошибки убийцы”, “За милю — убийство”, “Убийство без преступления”, “Убийство необходимо”, “Назад к убийству”, “Поговорим об убийстве”, “Я убил графа”, “Знак убийства”, “Атмосфера убийства”, “История убийства”, “Убийство в полночь” (есть и “Убийство днем”), “Убийство в сельском приходе”, “Убийство на третьем этаже” и убийство в других местах. Но, конечно, преступления совершаются и в пьесах, носящих мирное название.

Детектив, бывший явлением литературы, превращается в отрасль промышленности, приучающую потребителя к мысли о том, что жестокость и насилие — естественное состояние человека.

Однако было бы неверно объяснять массовое распространение детектива лишь спекуляцией на грубых инстинктах обывателей и сводить жанр только к триллеру.

Круг авторов и поклонников детектива чрезвычайно широк. Одних в нем привлекает напряженная фабула, других — решение интеллектуальной загадки (своеобразный кроссворд), третьих — атмосфера таинственности и романтики. Читатели и зрители детективов — люди разных профессий, характеров, разного духовного уровня, и соответственно вкусам потребителей существуют произведения и довольно высокого уровня, и низкопробного. Но ведь это относится к любой области литературы. Детектив — это не только поток псевдолитературы, густо замешанной на порнографии, садизме, убийствах, показанных с натуралистической дотошностью (творения подобного рода выбрасываются на книжный рынок десятками тонн), но, хотя и реже, явление литературы.

Попытки вывести генеалогию жанра из “Царя Эдипа” Софокла и “Гамлета” Шекспира, а то даже из Библии смехотворны. Подлинными создателями детектива были такие мастера, как Э.-Т.-А. Гофман, Э. По, О. де Бальзак. Ч. Диккенс, Р.-Л. Стивенсон и особенно У. Коллинз и А. Конан-Дойль. Дань детективу отдали Жюль Верн, Майн Рид, Марк Твен, Г. Честертон, К. Чапек, Г. Грин, У. Фолкнер, Ч. Сноу, Ф, Дюрренматт и др. Создатели современного детектива англичане А. Мезон, Э. Бентли, О. Фримен, Ф.-В. Крофтс, Э. Беркли, А. Кристи, Д. Сейерс, Х.-С. Бейли, Н. Марш, американцы — Д. Хеммет, Р. Чендлер, бельгиец Ж. Сименон — настоящие литераторы. Их произведения нельзя смешивать с гангстерской и шпионской макулатурой, выпускаемой на Западе и в США.

Мы знаем, что в своих грязных целях буржуазная пропаганда использует и детектив. Но ведь той же цели служат и психологический, исторический, и научно-фантастический роман и драма. Прогрессивным или реакционным литературный жанр делает политическая тенденция автора. Опыт создания детектива писателями социалистических стран показывает, что и этот жанр, если он утверждает идеалы мужества и патриотизма, может явиться хорошим оружием в борьбе с врагом.

Необходимо понять, что собой представляет детектив, какова его природа. В настоящей главе мы остановимся лишь на некоторых сторонах проблемы.

Французский литературовед Р. Мессак в исследовании “Детективный роман и влияние научной мысли” определяет объект своего исследования следующим образом: “Повествование, посвященное постепенному раскрытию средствами разума точных обстоятельств таинственного события”. Буало и Нарсежак характеризуют детектив как расследование (etiquette) и объяснение тайны, достигаемое с помощью анализа. “Между тайной и ее изучением,— пишут они,— существует скрытая связь. Автор создает тайну для расследования и расследование для тайны”. Самый термин — детектив происходит от английского слова detection — изучение, расследование. Первоначально разгадываемая тайна не была связана с убийством. Но с середины прошлого века преступление почти вытеснило другие мотивы.

Один из английских теоретиков и практиков жанра О. Фримен указывал, что выдвижение на первый план убийства обусловлено требованиями большей сюжетной увлекательности. “Преступление способствует напряженности фабулы, а чем значительнее оно (убийство, а не кража), тем и действие драматичнее”.

Подобное объяснение наивно. Буржуазное общество, основой которого является частная собственность, социальное и имущественное неравенство, само создает питательную среду, порождающую преступление и преступника. Это убедительно показал еще Бальзак. Однако то, что было ясно для великого мастера прошлого, неясно для многих писателей современности. Вернее — они обнаруживают намеренную слепоту. Во всяком случае, довольно значительная группа английских литераторов предпочитает рассматривать детектив как чисто интеллектуальную игру или, в лучшем случае, шахматный матч между преступником и сыщиком (при активном участии зрителя в качестве арбитра); для других авторов детектив — социально-критическое произведение, в котором фабула является средством разоблачения преступности буржуазного общества.

Сторонники концепции “игры”, защищая чистоту жанра, отрицают возможность сочетания социальной, психологической разработки темы с детективным действием, утверждая, что это неизбежно приведет к разрушению жанра. Чешский театральный критик И. Черны, излагая взгляды английских сторонников данной концепции и соглашаясь с ними, пишет в своей статье “Играем детектив”[Divadlo, 1963, № 8]:

Исходным тезисом (жанра.— А. Г.) является не соотношение человека и мира, но вечная ситуация (раскрытие тайны.— А. Г.), которая, неизбежно и неустанно изменяясь, все же определяется ситуационными стереотипами (или, как говорит Мигель Морланд, “конструктивными схемами”). Изобретаются все более рафинированные тайны и способы их раскрытия, то есть создаются шарады. Можно детектив психологизировать, социологизировать, метафизировать, сделать его сказочным, и если даже успех и будет достигнут, произведение перестанет быть детективом, но превратится в другой художественный жанр”. Автор статьи считает, что детектив, оперирующий “вечной ситуацией”, замкнутой и ограниченной в своих пределах, превратился в жанр, не способный развиваться и изменяться, и в лучшем случае допускает возможность варьирования схемы. С этим согласиться нельзя. Детектив — не игра, хотя он и использует ее элементы, не спорт, но произведение литературы и искусства, или, по крайней мере, должен им быть. А если так, то и законы, которым он подчиняется,— это общие законы искусства. Справедливо замечание одного из крупнейших мастеров американского социального детектива Р. Чендлера, что жанр этот, подобно всем явлениям литературы, стремится быть реалистическим, так как воспроизводит преступления, совершающиеся в буржуазном обществе (подчеркнуто Р. Чендлером), а не придуманные писателем. Следовательно, детектив имеет право (и должен) использовать опыт большой литературы, если хочет стать литературой; ведь и социальный роман использует отдельные приемы, ситуации, фабулу детектива (Г. Грин, Ф. Дюрренматт и др.).

Приведенные нами противоположные концепции — “игры” или даже “честной игры” (fair play) и социально-критической драмы, показывающей не только тайну преступления, но и преступность буржуазного общества, являют собой водораздел в борьбе различных тенденций и определяют границы размежевания жанра. Сторонники “честной игры” выработали специальные правила, соблюдение которых признается обязательным. Лица, принимаемые в члены Лондонского детективного клуба, должны дать присягу неукоснительно следовать этим правилам, хотя сам ритуал, которым обставлена эта присяга, ритуал, составленный при участии первого председателя клуба Г.-К. Честертона, носит шуточно-пародийный характер. (После того как присяга принесена, кандидат принят в члены клуба, председатель произносит речь, в которой предупреждает неофита, что если тот нарушит обет, то на него обрушатся несчастья — сюжеты его книг будут украдены, читатели подадут на него в суд за диффамацию, гонорар его сократится, а издатели и вовсе перестанут его печатать.)

Наиболее известны правила, сформулированные американцем С. С. Ван Дайном и англичанином Р. Ноксом. “Детективное произведение без детектива невозможно”, “Невозможно оно и без трупа”, “Разгадка тайны должна носить строго реалистический характер, и в ее основе должен лежать не случай или признание преступника, а цепь дедукции”. “Преступником должно быть одно из основных действующих лиц. Поручение убийства случайному персонажу или лицу, появляющемуся под конец,— свидетельство неспособности автора быть корректным по отношению к читателю”. “Писатель не должен выбирать в качестве убийцы профессионального преступника. Действия взломщиков и бандитов подлежат ведению полиции, а не литературы”. “Не следует изображать в качестве преступления самоубийство или случайность. Это — обман”. “Мотивы преступления должны носить правдоподобный характер”. “Исходное убийство является завязкой. По ходу действия, для того чтобы сбить с толку детектива и спутать следы, преступник может (или должен) совершить новое убийство или даже серию убийств. Все это и должно составить основу игры в убийство”.

