neosee.ru

12.11.18
[1]
переходы:41

скачать файл
ПРОТИВ НАРОДНИЧЕСТВА

ИНСТИТУТ К. МАРКСА и Ф. ЭНГЕЛЬСА

Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

БИБЛИОТЕКА НАУЧНОГО СОЦИАЛИЗМА под общей редакцией Д. РЯЗАНОВА

Г. В. ПЛЕХАНОВ

СОЧИНЕНИЯ

ТОМ IX

ПОД РЕДАКЦИЕЙ

Д. РЯЗАНОВА

ИЗДАНИЕ 2-Е (11—25 тыс. )

ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО

МОСКВА


Гиз № 7880. Ленинградский Гублит № 14657. Тираж 15. 000 экз. 23¼ п. л. Типо-литография „Красный Печатник”, Ленинград, Международный, 75.

СОДЕРЖАНИЕ СТР.


Предисловие редактора 1

ПРОТИВ НАРОДНИЧЕСТВА

О социальной демократии в России. („История рев. движ. в России” А. Туна.

Изд. „Лиги Русск. Рев. С. -Д. ” Женева 1903 г. ) 5

Предисловие к брошюре „Ф. Энгельс о России”. („Библ. совр. соц.".

Серия II, вып. II. Женева 1894 г. ) 30

Россия перед сменою режима. („Neue Zeit”. B. XIII. 1894—1895 г. ).... 33

Обоснование народничества в трудах г. Воронцова (В. В) (СПБ. 1896 г.)

Предисловие 51

Отдел первый. Г. Воронцов, как социолог и политикоэконом. 53

I. Г. Воронцов как социолог 55

II. Г. Воронцов как политикоэконом.. 71

Отдел второй. Г. Воронцов как теоретик народничества.... 117

Вступление 119

I. Община 120

II Кустарная промышленность 197

III. Самодеятельность населения как рычаг обществен. эволюции. 258

От издателей („Работник”, № 1—2. Изд. „Союза Русск. С. -Д. ” 1896 г.).. 287
Новый поход против русской социал-демократии. (Изд. „Союза Русск. С. -Д.”

Женева 1897 г.) 293

Предисловие 295

I. Обскурантизм в революции . 297

II. Г. „Старый народоволец” в борьбе с русской социал-демо­кратией... 305

III. гг. Лавров и „Старый народоволец” о программных вопросах.. 322

Приложение: Почти о том же 332

Приложения

Доклад рабочему социалистическому конгрессу в Брюсселе в 1891 г.... 341
Доклад рабочему социалистическому конгрессу в Лондоне в 1896 г. (Изд. „Союза Русск. С. -Д.”. 1896 г.) 352

ПРЕДИСЛОВИЕ РЕДАКТОРА

Перепечатывая в этом томе большую работу Плеханова-Волгина, направленную специально против В. В. (В.П. Воронцова), одного из главных теоретиков правоверного народничества, я присоединил к ней ряд статей, написанных в середине девяностых годов и тоже посвященных главным образом критике народничества, как легаль­ного, так и революционного.

«Обоснование народничества в трудах г-на Воронцова (В. В.)» вышло в свет через год после книги Бельтова, направленной против Михайловского. Но если последняя давала нечто совершенно новое в сравнении даже с нелегальными произведениями Плеханова, то первая представляла повторение мыслей, высказанных в «Наших раз­ногласиях» по вопросу о «судьбах капитализма в России». Разница заключается только в том, что Плеханов теперь окончательно отка­зы-вается от своего старого взгляда на историческое развитие русской общины. Кроме того, фактический материал был в значительной степени освежен новыми данными.

Как мне сообщил А. Потресов, книга против В. В. написана была по его предложению, которое он сделал Плеханову летом 1895 г., в течение второй половины того же года. Материалы для работы А. Потресов присылал ему из Петербурга. Отсюда — слухи, циркули­ровавшие в партийных кругах, что А. Потресов принимал непосред­ственное участие в этой работе Плеханова. Книга была отпечатана и вышла в свет в начале февраля 1898 года. Первые экземпляры ее распространялись на студенческой вечеринке 8 февраля, на кото­рой впервые в Петербурге произошла — перед лицом студенчества — дискуссия между марксистами и народниками (В.Г. Яроцким и Л.Е. Оболенским) *).