Эти правила (нами приведены только некоторые) ставят своей целью подчеркнуть искусственно-игровую установку детектива (она нередко усиливается тем, что сюжет конструируется на основе популярной детской песенки о “пяти поросятах”, о “десяти негритятах”, о “кривом домике” и др.) и как бы вывести жанр за пределы социальной проблематики и общественных отношений. Весь интерес сосредоточивается на сюжете, на хитросплетениях интриги, на невозможности разгадать тайну и ответить на вопрос “кто убил” до того, как наступит развязка. Однако самое изобретательное конструирование сюжета не может заменить или тем более отменить связи литературы с жизнью. Для того чтобы мотивы поведения героев были правдоподобны и естественны (иначе они не будут реальными, а этого требуют правила), герои и причины их действия должны быть связаны с социальными законами, господствующими в обществе. Против воли и желания сторонников “игры”, пытающихся изолировать сюжет от социальных условий, значительная часть их произведений основана на преступлении, имеющем денежную основу.

Создавая летопись воображаемых преступлений, авторы детективов, если они были художниками, неизбежно отражали некоторые стороны жизни буржуазного общества, хотя и пытались их обойти, утверждая, что социальная проблематика “портит” механизм игры и разрушает чистоту жанра.

Конечно, большая группа западных авторов далека от критического отношения к буржуазному обществу. Более того, они стремятся объяснить преступление как изолированный акт одиночки, нарушающего законы здорового и нормального общества. Таковы, по крайней мере, тенденции многих авторов. Не их “вина”, что действительность, врываясь в умозрительные, логические конструкции, опрокидывает их и подсказывает совсем другие выводы. Нигде так резко не выразилось отличие игровой и социальной концепций детектива, как в трактовке проблемы преступления и его места в буржуазном обществе. Является ли убийство изолированным актом или оно социально детерминировано? Кто такой преступник? Нарушает ли он законы буржуазного общества или своеобразно применяет их? На эти вопросы даются разные ответы. Писательница Д. Сейерс — один из крупнейших мастеров детективной драмы и романа следующим образом определила свою позицию. Если на основе бесчисленных книг пытаться представить себе жизнь современной Англии,— писала она,— то “можно легко вообразить, будто мы, англичане, глубоко погрязли в преступлениях, что рядовому обывателю почти невозможно открыть дверь, чтоб не споткнуться о труп человека, убитого с помощью хитроумных и таинственных средств. Конечно, дело обстоит совсем не так... Мы наслаждаемся убийствами в художественной литературе только потому, что редко встречаемся с ними в реальной жизни” (подчеркнуто мной.— А. Г.).

Сейерс утверждает, что самый расцвет жанра и популярность героев-детективов в Англии обусловлены социальным здоровьем общества. Она пишет в своей статье: “Детективная литература процветает там, где соблюдаются законы. Там, где люди считают законы несправедливыми или страдают от жестокого и неразумного применения их, там героем... будет преступник, который благодаря своей хитрости уходит от сыщика”. “Появление целой литературы, прославляющей детектива, который побеждает преступника, служит достаточно хорошим показателем того, что народ, вообще говоря, удовлетворен деятельностью органов юстиции”.

Конечно, тезис этот выражает не истину, а классовую позицию автора. Не принцип законности, а беззаконие буржуазного общества порождает преступление и преступника, а значит, и его изображение в литературе. Убийце — врагу и сыну этого общества литература противопоставляет идеального и мудрого защитника законов — детектива.

Подобно Сейерс, и А. Кристи защищает высокую спортивно-этическую основу жанра, рисующего, как “безукоризненное общество объединяется против преступника”.

Конечно же, это все только красивые слова, опровергаемые практикой тех же Сейерс и Кристи. Их пьесы и романы не столько изображают идеальное общество, объединяющееся против убийцы, сколько показывают потенциальную способность каждого члена этого “идеального общества” совершить преступление. В самом деле, законы детектива требуют, чтобы разгадка тайны убийства была осуществлена в результате упорных поисков, во время которых подозрения поочередно задевают всех основных героев. Мнимые разгадки отбрасываются, и в финале истинный убийца, тот, у которого было абсолютное алиби, разоблачен.

Сторонники детектива как “честной игры” сравнивают развитие фабулы с футбольным состязанием: подозрение в виновности, как мяч, переходит от одного участника игры “ другому. Однако эта “игра в мяч” вовсе не столь безобидна. По ходу действия выясняется, что каждый из героев — домочадцев, гостей или знакомых, случайно или не случайно находившихся вблизи от места преступления, имел основание (и мог) совершить убийство. Сыщик приходит к выводу, что у каждого на совести есть тайна или грех, которые он пытается скрыть. Следовательно, потенциально виновен каждый, а значит — все. Отсюда недалеко до вывода об абсолютной порочности человеческой натуры, действиями которой будто бы управляют темные и злые инстинкты. Именно эта “исконная порочность” человека (а не буржуазного общества) является изначальной предпосылкой многих детективов. Таково истинное лицо “идеального общества, объединяющегося в борьбе с преступником”.

Кристи и Сейерс и многие другие не только не посягают на священные институты капиталистического мира, но охраняют их. В их книгах преступление — всегда частное дело убийцы. Игровая, зачастую внесоциальная трактовка темы, превращающая убийство в рядовое происшествие, обусловливает эмоциональную сухость, трезвость изложения — смерть героя не вызывает у остальных персонажей (будь то даже сын, дочь, муж) никаких чувств, кроме страха за себя. Убитый редко бывает существом из плоти и крови. Это макет человека, созданный для того, чтобы привести своей смертью фабулу в действие. И только.

Но Кристи, Сейерс — талантливые и опытные мастера. Поэтому они не ограничиваются созданием напряженного и занимательного сюжета [В последних книгах и пьесах А. Кристи интрига явно начинает главенствовать.], но создают картины английского быта, рисуют характеры, а не маски. Усадебный, поместный мир и уныло однообразная жизнь провинциального города вовсе не столь мирны и спокойны. За шторами уютных домиков бушуют неистовые и злые страсти, жизнь человека приносится в жертву наживе. Лучшие произведения Кристи, написанные для сцены или переделанные из ее романов, дают верный образ Англии, точнее — ее быта. Но за пределы частного случая писательница не дерзает выйти. Она избегает обобщающих выводов.

Несмотря на эволюцию детектива как жанра, многие элементы в его сюжетосложении сохранились (убийство, происходящее в начале и являющееся завязкой, поиски преступника, финальное разоблачение убийцы). Этому не противоречит и тот факт, что во многих современных детективах убийца известен изначала, интерес действия сосредоточен на единоборстве преступника и того, кто призван осуществить правосудие. Даже если читатель и знает имя убийцы, ему остаются неизвестными многие существенные факты, без которых невозможно осознать причинную связь событий, уясняющуюся только после того, как рассеивается туман первоначальной тайны. Основа сюжета — всегда поиски разгадки, а действие — обусловлено отношениями, связывавшими убийцу и его жертву в прошлом. Структура сюжета зиждется на взаимодействии сил преступника и детектива. Но последнему принадлежит второй ход, первый делает преступник. Детектив вступает в борьбу только после того, как убийство совершено. [Один из английских критиков заметил, что герой, предназначенный в жертву убийце, приобретает интерес только после того, как его убивают.]

В одной из лучших книг Кристи, переделанной ею и Д. Вернером в пьесу (1956), “Перед решающим часом” происходит диалог между старым юристом и суперинтендантом полиции о детективном жанре. Опытный и мудрый адвокат замечает: “Я люблю хорошие детективы... Но у них ложное (wrong) начало, то есть убийство. А убийство это—конец”. С ним соглашается его собеседник. “Когда читаешь отчет о совершенном злодеянии или разговариваешь о книге, основанной на нем, начинаешь с убийства. Какая ошибка! Ведь предпосылки преступления возникли задолго до этого. Убийство — это кульминация противоположных тенденций, собранных в определенное время в одной точке. Убийство — это конец. Это — решающий час”. Но это — решающий час для жертвы и преступника. А финал, разгадка представляет собой решающий час для детектива.

Казалось бы, произведения, рисующие историю раскрытия тайны преступления, должны были избрать своим героем именно полицейского. Определение его профессии — detective связано с поисками разгадки тайны (detection). Однако развитие жанра не пошло по пути полицейской литературы. Лишь во Франции традиция Габорио, выведшего в своих уголовных романах полицейского сыщика Лекока, оказалась живучей и в наши дни — вплоть до комиссара Мегре (Сименон). В других странах — в Англии и в особенности в Соединенных Штатах — детективный жанр не столько повествует об успехах полиции, сколько о ее неудачах и о торжестве частного детектива. Начало положил Э. По, создав образ гениального детектива-любителя Дюпена. За ним пошли другие авторы, начиная с Коллинза и Конан-Дойля. Среди потомков Шерлока Холмса можно встретить католического священника патера Брауна (Г. Честертон), журналиста Трента (Э. Бентли), аристократа Питера Уимзей (Д. Сейерс), доктора Торндайка (О. Фримен), хирурга Форчуна (Х.-С. Бейли) и др. В сущности, и отставной инспектор Эркюль Пуаро (А. Кристи), живущий в Англии на покое, выступает в качестве частного эксперта по особо трудным делам. Конечно, и в английском детективе действуют умные и талантливые полицейские (например, инспектор Френч — герой книг Ф.-В. Крофтса), но все же любимцами читателей сделались не они, а детективы, не состоящие на службе у полиции и презирающие ее, как, например, Шерлок Холмс.

Выдвижение на первый план детектива-любителя или частного детектива объясняется тем, что он, в отличие от полицейских, был (или казался автору) свободным человеком. Героизация полицейского чужда традиции большой литературы — хотя бы она и показывала его умным и даже честным человеком. [Порфирий Петрович у Ф. М. Достоевского и Жавер у В. Гюго.]

Это понятно. В буржуазном обществе полиция — орудие угнетения личности, а не ее защиты. И человек, которому угрожает опасность, предпочитает искать помощи у такого же частного лица, как он сам, а не обращаться в полицию. В лучших современных образцах детективного жанра функция полицейского чисто служебная [Сейерс писала, что обычно полицейский в детективной книге либо тупица, либо паяц.] — он либо мешает детективу найти разгадку тайны, либо открыто борется с ним, защищая гангстеров. Он смешон или отвратителен.

Частный детектив или детектив-любитель — это третья сила, арбитр, будто бы независимый от буржуазного правосудия. Он иногда вступает в прямой конфликт с законом. Ему доступна та иллюзорная свобода выбора, которой лишен полицейский. Победа интеллекта, торжество анализа, приводящего к успешному решению загадки, для детектива важнее, чем наказание преступника.

Выполнив свою роль, детектив передает убийцу полиции. Иногда детектив оказывается перед сложной нравственной дилеммой, которая не может возникнуть перед полицейским. Что, если убийца благородный человек, а убитый — злодей, недоступный закону? Детективу предстоит решить судьбу “благородного убийцы”. Так, в “Убийстве в восточном экспрессе” А. Кристи гангстер, виновный в гибели ребенка и его родителей, но ушедший от наказания, осужден и убит, вернее, казнен — руками двенадцати человек (как бы двенадцати присяжных). Пуаро, раскрыв тайну, освобождает виновных. Он вершит высший суд. Испытывая жалость к убийце или сочувствуя его близким, он дает возможность преступнице покончить с собой (“Опасность в Эндхаузе”). В пьесе “Алиби” (1928, инсценировка романа А. Кристи “Убийство Роджера Акройда”) Пуаро говорит убийце-врачу: “Утром инспектор Реглан узнает правду. Но ради вашей сестры я готов предложить вам другой выход. Возможен несчастный случай. Скажем, чрезмерная доза веронала. Вы меня поняли?”

Иногда Пуаро оставляет преступника жить на свободе, в добычу угрызениям совести (драма “Возвращение к убийству”, 1960, являющаяся автоинсценировкой романа “Пять поросят”). В этом Пуаро идет по стопам Шерлока Холмса, также иногда отступавшего от буквы закона.

Пока детектив был полицейским и его оружием являлись хитрость, обман, маскировка, он духовно мало чем отличался от преступника [У Бальзака преступник, каторжник становится борцом с преступлением (Вотрен), подобно тому, как каторжник Видок стал полицейским.] и потому не мог стать положительным героем. Чтоб завоевать симпатии зрителя и читателя, он должен был подняться на большую интеллектуальную и духовную высоту, разорвать связь с полицией и преступным миром, превратиться в ученого, художника, добровольного борца с преступлением, врача и целителя человеческих несчастий. Именно таким героем и стал Шерлок Холмс. Памятники воздвигнуты многим литературным персонажам, но только один из них имеет собственный музей (не автор книг, что было бы естественно, но именно Шерлок Холмс), музей, в котором в точности восстановлена на основании произведений писателя вся обстановка кабинета детектива на Бейкер-стрит, не забыты и знаменитая восковая фигура хозяина, халат и трубка. Симпатию миллионов читателей Шерлок Холмс завоевал не только своим аналитическим талантом, но тем, что он подчинил этот дар защите человека от насилия, предотвратить которое полиция бессильна. Холмс — личность гармоничная, сочетающая ясный и трезвый ум с романтизмом, точные знания с любовью к музыке. Сильный и здоровый нравственно человек [Его увлечение наркотиком — единственная уступка Конан-Дойля эпохе, требовавшей, чтоб интеллектуальный герой обладал каким-нибудь пороком.], он потому и приобрел мировую славу, что в известном смысле выразил свою эпоху. Сын времени, принесшего с собой великие научные открытия, Шерлок Холмс использовал их в борьбе с преступниками.

Холмс олицетворяет собой мощь человеческой мысли, направленной на борьбу со злом. Пусть многие его рассуждения и самые методы раскрытия преступлений теперь, спустя семьдесят лет, кажутся устаревшими и наивными, не устарел и не может устареть пафос мысли Холмса, его аналитический гений, умение определять людей. И хотя литературные детективы последующей поры превзошли Холмса в применении новых методов, ни одному из них не удалось не то что оспорить первенство героя Конан-Дойля, но сравниться с ним в любви миллионов. [Образ Ш. Холмса был перенесен на сцену (пьесы А. Конан-Дойля и многих других авторов), притом не только драматическую. Есть балет о подвигах великого детектива.]

Это относится и к мнимопростодушному патеру Брауну, вносящему в расследование преступлений опыт священника-исповедника, и к Эркюлю Пуаро, и ко многим другим. Время изменило характер детектива и методы раскрытия преступлений. Холмс тщательно изучал место убийства с помощью лупы, собирая окурки и пепел папирос. Он начинал с поисков вещественных доказательств. Его потомки, представители “интуитивной школы”, отказались от этого, ибо их занимали психологические улики: они стремились проникнуть в глубь тайных помыслов человека. В результате тончайших наблюдений, детектив сплетает прочную сеть, в которую и попадает убийца. Ареной борьбы детектива и преступника становится человеческая душа.

Функция детектива (каковы бы ни были его методы) отнюдь не сводится к разгадке тайны. И в этом его коренное отличие от Дюпена, героя Э. По, которого занимала только разгадка тайны, а не разоблачение преступника. Быть может, этическое равнодушие Дюпена и помешало ему завоевать симпатии читателей, в отличие от Холмса. Гений, безразличный к добру и злу, не может стать другом и спутником людей.

Поэтому авторы детективов пытаются убедить читателей, что их герои — ангелы-хранители общества, поверенные, исповедники, друзья и утешители несчастных. Детективы совмещают функции следователя, прокурора, защитника, а нередко и палача. Они олицетворяют высшее и беспристрастное правосудие, восстанавливают правду там, где бессилен закон. Быть может, в какой-то степени успех и распространение детектива в буржуазных странах основаны на желании читателей увидеть хотя бы иллюзорное торжество справедливости.