Совместно с А. Потресовым составлен был Плехановым помещенный нами в приложении доклад русских социал-демократов на международный социалисти-ческий конгресс в Лондоне (июль — август 1896 г.). Сводка провинциальных материалов и небольшое предисло­вие написаны Плехановым, отчет о петербургском рабочем движении

*) Сообщение А. Потресова.

2

и описание майской забастовки ткачей принадлежат А. Потресову. Напечатанный в докладе, как приложение, меморандум об аграрном вопросе написан был Петром Струве.

Статья «О социальной демократии в России» представляет со­бой письмо к польским издателям «Истории революционных движе­ний в России» А. Туна. Писанное в мае 1893 г., оно на русском языке появилось впервые в 1903 г., как приложение к изданному «Лигой Русской Революционной Социал-демократии» переводу Туна. С этой статьей тесно связаны по содержанию предисловие Плеханова к рус­скому переводу статей Энгельса о Ткачеве (Женева, 1894) и вступитель­ная статья к непериодическому сборнику «Работник» (Женева, 1896 г.).

Статья «Россия перед сменой режима» написана для «Neue Zeit» (Band XIII, 1894—1895) и в русском переводе печатается впервые.

Брошюра «Новый поход против русской социал-демократии» вышла в Женеве в 1897 г. Она вызвана была статьей «Старого Наро­довольца», которая была напечатана в «Материалах для истории русского социально-революционного движения», издании, являвшемся тогда главным органом остатков старых народовольческих групп. Под псевдонимом «Старый Народоволец» скрывался один из лучших представителей «Народной Воли» на юге России в середине 80-х годов, Ефим Григорьевич Левит, проведший много лет в тюрьме и ссылке. В конце девяностых годов он принял деятельнейшее участие в орга­низации новой партии социалистов-революционеров, но уже ко вре­мени революции 1905 г. пришел к заключению, что заветы «Народной Воли» могут быть выполнены только партией пролетариата, и пере­шел в ряды большевиков. Надорвав свое здоровье во время нового заключения в Петропавловской крепости, он, в последние годы своей жизни, мог заниматься только литературным трудом. Умер сорока пяти лет в Гейдельберге в 1911 г.

В приложении мы даем также написанный Плехановым доклад на Брюссельский Международный конгресс 1891 г. (Rapport, présenté par la rédaction de la revue «Le Démocrate Socialiste» au Congrès inter­national ouvrier socialiste à Bruxelles, au mois d'août 1891). Он нашелся в библиотеке Л. Каменева, и мы мо-жем теперь восполнить пробел, до­пущенный в четвертом томе.

Д. Рязанов.

ПРОТИВ НАРОДНИЧЕСТВА

О социальной демократии в России

(Письмо к польским издателям «Истории революционных движений

в России» А. Туна)

Товарищи!

Вы сделали мне лестное предложение изложить в особой допол­нительной главе к книге Туна взгляды и стремления русских социал-демократов. Я очень рад сделать это, так как считаю, что нам давно уже пора объясниться с нашими братьями, польскими социали­стами.

Но мы не представляем собою революционной секты с програм­мой, выросшей из какого-нибудь особого утопического принципа. Наши нынешние взгляды и стремления представляют собою органи­ческий продукт истории русского революционного движения. Вот по­чему я должен в своем очерке отвести значительное место оценке этой истории.

Впрочем не пугайтесь: мои исторические воспоминания не пой­дут дальше семидесятых годов, к которым приурочивается массовое революционное дви-жение так называемой у нас интеллигенции.

В начале этого замечательного десятилетия в нашей револю­ционной среде преобладали два направления: одно из них связывается с именем П.Л. Лаврова, другое с именем покойного М.А. Бакунина. Судьба этих двух направлений была далеко не одинакова.