Детективная драма, царящая в репертуаре современного буржуазного театра, неразрывно связана с романом и часто является его сценической адаптацией. [Так было и в прошлом: многие мелодрамы XIX века являются переработками популярных романов. В сущности, современная детективная пьеса и в особенности ее низшая разновидность — триллер представляет своеобразную модификацию буржуазной мелодрамы: таковы пьесы “классика” этого жанра Э. Уоллеса, в частности, “Дело испуганной леди” (1931), в которых все подчинено стремлению “ударить” по нервам зрителя. И в современном триллере ощущается эта связь.] Значительная часть пьес Э. Уоллеса, А. Кристи, Д. Сейерс и других опирается на материал их книг. Самая структура эпического детектива тяготеет к драме и основана на напряженной и стремительно развивающейся интриге. Борьба противников не носит открытого характера (ведь ни детектив, ни зрители обычно не знают, кто убийца), и поэтому первоначально главный герой должен бороться с неизвестным. Он расследует и открывает тайну, анализирует. Детективная драма, сохранив многие особенности романа, активизировала действия противника (убийцы) и мнимых преступников, на которых первоначально падает подозрение, отвлекающее внимание от настоящего убийцы. Однако активизация роли преступника неизбежно выдвинула его на первый план, что повлекло за собой демаскировку, уничтожающую столь существенный для детектива мотив тайны убийства. Это случилось впоследствии, когда триллер вытеснил детектив.

Убийство в детективной пьесе, как и в романе, совершается легко и играючи. Это простейшая форма разрешения противоречий и выхода из затруднительного положения. Убить может каждый. Муж (или жена) не дает развода — вопрос решается устранением несговорчивого партнера. Кто-то знает компрометирующую героя (героиню) тайну и прибегает к шантажу. Доведенная до отчаяния жертва убивает мучителя. Возможен и вариант: шантажируемый кончает жизнь самоубийством, но в предсмертном письме к близкому другу открывает тайну и поручает отомстить за свою смерть. Следует очередное убийство. Или: шантажист, опасаясь разоблачения, сам убивает шантажируемого или того, кто знает о шантаже. Ревнивая любовница убивает изменника, позаботившись о том, чтобы отягчить уликами счастливую соперницу. Так же точно поступают ревнивые муж и любовница. Убийство совершается ради денег и по любой другой причине, чаще всего в тесном семейном и дружеском кругу. Стоит неосторожным хозяевам пригласить гостей, как непременно кто-нибудь окажется мертв. Внук постарается избавиться от богатой бабушки (“Опасность подстерегает внутри” Ф. Л. Кари и И. Батлера, 1958), племянник — от богатого дядюшки (“Двойник” Р. Мак Дугалла и Т. Аллена, 1956), близкие друзья — от приятеля (“Цукаты” Ф. Л. Кари, 1945) и т. д. Гости только того и ждут, чтоб прикончить хозяев. Во множестве пьес веселый уик-энд прерывается (в финале первого действия) известием об убийстве; второй акт начинается появлением полиции, подозревающей всех (кроме действительного убийцы). И, наконец, под занавес, в третьем действии убийца разоблачен и арестован. Одна пьеса от другой отличается деталями, но основа неизменна, как и обстановка, в которой происходит действие,— гостиная или библиотека с французским окном, над которым так часто подтрунивала критика и которое в детективе столь же необходимо, как труп.

Чаще всего причина убийства — деньги. В пьесе “Паутина” (1954) А. Кристи один из героев недоумевает, как юноша из хорошей семьи, получивший отличное воспитание, мог стать убийцей. Вот ответ: “Любой пойдет на убийство ради сорока тысяч фунтов. Это происходит во всех классах общества. Что поделаешь!” И подобное объяснение удовлетворяет собеседника и призвано удовлетворить и зрителя. Особенно умилительна, конечно, формула — “во всех классах общества” (in every class of society), превращающая убийство из-за денег в универсальный закон, чуть ли даже не оправдывающий преступление.

Таковы же мотивы действий героев другой драмы А. Кристи “Убийство на Ниле” (1946), являющейся сценической переработкой ее романа. На колесном пароходе совершает свадебную поездку молодая чета — Симон и Кэй. Кэй богата, Симон беден. Он страстно любит свою жену и ради нее порвал связь с любовницей Жаклин. Среди пассажиров — бывший опекун Кэй, каноник Пеннефетер. В последнюю минуту перед отплытием появляется Жаклин и, охваченная ревностью, выстрелом из револьвера ранит Симона в ногу. Вслед за этим смертельный выстрел поражает Кэй в ее каюте. Подозрения падают на Жаклин, но у нее бесспорное алиби: она, после того как ранила Симона, находилась под наблюдением врача. Единственный человек, который мог видеть убийцу,— горничная Кэй, и Симон умоляет ее назвать преступника, обещая в награду тысячу фунтов. Однако горничная уклоняется от ответа. Вскоре и она падает убитой. Тайну разгадывает опекун Кэй. Истина заключается в том, что Симон не любит Кэй и женился на ней ради денег. Он оставался любовником Жаклин, действовавшей с ним в сговоре и искусно разыгравшей сцену ревности. Она стреляла в Симона через шарф, пуля застряла в дверях, и Симон симулировал ранение. Когда Жаклин увели, он прошел в каюту жены и застрелил Кэй, а затем, вернувшись на прежнее место, прострелил себе ногу. Деньги, которые он предлагал Луизе, видевшей убийцу, были платой за ее молчание. Однако опасение, что она проговорится или будет шантажировать их, заставило Жаклин убить горничную. “Убийство на Ниле” — рядовая уголовная мелодрама, в которой весь интерес сосредоточен на ответе “кто же убийца”. Мы остановились на этой пьесе потому, что она характерна для целой группы драм-триллеров.

Одна из излюбленных ситуаций драматического детектива — попытка разрешить посредством убийства семейный конфликт. Это не всегда удается, и жертва, защищаясь, убивает палача. В драме Д. Поплевелля “Смерть в девять часов” (1955) муж решает избавиться от ненавистной жены, отказывающей ему в разводе. С помощью любовницы он обеспечивает себе алиби. Но убитой оказывается любовница, застреленная женой. Теперь от покушения приходится защищаться мужу, и он убивает подосланного женой убийцу, ее любовника. Жертва убивает преступника в пьесе Ф. Нотта “В случае убийства наберите “М” (1955). Терпит крушение план убийства мужа в драме У. Файрчильда “Расследование преступления” (1946). Как правило, авторы подобных пьес хотят внушить зрителю мысль, что “убийство не оплачивается”.

Однако допускаются и варианты. Случай спасает от петли “благородного убийцу”. В “Ребекке” Д. Дюморье (1940) — переделка для сцены одноименного романа — неожиданно обнаруживается преступление, совершенное героем (он убил изменившую жену, а труп опустил на дно в продырявленной барке). Буря выбрасывает на берег судно. При обследовании трупа найдены следы пули. Все улики обращены против мужа, который утверждает, что жена покончила с собой. В последнюю минуту эта версия становится правдоподобной: в день гибели жена была у врача и тот нашел у нее рак. Значит, она могла застрелиться. Следствие прекращается, и обвиняемый спасен. С точки зрения автора, поставщицы эффектных “психологических” романов и мелодрам из жизни высшего общества, преступна жена, изменившая мужу и глумившаяся над ним: убийство было формой своеобразной защиты чести.

Убийства по страсти занимают в детективе, как ранее в мелодраме, большое место, но они осложнены различными фрейдистскими изысками. Примером “психологического детектива” может служить драма О. Хаксли “Улыбка Джиоконды” (1948), написанная по одноименной новелле. Сюжет опирается на подлинное событие. Любитель и знаток искусств Гарри Хьютон тяготится безнадежно больной женой; у него есть любовница — молодая девушка — и друг, соседка, знакомая его жены, мисс Спенс. Она тоже несет свой крест: на ее попечении парализованный отец. После сердечного приступа, в отсутствие мужа, миссис Хьютон умирает. Несколько недель спустя Гарри женится на своей любовнице. Весть эта потрясает мисс Спенс, признавшуюся ему в любви. Она превращается в его врага и повсюду распространяет слухи, что он отравил первую жену. Ее слова подтверждает бывшая сиделка покойной, теперь ухаживающая за отцом мисс Спенс. Вскрытие обнаруживает яд. Хьютон признан виновным и казнен. Между тем убийцей была мисс Спенс, как об этом догадался ее врач. Она собиралась, устранив больную, выйти замуж за Хьютона. Обманутая в своих надеждах, она отомстила ему. Этот жестокий финал, отвечающий сухому, внеэмоциональному тону рассказа, выражает общую пессимистическую концепцию автора. В драме развязка другая. Доктор в новелле — умный и скептический наблюдатель людской подлости не играет в развитии событий существенной роли; в пьесе он превращен в детектива, разгадывающего тайну и предотвращающего казнь. Доктор из камеры смертника приходит в гостиную мисс Спенс. Молодая женщина в состоянии истерии. Она убеждена, что Хьютон казнен, и признается в отравлении его жены. Доктор делает ей укол, а затем звонит по телефону в министерство внутренних дел. Конечно, это более театрально и выигрышно, но ясно, что писатель сделал уступку требованиям коммерческого театра. Его пьеса вызвала ряд подражаний. Из них назовем “Разговор об убийстве” (1958) О. и У. Руз.

Создание ложных улик служит в детективе средством мести (А. Кристи — “Возвращение к убийству”, 1960 и др.). Если подозрения с самого начала падают на определенного человека, зритель может быть уверен, что тот невиновен. У настоящего, а не мнимого убийцы — идеальное алиби; у невиновных алиби нет. [Позднее авторы детективов пересмотрели эту схему. Подозрения сначала падают на реального убийцу, но ему удается создать алиби; однако в конце он разоблачен.] Для того чтобы открыть истину, детектив должен понять взаимоотношения героев, тщательно скрываемые от посторонних.

В пьесе “Черный кофе” (1956) А. Кристи все улики направлены против Лючии. Отец ее мужа, богатый и властный сэр Клод Амори, работающий в области расщепления атома, видел невестку у шкафа в своем кабинете, откуда была похищена формула изобретения. Сэр Клод обращается за помощью к Эркюлю Пуаро. Перед самым прибытием последнего ученый умирает, как оказывается, от яда, брошенного в кофе. Между тем кофе приготовляла Лючия, и то, как она опустила таблетку в чашку, видели действующие лица и зрители. У Лючии сомнительное прошлое (ее умершая мать, чего муж не знает, была международной шпионкой, а ее друг, итальянец доктор Карелли, авантюрист). Нет сомнений в виновности Лючии,— к тому же она пытается обмануть Пуаро. Подозрение падает и на мужа Лючии Ричарда Амори (он неоднократно ссорился с отцом, смерть сэра Клода принесла ему богатство, и, наконец, он отнес кофе отцу, хотя это обычно делал секретарь сэра Клода).

Пуаро раскрывает тайну. Лючия — жертва шантажиста, знающего тайну ее происхождения. Это он (д-р Карелли), угрожая разоблачением, требовал, чтобы Лючия похитила формулу, и снабдил ее ключом от шкафа. Молодая женщина, доведенная до отчаяния и измученная недоверием мужа и преследованием Карелли, решила покончить с собой и потому бросила яд в чашку. Муж, увидев, как жена опустила яд, решил перенести подозрение на себя. Убийцей и похитителем формулы оказывается секретарь ученого Эдуард Райнор. Разоблачив преступника, Пуаро примиряет Лючию и ее мужа и завершает пьесу словами: “Благослови вас бог, дети мои!”

Детективный роман, в котором убийство не начинало, а завершало бы движение сюжета, мало типичен для жанра. Между тем детектив драматический, построенный на борьбе контрастных характеров, олицетворяющих силы добра и зла, нередко помещает насильственную смерть на середину или в преддверие финала, так как основу действия слагает не только вопрос, кто убил, но и почему. Мотивы преступления выясняются не в результате анализа, а раскрываются в действии. Примером подобного построения фабулы, тем более интересного, что в нем нет детектива как действующего лица (полиция, как обычно, бессильна разгадать тайну, и разгадку находят те, кто несправедливо обвинен в преступлении), является пьеса “Свидание со смертью” (1945) А. Кристи (свободная переработка одноименного романа).

Обратимся к пьесе. В числе туристов, прибывших в Палестину,— леди Уэстхолм, доктор Сарра Кинг, м-р Хиггс, мисс Арабелла Прайс, доктор Жерар и др. В центре драмы — богатая старая американка, вдова миссис Бойнтон, мачеха юной Джиневры, Леннокса и Раймонда. Властная, суровая, жестокая старуха, в прошлом надзирательница тюрьмы, поработила их волю. Никто из членов семьи не может действовать самостоятельно или жить личной жизнью. Младшую — Джиневру (Джинни) она превратила в шизофреничку. Миссис Бойнтон запрещает Раймонду, полюбившему молодую девушку, врача Сарру Кинг, встречаться с ней. Все члены семьи (в том числе Леннокс и его жена Надин) ненавидят старуху, но не могут освободиться от ее власти. Надин рассказывает Сарре правду о страшной жизни, которую они все ведут.

Миссис Бойнтон подвергает нравственной пытке свои жертвы, занимается, по словам одного из героев, “психической игрой”. Жертвы видят единственный выход в убийстве старухи. Об этом говорят и Джинни, и Леннокс. Миссис Бойнтон тяжело больна, силы ее поддерживаются вспрыскиваниями. Сарра Кинг предупреждает миссис Бойнтон о том, что час ее смерти близок, а значит, скоро кончится и ее власть над душами детей. Вскоре после этого миссис Бойнтон умирает, по-видимому, от разрыва сердца. Однако расследование показывает, что из аптечки доктора Жерара похищен флакон дигитоксина, лекарства, применяемого в малых дозах для инъекций, но в больших — опасного для жизни. Флакон этот найден в кармане куртки одного из сыновей. У Сарры Кинг пропал шприц для подкожных вспрыскиваний, а обычно инъекцию миссис Бойнтон делала Надин, в прошлом медицинская сестра. Тучи сгущаются, так как следствие устанавливает, что миссис Бойнтон умерла от подкожного впрыскивания дигитоксина — на ее руке остался свежий след укола, а арабы-проводники видели, как Леннокс схватил мачеху за руку, и слышали, как она вскрикнула. Подозрение в убийстве ложится на всех членов семьи.

Однако в результате психологического анализа Сарра Кинг устанавливает истину: миссис Бойнтон покончила с собой, инсценировав убийство.


Сарра. Она не могла вынести того, что они будут свободны и счастливы. И она решила заточить их в тюрьму навеки. Она украла дигитоксин из вашего аптечного ящика. Она похитила мой шприц. Она незаметно опустила пустой флакон в карман Раймонда, когда он помогал ей подняться на гору. Она опутала подозрениями всех. И когда она этого добилась, то сама вонзила иглу в запястье своей руки. Но у нее еще оставалось две-три минуты, чтобы куда-то спрятать иглу, до наступления смерти.


Как ни убедителен ход рассуждений Сарры, доказать справедливость своих выводов она не может. На помощь приходит одна из туристок, мисс Прайс, случайно видевшая, как в час заката миссис Бойнтон, улучив момент, когда никого из близких не было, закатала рукав платья и, обернув шприц платком, сама себе сделала укол. “Дальше все произошло, как в романе. Она отвинтила набалдашник своей трости, опустила шприц внутрь в полую трубку и снова завинтила набалдашник”. Свидетельство мисс Прайс, подтвержденное наличием иглы внутри трости, освобождает членов семьи от подозрения.

В основе действия — конфликт жестокой мучительницы и ее жертв, приводящий к неожиданной развязке. Обычно персонаж, который должен быть убит, не обладает отчетливыми качествами характера, способными вызвать расположение или ненависть. Это существо нейтральное по отношению к сюжету. Для действия нужен не он, а его смерть. Образ миссис Бойнтон, олицетворяющий бесчеловечность, жестокость, насилие (недаром она была смотрительницей в тюрьме), возник в пьесе под воздействием правды о злодеяниях фашизма. [В романе, написанном в 1939 году, миссис Бойнтон отнюдь не садистка, не палач, а просто суровая, властная женщина. И развязка романа другая.]

Именно миссис Бойнтон принадлежит активная роль в действии. Она кончает жизнь самоубийством для того, чтобы увести с собой в могилу тех, кто пытался восстать против нее. Здесь детективная фабула несет определенное гуманистическое содержание, осуждая, пусть в личном плане, тиранию, насилие, жестокость, садизм.

Соответственно с характером фабулы и заданием пьесы, в ней нет детектива как действующего лица. Полицейский не может найти разгадки и обвиняет невинных. И не столько Сарра выполняет функции детектива, сколько преступник сам, своими действиями разоблачает себя. Никто из членов семьи не был способен сбросить иго мачехи, уйти из дому, тем более никто не был способен убить ее. Это ясно для всех, кроме полицейского. Совершить убийство, вернее самоубийство, мог тот, кто ежечасно терзал свои жертвы, то есть сама миссис Бойнтон. К этому выводу пришла Сарра, но мог прийти и доктор Жерар, и любой другой персонаж, потому что звенья поступков миссис Бойнтон составили неразрывную цепь, которой она хотела оковать всех членов семьи. К такому выводу приходит и зритель.