П.Л. Лавров несомненно достоин всякого уважения, как чело­век, связавший с революционным делом все свои симпатии и анти­патии, посвятивший ему все свои обширные, разносторонние знания. Но он был и навсегда останется эклектиком. В его миросозерцании всегда уживались самые разнородные, даже прямо противоречивые элементы. Это замечала и не раз указывала еще редакция «Совре­менника». Чернышевский зло подсмеивался над философскими про­изве-дениями Петра Лавровича; Антонович подвергал их резкой кри-

6

тике. До конца шестидесятых годов никому и в голову не приходило видеть в энциклопедически образованном полковнике действительного или хотя бы толь-ко возможного вождя «молодого поколения». Поя­вление «Исторических Пи-сем» значительно изменило дело. Они имели почти такой же успех, как самые значительные сочинения автора «Что делать?». П.Л. Лавров приобрел огром-ную популярность. Наша передовая молодежь с удовольствием, не чуждым уди-вления, увидела в нем революционера. И когда, по прошествии нескольких лет, он, бе­жав из ссылки за границу, приступил к изданию периодического изда­ния «Вперед!», у него между молодыми революционерами было не мало верных друзей и горячих последователей.

В литературном отношении «Исторические Письма» совершен­но чужды крупных достоинств. Даже более; очень заметные в них усилия автора отделаться от свойственной ему сухости, тяжеловес­ности и неуклюжести изложения про-изводят тяжелое впечатление чего-то совершенно неестественного: точно слон старается протанце­вать на канате. Что же касается содержания, то я уже сказал, что П.Л. Лавров — эклектик. В его исторических взглядах, как в земной коре при вертикальном ее разрезе, замечается целый ряд постепенно образовавшихся наслоений. Ha ниx оставила свой неизгладимый след каждая из сколько-нибудь значительных философских школ, сменяв­ших одна другую в процессе умственного развития западной Европы. Наиболее сильное влияние имели на них, comme de raison, немецкие философы до Бруно Бауера и Макса Штирнера включительно. В качестве добросовестного читателя П.Л. Лавров ознакомился со всеми сколько-нибудь выдающимися мыслителями Германии; в качестве эк-лектика он не согласился вполне ни с одним из них, но зато ни одного из них це-ликом не отвергнул. У каждого он нашел частицу истины и заботливо перенес ее в пестрое здание своих собственных взглядов. Но странное дело! В приготов-ленной таким образом меха­нической смеси частиц различных систем каждая от-дельная частица занимает тем больше места, чем меньше ценности имеет философия истории того мыслителя, у которого она взята. Этот закон обрат­ной пропорциональности господствует в «Исторических Письмах» с неумолимостью закона природы. Так, например, Шеллинг и Гегель совсем стушевываются, между тем как Кант не перестает смущать автора своим учением о вещи в себе (Ding an sich), а Бруно Бауер совершенно явственным шёпотом подсказывает ему свою, как любят выражаться у нас, формулу истории. Эта формула очень проста. У

7

П.Л. Лаврова она принимает такой вид: сущность исторического процесса заключается в переработке культуры критически-мыслящими личностями. У Бруно Бауера «культура» носила название «Wirklich­keit» или «das Positive», а «критическая мысль» называлась «Kritischer Geist» или «Selbstbewußtsein». Но это ничтожное различие в терми­нологии нисколько не изменяет дела.

Взгляды братьев Бауеров были реакцией против гегелевского идеализма. Как ни законна была эта реакция, она осталась крайне поверхностной и легковесной. Развитие «самосознания» служило братьям Бауерам ключом к объяснению всей истории. Совершенно упуская из виду, что это развитие само было неизбежным следствием причин, не зависевших от воли людей и лежавших вне области «само­сознания», Бауеры становились в философии истории на точку зре­ния несравненно более идеалистическую, чем была точка зрения абсолютного идеалиста Гегеля, который уже прекрасно понимал и очень хорошо выяснил, что развитие человеческого самосознания имеет свои глубокие причины, от самосознания не зависящие.