Любопытно сравнить с пьесой написанный задолго до нее роман. Миссис Бойнтон убита светской дамой, в которой бывшая тюремная надзирательница узнает одну из заключенных.

Тайну открывает Пуаро. Роман — рядовой и банальный детектив, значительно уступающий пьесе.

В пору молодости детективного жанра (XIX век), когда принципы буржуазной законности еще казались священными и непоколебимыми, преступление рассматривалось как нарушение норм, принятых в обществе. Тем самым, обнаруживая убийцу и изымая его из среды честных людей, детектив восстанавливал справедливость и равновесие. Подобно садовнику, он выпалывал худую траву из цветущего сада. Этот период развития классического детектива отвечал “мирному” развитию капиталистического общества.

XX век принес с собой усиление классовой борьбы, обострение противоречий внутри капиталистического лагеря, для которого преступление давно сделалось основным средством обогащения. Войны, социальные потрясения, революции ослабили позиции капитализма. Отсюда попытка укрепить власть с помощью тотальных фашистских режимов. В эту пору преступление приобретает массовый характер. Некогда буржуазное общество было потрясено, узнав о Джеке Потрошителе. Но этот преступник был жалким дилетантом-одиночкой по сравнению со своими потомками, создавшими мощные организации и лагери смерти, установившими или пытавшимися установить свою власть над государствами. Если преступник ранее казался нарушителем буржуазного порядка, то в новую эпоху преступление превратилось в рядовое явление.

Мысль о всевластии зла и силе преступника лежит в основе драмы и романа А. Кристи “Десять негритят” (1943). На маленьком островке, полностью отрезанном от внешнего мира, в уютном доме собрались приглашенные отсутствующим хозяином десять человек. Неизвестный голос (это граммофон) предупреждает собравшихся за столом, что каждый из них виновен в чьей-то смерти, а потому находится под судом. Вскоре незримая рука убивает первого из гостей. Смятение овладевает остальными. Они пытаются найти прячущегося на острове убийцу, начинают подозревать друг друга и становятся собственными палачами. Когда в романе полиция прибывает на остров, она устанавливает, что двое обитателей были застрелены, двое отравлены цианистым калием, одна приняла чрезмерную дозу сонного средства, у троих проломлен череп, один утонул, одна повесилась. Одиннадцатого, то есть убийцу, обнаружить не удалось, как не удалось полиции выяснить и его имя. Он назвал себя сам в предсмертном письме. Маньяком-преступником был один из десяти — судья Уоргрев. Это он купил на чужое имя островок, собрал людей, чьи биографии изучил, а так как каждый был действительно виновен в чьей-нибудь смерти, то он вынес всем десятерым (включая самого себя) смертный приговор и привел его в исполнение. Его психологический расчет оправдался: доведенные страхом до отчаяния, люди начали подозревать и убивать друг друга. Он не ошибся, как не ошибся и в том, что оставшийся в живых убийца покончит с собой. “Я решил осуществить психологический эксперимент,— писал судья в предсмертном письме,— чтоб проверить, толкнет ли человека сознание вины и нервное напряжение... на самоубийство. Я полагал, что да. И был прав. Вера Клайтон повесилась на моих глазах, в то время, как я стоял за шкафом”. Кем был человек, задумавший и выполнивший весь этот дьявольский план, и во имя чего он был осуществлен? По собственному признанию судьи, ему доставляло садистское наслаждение зрелище чужих страданий и смерти. Он писал в предсмертном письме: “Я неожиданно захотел совершить преступление. Я хотел попросту выразить себя как художник. Я чувствовал, что могу быть истинным художником в преступлении”. И весь задуманный план должен был служить “идеальному преступлению”, которое никогда не будет раскрыто. “Но ни один художник — я это знаю — не удовлетворится полностью только искусством. Должен признаться в простой человеческой слабости. Я страстно хочу, чтобы кто-нибудь узнал, как ловко я все придумал”. С этой целью судья подробно рассказывает правду о преступлениях, включая и описание собственного самоубийства, которое должно наступить после того, как письмо, вложенное в бутылку, будет брошено в море.

В пьесе развязка другая. А. Кристи попыталась разоблачить убийцу в действии. Вера Клайтон в исступлении отчаяния стреляет в Филиппа Ломбарда, хотя и любит его. Он падает. Из-за укрытия выходит судья и пытается убить Веру. Страх парализует ее. Неожиданно приходит спасение. Оказывается, Вера промахнулась и Филипп жив и даже не ранен. Выстрелом из револьвера он убивает судью. Герои заключают друг друга в объятия. Издали доносится шум моторной лодки. Этот счастливый финал должен был, по-видимому, смягчить гнетущую атмосферу пьесы. Но своей лживостью он лишь усугубляет нарочитость ситуаций.

При знакомстве с “Десятью негритятами” бросается в глаза не столько искусность, сколько искусственность романа, представляющего скорее головоломку-кроссворд, чем художественное произведение. Здесь нет поединка добра со злом. Всеми действиями людей в романе и пьесе управляет злая воля безумца. Люди бессильны бороться со злом, потому что сами являются носителями зла,— внушает читателю и зрителю писательница.

Образ преступника-психопата появляется здесь не случайно. Не случайно также отсутствие детектива при наличии детективной фабулы. Ведущая роль отныне в пьесах А. Кристи чаще всего будет принадлежать преступнику.

Драма А. Кристи “Мышеловка” (1952) может служить примером и силы, и слабости писательницы. Действие пьесы происходит зимой в пансионате Манксвелл-Манор под Лондоном, принадлежащем молодой чете Молли и Жилю Ральстон. Радио сообщает, что в одной из лондонских гостиниц убита женщина. В доме немного постояльцев (последние прибывают незадолго до того, как метель отрезает все дороги, ведущие в Манксвелл-Манор): это — нервный, истеричный Кристофер Рен, пожилая леди миссис Бойл, майор Меткалф, мисс Казевелл, м-р Паравичини. Известия о преступлении, передаваемые по радио и содержащиеся в газетах, говорят о том, что убийца, по-видимому, маньяк. Нарастает тревога, страх перед таинственным преступником. Раздается звонок по телефону из Беркширской полиции. Хотя дороги непроходимы, но в Манксвелл-Манор прибудет сержант Троттер. Эта новость воспринимается постояльцами по-разному. Так, майор Меткалф явно взволнован. Раздается стук в окно, и появляется сержант Троттер — он проделал весь путь на лыжах. Попытка майора позвонить по телефону терпит неудачу — снег и ветер оборвали провода. Сержант расспрашивает присутствующих, знали ли они убитую в Лондоне женщину, и сообщает следующие данные. Настоящее имя убитой Моурин Станнинг. Ее муж владел фермой неподалеку отсюда. Много лет назад магистрат отдал им на воспитание троих сирот— двоих мальчиков и девочку. Из-за жестокого обращения, истязаний и болезни один из мальчиков умер. Только тогда местные власти занялись этим делом. Станнинги были приговорены к тюремному заключению. Муж умер за решеткой, а жена, отсидев положенный срок, освобождена. Переменив фамилию, она уехала из Англии. Затем вернулась и была убита. Рядом с трупом лежала записная книжка убийцы с детским трехстишием:

Три слепые мыши

Бегут вослед

За фермершей...


А на трупе лежала записка: “Первая”. В записной книжке содержались два адреса: один, по которому проживала убитая, и второй — Манксвелл-Манор. Сержант Троттер хочет выяснить связь между обоими адресами: к тому же, жизнь двух человек находится в опасности. Однако допрос ни к чему не приводит. Никто из присутствующих ничего не знает об этом деле. Посетители расходятся. В гостиной остается только миссис Бойл. Чья-то рука гасит свет, и когда он зажигается — миссис Бойл задушена. Кто убийца? Им может быть в равной мере любой. Оказывается, миссис Бойл работала в магистрате и ничего не сделала, чтобы защитить ребят. Троттер пытается реконструировать обстановку и местонахождение каждого в момент убийства. Сам он занимает место миссис Бойл и вызывает Молли (хозяйку). Ведет он себя странно и вызывающе. Выхватив револьвер, Троттер грозит застрелить Молли — третью “слепую мышь”: она не передала письмо мальчика учителю с просьбой о помощи и потому виновата в гибели ребенка. Троттер — брат погибшего, переодетый полицейским. Он душит Молли, но ее спасают вовремя появившиеся майор (настоящий полицейский) и мисс Казевелл — на самом деле сестра Троттера. Убийца двух женщин — психически больной, одержимый манией преследования, помешавшийся на желании отомстить за смерть брата.

Финал, в котором мнимый детектив оказывается убийцей, конечно, эффектен, но превращение убийцы в психопата полностью уничтожает драматизм происходивших дотоле событий.

В пьесе нет детектива (роль майора чисто служебная), и демаскировку Троттера осуществляет он сам. По существу, Троттеру никто не противостоит — он действует полновластно и единовластно.

Еще в большей мере бессилие полиции выступает в драме А. Кристи “Нежданный посетитель” (1958), в которой опять-таки не детектив разоблачает преступника, а убийца сам открывает себя в финале. На сей раз это нормальный человек, мстящий за убийство ребенка, оставшееся безнаказанным. Особенность драмы состоит в том, что в ней две развязки, два финала. Убит садист Ричард Варвик. Подозрение падает на его жену Лауру. Ее невиновность подтверждена и доказана случайным посетителем дома, Майклом Старкведдером. Полиция в ходе расследования выясняет прошлое Варвика и устанавливает его виновность в гибели сына некоего Мак Грегора. Убийцей мог быть Мак Грегор, но он давно умер в Канаде. И полиция приходит к бесспорному для себя, но ошибочному выводу, кто настоящий убийца. Старкведдер, спасший Лауру и полюбивший ее, открывает ей правду: убил ее мужа он, ибо Мак Грегор, которого все считали умершим, на самом деле жив, и этот Мак Грегор — он, Старкведдер.

В классическом детективе лицо, ведущее расследование дела об убийстве, в итоге приходит к неопровержимо верному выводу, который не может быть оспорен. Но современный детектив опроверг и это незыблемое правило. [Правда, классический детектив “Последнее дело Трента” Э. Бентли (1912) основан на ложной разгадке. Истинные обстоятельства убийства выясняются на последней странице книги.]

Одна из лучших пьес А. Кристи, перенесенная на экран,— “Свидетель обвинения” (1953) —построена таким образом, что непогрешимый адвокат, выступающий в качестве защитника обвиняемого, ошибается. После того как подсудимый оправдан,— его виновность доказана его женой, убивающей его за измену, а косвенно за то преступление (убийство), которое он совершил и в котором был оправдан. Относительность установления истины и зыбкость доказательств, на которых основана деятельность британского правосудия, показаны в этой пьесе с большой силой.

Особую разновидность жанра образуют детективные комедии или пародийные детективы, направленные против штампованных ситуаций и стандартных фигур. Обычно в пьесах подобного рода или вовсе нет детектива, или его функции выполняет один из героев, а полицейский выступает в виде традиционной фарсовой фигуры простака. Определение жанра как комедии не должно нас смущать. И здесь трупы падают в изобилии, может быть, их даже больше, чем в обычном детективе, и самое нагромождение убитых должно способствовать “веселому оживлению” в зале.

Так, своеобразный тип “комедии с убийствами” представляет “Паутина” (1954) А. Кристи. В центре пьесы — образ Клариссы Хейлшем-Браун, молодой жены богатого и преуспевающего политического деятеля. От первого брака у ее мужа дочь Пиппа, к которой мачеха относится с любовью и нежностью. Но Клариссе скучно в размеренной обстановке богатого дома. Она мечтает о приключениях, о преступлениях, например, о том, что однажды найдет на полу библиотеки труп неизвестного (труп в библиотеке — это излюбленная ситуация старомодных детективов). И чтобы скрасить свою жизнь, Кларисса прибегает к выдумке. Она рассказывает друзьям фантастические истории, искусно переплетая выдумку с правдой. Неожиданно действительность, и притом довольно неприятно, входит в ее жизнь.

Бывшая жена Хейлшем-Брауна (об этом сообщает ее нынешний муж, темный делец Оливер Кастелло) хочет забрать свою дочь. Кларисса прогоняет Кастелло.

Наступает вечер. Друзья Клариссы — сэр Роуленд, Джереми Уорренден и Хуго Бирч — отправляются в клуб. Кларисса занята приготовлением легкого ужина (дворецкий ушел в кино) для предстоящей встречи ее мужа с каким-то важным лицом. В неосвещенной комнате с фонариком в руках появляется чья-то фигура. Вор находит в тайнике какой-то небольшой предмет, затем вскрикивает и падает на пол. Кларисса обнаруживает в библиотеке труп. Это — Кастелло. Зачем он вернулся, что искал и кто его убил — неизвестно. Молодая женщина вызывает из клуба друзей и обращается к ним с просьбой спрятать труп, вернее, увезти его в лес. Появление полиции в доме, когда у мужа предстоит важное свидание, невозможно. Мужчины собираются унести труп, но в это время раздается звонок, и мертвеца поспешно прячут в тайник под панелью. Затем все садятся играть в карты.

Появляются инспектор Лорд и констебль Джонс. Кто-то предупредил полицию по телефону, что в доме Хейлшем-Брауна совершено убийство. Опрос присутствующих и осмотр ничего не дают. Полиция знает, что бывший владелец этого дома, антиквар и темный делец Селлон, был убит, и подозревает, что и новое убийство связано с наследством Селлона, торговавшего не только редкостями (в том числе автографами и марками), но и наркотиками. Многое у него было спрятано в тайниках. Случайно один из них открывается, из него вываливается труп Кастелло. Возмущенный тем, что его хотели обмануть, инспектор Лорд приступает к новому допросу, но и на сей раз ему ничего не удается узнать. Он готов подозревать в убийстве Клариссу и ее гостей. Однако присутствующие принадлежат к привилегированному классу. Никому из них не было расчета убивать Кастелло. Перед самым появлением полицейского врача труп снова исчезает, и вместо него в тайнике находят записку “Ищите”. Тем временем Пиппа обнаружила в одном из тайников ценные автографы. Убийца Джереми Уорренден сам выдает себя: воспользовавшись тем, что все ушли, пытался задушить подушкой уснувшую Пиппу, видевшую, как он прятал украденную им вещь. Кларисса не дала преступлению совершиться. Оказывается, у Селлона хранился конверт с редчайшей шведской маркой, изъятой из употребления. Эту марку Селлон предлагал продать богатому филателисту, у которого Джереми работает секретарем. Джереми убил и Селлона, но тогда не нашел марки.


Джереми. В этот вечер Кастелло задумал опередить меня.

Кларисса. И вы убили его? И вы хотели убить Пиппу?

Джереми. Почему бы нет?

Кларисса. Я не могу этому поверить.

Джереми. Дорогая Кларисса, сорок тысяч фунтов — большие деньги.


И он пытается задушить Клариссу. Из засады выходят сэр Роуленд, инспектор и констебль, подстерегавшие истинного преступника. Кларисса признается инспектору, что она спрятала труп Кастелло под кроватью в комнате для гостей. Полиция уходит, уводя Джереми и унося с собой труп. Возвращается муж Клариссы, и она рассказывает ему обо всем, что случилось. Но муж не верит ни одному слову. Все это, конечно, сплошная выдумка его очаровательной жены, плетущей паутину фантазии. Муж отправляется встречать гостя. Жизнь оказывается еще более фантастичной, и малоправдоподобной, нежели детектив. В самом деле: за каких-нибудь два часа Кларисса встретилась с убийством, полицией, узнала историю торговли наркотиками, едва не была арестована по подозрению в убийстве и едва не убита сама.

Наряду с убийством в комедийном детективе фигурируют и менее зловещие мотивы. Часто исходная ситуация носит откровенно пародийный характер. В комедии Поплевелля “Прелестная преступница” (1957) светский бездельник — дальний потомок персонажей Уайльда, вернувшись ночью домой, обнаруживает очаровательную девушку, специалистку по взломам. Положение ее безвыходно: ограблен ювелирный магазин, а дом оцеплен полицией. Герой спасает девушку и прячет похищенные драгоценности. Под воздействием любви юная грабительница отказывается от прежней профессии. Ее отец, потомственный взломщик, требует возмещения убытков, так как потерял помощницу. Девушка ссорит героя с его невестой и сама выходит за него, против воли отца, считающего этот брак мезальянсом. Комедия не лишена юмора и мастерски пародирует рядовые детективы, в том числе и те, какие сочинял сам Поплевелль.