Нам нет надобности рассматривать здесь, почему радикальная реакция против Гегеля явилась в Германии на первых порах в виде крайне поверхностного идеализма. Достаточно сказать, что там дело очень скоро приняло другой оборот. Уже в своей книге «Die heilige Familie, oder Kritik der kritischen Kritik» Маркс и Энгельс показали полную несостоятельность Бауеровских взглядов. К концу сороковых годов основные положения нового диалектического материализма бы­ли в главных чертах уже выработаны и легли в «Манифесте Комму­нистической Партии» в основу практической программы револю­ционного пролетариата. С тех пор передовая мысль западной Европы навсегда распростилась со всеми видами и разновидностями идеализма. Этот период возникновения, разработки и пропаганды нового материалистическо-го миросозерцания является едва ли не самой интерес­ной в теоретическом отношении и уж несомненно самой важной по своим практическим последствиям эпохой в истории философии. Но именно этот-то период и был совершенно неизвестен П.Л. Лаврову в то время, когда он писал свои «Исторические Письма». Он знал все, что было до Маркса, но не имел никакого понятия о Марксе. Он усвоил, насколько это возможно для эклектического ума, «послед­нее слово» домарксовской радикальной философии со всей теорети­ческой бедностью, со всей научной бессодержательностью этого «слова», и стал строить на фундаменте, который к концу шестиде-

8

сятых годов представлял собою, благодаря работам Маркса и Энгельса, уже одну развалину. При этом он внес и собственную мысль в план возводимой им постройки. Так, он изобрел, не без позаимствований у Огюста Конта, быстро прославившийся у нас субъективный метод в социологии, который не имеет уже ровно ничего общего с науч­ным мышлением *), возводя в систему утопический взгляд на обще­ственную жизнь. Субъективная российская «социология» совершенно разошлась с западноевропейским научным социализмом. Когда П.Л. Лавров ознакомился с теориями Маркса, он вообразил, что попра­вил дело, почтительно признав автора «Капитала» своим «великим учителем». Само собою разумеется, что такое признание ровно ни­чего не по-правляло и не могло поправить.

В настоящее время многие русские «социологи» придерживаются «субъективного» метода и стоят за него горою. Но та молодежь, которая с восторгом приветствовала появление «Исторических Пи­сем», очень мало заботилась о социологических методах. Она увле­калась мыслью П.Л. Лаврова относительно долга образованные клас­сов народу. Эта мысль давала теоретическое выражение ее практи­ческому стремлению увлечь за собою народ в революционную борьбу с правительством.

Тун рассказывает, через какие колебания прошел автор «Писем» при выработке программы «Вперед!». Я, с своей стороны, замечу, что та программа, которая была, наконец, им принята, ни мало не противоречила точке зрения «Исторических Писем». Критически-мыслящие личности обязаны перерабатывать культуру. Под эту фор­мулу, чуждую самомалейшего атома конкретности, очень хорошо мо­жет подойти, например, мирная деятельность представителей нашего

*) Задача науки, поскольку она имеет дело с субъектом, заключается имен­но в том, чтобы объяснить его посредством объекта. Забывать об этом значит совершать смертный грех против науки. Но этого мало. Однажды в разговоре с Эккерманом Гете заметил: «Все эпохи упадка субъективны, и, наоборот, все про­грессивные эпохи имеют объективное направление. Наше время ретроградно и потому субъективно». Не касаясь здесь вопроса о том, в какой мере это общее правило допускает исключения, мы заметим, что русская передовая общественная мысль тем более склонялась к объективизму, чем богаче она была революционным содержанием; и наоборот: она становилась тем более субъективной, чем беднее ее революционное содержание. Чернышевский и Добролюбов были очень далеки от субъективизма. Теперь за субъективный метод хватаются у нас так называющие себя социалисты-революционеры. Но «социалисты-революцио-неры» — настоящие реакционеры в русском социализме, и о них недаром сказано, что они носят двойное название единственно потому, что их социа-лизм не революционен, а их революцион-ность не имеет ничего общего с социализмом.

IIpuм. к русск. изданию.