На смену классическому детективу пришел “черный детектив” — триллер, суспенс, приобревшие массовое распространение. Для произведений этого рода характерны не столько разгадка тайны путем анализа и победа разума и добра над злом, сколько торжество преступления. Эти пьесы и романы воздействуют на нервы зрителя и читателя самыми грубыми средствами, прежде всего изображением акта убийства. Ранее зритель и читатель воспринимали события глазами детектива, теперь — глазами преступника. С переменой точки зрения наступило этическое и эстетическое обесценение жанра.

Царство разума, каким был детектив и каким его создали Э. По и Конан-Дойль, в произведениях “черного жанра” превратилось в царство безумия, насилия, крови. Подобного рода “литература” могла возникнуть как следствие преступлений фашизма, стремившегося расчеловечить человека и превратить его в животное. Не случайно именно в послевоенные годы начинается ренессанс маркиза де Сада, книги его издаются и изучаются, а зловещее “учение” его входит одним из составных элементов в философию экзистенциализма.

Узаконение и организационное оформление преступности — типично для буржуазного общества. И современный детектив, черпающий свое содержание в мире преступлений, не мог не отразить этого нового качества, вернее — последней фазы “развития” буржуазного общества. И в драме, и в романе главным героем становится преступник, а детектив отступает на второй план. И этот преступник — не “вор-джентльмен”, неуловимый, смеющийся над неловкими полицейскими, как Раффльс [“Добропорядочность” Раффльса выражалась, в частности, в том, что украденную им бриллиантовую диадему он с верноподданническими чувствами преподнес королеве Виктории в день пятидесятилетия ее царствования. А свою жизнь вор-джентльмен завершил на службе британскому правительству.] (герой романов Э. Хорнунга) или Арсен Люпен (герой Леблана). Современный преступник, герой детектива, разумеется, ничуть не похож не только на Робин Гуда или Мандрена, но и на Раффльса и Арсена Люпена. Он не похож и на классический тип преступника прежней поры, когда оба противника были джентльменами. Ранее преступник не мог и не должен был уступать детективу ни в качествах ума, ни в культуре. Он мог быть, как и тот, профессором, музыкантом, писателем, доктором, архитектором.

С течением времени образ преступника изменился, как и образ детектива, соответственно требованиям триллера, в котором все рассчитано на грубый эффект, на то, чтобы оглушить зрителя, вызвать в нем нервную дрожь (термин триллер происходит от англ. thrill — вызвать потрясение, страх). Преступления, одно чудовищнее и отвратительнее другого, показанные с максимальным натурализмом, составляют их единственное содержание. У триллеров нашлись свои поклонники и защитники. В ответ на замечание, что безудержная демонстрация ужасов оказывает дурное воздействие на общество, поклонники этого жанра заявили: “Удовлетворяя врожденное чувство жестокости, триллер освобождает зрителя от потребности совершить акт насилия в реальности”. На самом же деле садистские триллеры не предотвращают преступлений, а способствуют росту преступности. Авторы триллеров (а к ним в последнее время присоединяются и такие писатели, как А. Кристи) пытаются снять с буржуазного общества вину за рост преступности, сводя убийство к действиям психопатов, людей с предрасположением ко злу. Если убийца — психопат, параноик, бежавший из тюрьмы или больницы, то нужна ли какая-нибудь мотивация его преступления? Построение триллера обычно не заключает загадки, и все сводится к вопросу — удастся ли жертве избегнуть гибели и постигнет ли преступника, наказание. Напряжение поддерживается при помощи откровенно мелодраматических приемов: парализованная жертва с ужасом ждет смерти, убийца заносит над ней нож или направляет на нее револьвер. Убийца-гипнотизер, погрузив жертву в сон, внушает ей, что она, по истечении нескольких секунд, должна пустить себе пулю в лоб (ему нужно время для алиби), и жертва, медленно отсчитывая секунды, столь же медленно поднимает револьвер и приставляет его к виску (“Дом у озера” Хью Миллса, 1955); беглые каторжники ворвались на ферму и подвергают истязаниям и пыткам детей на глазах родителей, требуя денег. Глава шайки готовится застрелить ребенка (американский триллер “Часы отчаяния” Д. Найса, с успехом шедший на лондонской сцене); убийца пытается задушить очередную жертву, его руки сжимают ее горло (“Чистая правда” Ф. Макки, 1954). И, конечно, в последний момент приходит спасение.

Сюжет в триллере часто строится на том, что в душе психопата вспыхивает страсть к преступлению. Бедная жена обнаруживает, что ее муж — убийца. И начинается страшная сказка при “Синюю бороду” наших дней. В триллере “Две миссис Кэролл” (1935) М. Уола убийцей оказывается актер, чья психопатологическая страсть к преступлению соединяется с сексуальной жестокостью. Чудом спасшаяся от смерти (муж ее отравлял медленно действующим ядом) первая жена спешит предупредить свою преемницу об угрожающей ей опасности. Та не верит, но, начав следить за мужем, убеждается в правде. Ее здоровье ухудшается с каждым днем. Муж-убийца достигает цели, и полиция может только задержать преступника. С убийцей-параноиком, пытающимся отравить жену (на сей раз газом) мы встречаемся в триллере П. Хамильтона “Газовый свет” (1938). Это маньяк, на чьей совести немало злодеяний. Детектив опережает убийцу, и жена “Синей бороды” спасена. Та же ситуация в триллере Ф. Уоспера (по А. Кристи) “Любовь к незнакомцу”. Нагнетая атмосферу страха, авторы триллеров пытаются окружить убийцу и преступление атмосферой особой таинственности. Подобная “романтизация” преступления отчетливо выступает в творчестве Э. Уильямса, автора печально известной пьесы “Ночь должна наступить” (1936). Автор не довольствуется изображением подготовки к убийству парализованной старухи. Он смакует подробности, показывая, как нарастает в его герое (психопате) страх (тот боится ночи и под ее воздействием в нем пробуждается жажда крови), передающийся другим. В основе пьесы лежит идея зловещей увлекательности преступления. Поэтому племянницу старухи неудержимо влечет убийца. Он оказывает магнетическое воздействие и на жертву: ощущая опасность, она, тем не менее, тянется к нему. Преступник, прежде чем задушить старую женщину, заботливо подкладывает ей под голову подушку. Автор пытается убедить зрителя в том, что между палачом и его жертвой существует внутренняя и необъяснимая связь. Подлая эта “идейка” и не нова, и не оригинальна. Тем не менее по воинствующему антигуманизму и садизму пьеса Уильямса выделяется среди триллеров.

Драма Уильямса послужила для Шона О' Кейси поводом для выступления против триллеров и их растлевающего воздействия на сознание зрителей. Название его статьи “Убийство в театре” многозначно: речь идет не только об изображении убийства на сцене, но об убийстве с помощью таких спектаклей человеческой души. Шон О'Кейси писал, что лондонские театры дружно и весело ставят триллеры, а критики с увлечением решают кроссворды и загадки убийств. Кровь льется со сцены пиршественным потоком под самым носом критиков. Мужчин и женщин превращают в котлеты, а критики сидят очарованные успехами английской драмы, с наслаждением следя затем, как труп упрятывают в погреб, а все на сцене и перед сценой напрягают свои жалкие умишки, чтоб разгадать, как он туда попал.

Увлечение детективами, триллерами, суспенсами симптоматично для общества, в котором преступление сделалось чем-то будничным. Конечно, между омерзительной кровавой живодерней, устраиваемой параноиком, и борьбой талантливого детектива с преступником у Конан-Дойля и Честертона — расстояние огромное. Но в репертуаре английского театра все большее место занимает триллер. О той опасности, которую представляет этот жанр, неоднократно, вслед за Шоном О'Кейси, писала и пишет прогрессивная критика. Как сложится будущее детектива, неизвестно. До тех пор пока детектив на Западе не выйдет на дорогу жизни и литературы, ему суждено повторять или варьировать “вечную ситуацию” или служить враждебным человеку силам.

Мы начали разговор о детективе с упоминания о пьесе А. Кристи “Мышеловка”. Не напоминает ли нынешняя ситуация западного детектива мышеловку, в которую сами себя посадили хитроумные мастера жанра, пытаясь загнать туда зрителя?


Текст дается по изданию:

Гозенпуд А. Пути и перепутья. Английская и французская драматургия ХХ века. Л.: Искусство, 1967, с. 84 - 111


скачать файл | источник
просмотреть