9

земскою или городского самоуправления. Но под нее с удобством подходит и деятельность революционера. Программа «Вперед!» напол­няла ее революционным содержанием, которое было, однако, в свою очередь, до последней крайности отвлеченно *). Перерабатывать куль­туру критической мыслью значило теперь заниматься пропагандой социализма. Но в представлении редактора «Вперед!» и его последо­вателей эта деятельность немедленно приняла совершенно утопиче­ский характер. Западноевропейские социалисты ведут свою пропа­ганду, опираясь на неотвратимый ход экономического развития бур­жуазного общества. В нем видят они ручательство за удачный исход революционных усилий. П.Л. Лавров был как нельзя более далек от такого взгляда. С его «субъективной» точки зрения за успех социа­листов ручались отвлеченное превосходство их «идеала» и не менее отвлеченная справедливость их требований. Действительное положе­ние трудящейся массы принималось им в соображение лишь с одной стороны: со стороны ее бедности, со стороны ее эксплуатации го­сударством и имущими классами. Утописту кажется совершенно ясным, что чем более страдает народная масса, тем более она должна обнаруживать склонности к усвоению социализма. Он и не подозре­вает, что способы производства продуктов и их обмена, существую­щие в данной стране в данное время, имеют решающее значение для

*) В доказательство приведем чрезвычайно характерный отрывок из пере­довой статьи № 34 «Вперед!». П.Л. Лавров описывает, как представляется ему будущий ход революционного движения в России. «Допустим», — говорит он, — что 100 убежденных личностей из молодежи об-разуют первый кадр социально-револю­ционного союза; что каждый год из этой молодежи при-ступают к нему новые лица в том же числе, при чем лишь половина из поступивших оказывается годна для действия в народе. Допустим, как выше, что из действующих в народе в конце каждых двух лет остается целой лишь одна четверть, а число лиц, не участвующие в пропаганде, остает-ся неизменно 50 человек. Допустим, что каждый пропагандист из интеллигенции приобретет в 2 года четырех товарищей из народа, а каждый пропагандист из народа в тот же период — втрое более. Допустим, наконец, что одна четверть членов союза из народа гибнет в продолжение 2-х лет. При этих предположениях сделаем расчет, как велик оказался бы состав социально-револю­ционного союза при разумной и целесообразной деятельности его членов после 2, 4 и 6 лет.

Мы получим следующие цифры:

Из интеллигенции

Вначале

Через 2 года

Через 4 года

Через 6 лет


Вступающих

100

100

100

100

Непропагандистов

50

50

50

50

Пропагандистов

50

50

50

50

Осталось пропагандистов

-

12

15

16

Всего пропагандистов

50

62

65

66

Всего

100

112

115

116

10

ее дальнейшего социального развития. «Вперед!» не шел дальше весьма неопределенного утопического социализма, и вот почему он, беспрестанно крича о нищете и о вырождении русского народа, не считал нужным взяться за серьезное изучение экономии России.

Народная нищета должна была, конечно, иметь в глазах глав­ного редактора этого журнала и свою оборотную сторону: задавлен­ность трудящейся массы, ее невежество. Но этому горю обязана была пособить «критическая мысль» революционеров. Чем меньше знаний у народа, тем больше нужно их пропагандистам. «Вперед!» требовал от этих последних чуть ли не энциклопедического образо­вания. Образование, без всякого сомнения, есть великая вещь. Это прекрасно понимает западный пролетариат. «Знание есть сила; сила есть знание», — охотно повторял Либкнехт. Но вожаки западного

Из народа.

Вна­чале.

Через 2 года.

Через 4 года.

Через 6 лет.

Привлеченных интеллигенцией...

200

248

260

Привл. народн. пропаг.

2. 400

33. 576

Осталось

150

2. 098

Всего

200

2.798

35.934

Численность социально-революционного союза:

100

312

2.913

36.050

«Я припомню, что при надлежащей организации и при разумном действии потеря не должна быть столь значительною, как здесь предположено (она и не была такова при деятельности, далеко не удовлетворявшей этим условиям), но допущу, что пропаганда даст, почему бы то ни было, втрое менее выгодные ре­зультаты, так что после 6 лет социально-революционный союз будет состоять лишь из 10. 000 человек, которые усвоили простые начала: отрицания монопольной собственности, обязательности всеобщего труда для всеобщего развития и обя­зательности всеобщей солидарности рабочих-социалистов в их свободной груп­пировке, т. е. из 10. 000 таких, которые способны подчинить всю свою деятельность при подготовлении революции и после ее совершения этим трем началам. Приба­вим, что около этих 10. 000 понимающих находится несравненно обширнейшее число сочувствующих практическим требованиям социальной революции, т. е. насильственному устранению чиновничества и собственников с передачею всей власти и всего имущества в руки народа, хотя при этом понятия солидарности всех рабочих, о необходимости всеобщего труда и устранения всякой отдельной собственности, наконец, о свобод-ной группировке личностей были бы далеко не ясны этим многочисленным приверженцам социальной революции. Если мы пред­ставим себе после небольшого периода 6 лет 10. 000 сознательных руководителей народного движения, которые сгруппированы в пяти территориях, наиболее воспри­имчивых для пропаганды, примерно по 2. 000 в каждой, и окружены несравненно большим числом лиц, готовых каждую минуту идти за ними, чтобы свалить пред­ставителей власти и капитала, — то перед нами такая почтенная революционная армия, которая в определенную минуту может действительно совершить истори­ческое дело».

Прим. к русск. изданию.

11

пролетариата пользуются своими знаниями для определения объектив­ного хода общественного развития и для выяснения его смысла массе. Знания помогают западным социалистам ориентироваться в этом ходе, находить материальные, экономические условия, ведущие к со­циальной революции. П.Л. Лавров отводил знаниям совсем другую роль. Запас знаний, имеющийся в распоряжении данного пропаган­диста, представлялся ему лишь в виде известного количества доводов против нынешнего порядка вещей и в пользу социалистического общественного устройства. Когда наша революционная молодежь восстала против лавровской проповеди знания, она была вовсе не так неправа, как это кажется, например, Ту-ну. П.Л. Лавров обви­нял ее тогда в невежестве, почти в вандализме. Но невеже-ство ее сказалось только в том, что она, — инстинктивно сознавая, что во­прос поставлен Лавровым неправильно, — не умела определить, в чем же заключается правильная его постановка.

Вся дальнейшая история мира сводилась для социалистов-утопи­стов, по выражению «Манифеста Коммунистической Партии», к распространению их нового евангелия. К тому же сводилась вся даль­нейшая история России в глазах наших лавристов. В их утопическом поле зрения не было места для вопросов политической борьбы. По­литическая борьба казалась им вредной для интересов социализма: «Вперед!» твердо держался утопического противопоставления «социа­лизма» «политике». А так как его сторонники к тому же были против всякого рода агитационной деятельности, которая предста­влялась им вредным отвлечением сил от единоспасающей пропаганды «социализма», то скоро они сделались революционерами только по имени. Они составили из себя довольно высокомерную общину сек­тантов, упорно и монотонно осуждавших все то, что заста­вляло сильнее биться сердце тогдашнего «радикала»: студенческие волнения, рабочие стачки, манифестации сочувствия политическим «преступникам», массовые про-тесты против безобразий администра­ции и т. п., и т. п. Это очень раздражило тогдашнюю революцион­ную молодежь; популярность автора «Исторических Писем» быстро падала. Одна из политических карикатур того времени изображала его едущим верхом на раке и держащим в руке знамя с надписью: «Вперед!», которая била в глаза, как едкая ирония. «Лавризм» с каждым годом, с каждым месяцем терял свое влияние. Некоторые из его приверженцев постепенно превратились в мирных носителей рос­сийского прогресса, другие, более активные, сбрасывали с себя давив-

12

шее их иго «критического» доктринерства и переходили в другие фракции.

В половине семидесятых годов влияние бакунизма было у нас уже несравненно сильнее влияния журнала «Вперед!». Нам нет здесь дела до того, какую роль играл Бакунин на Западе, и какой вид приняло там его учение. Что касается России, то бакунизм скоро сделался у нас чем-то вроде анархического славянофильства. Давно уже было сказано, что habent sua fata libelli. Общественно-по-литические теории тоже имеют свою судьбу, подчас очень странную. Сочувст-вие к социально - революционным движениям Запада зародилось и окрепло у нас в западническом лагере. Славянофилы видели в них лишь признак «гниения» старой Европы. Они всегда с большим удовольствием противопоставляли им то «смирение» и ту «преданность престолу», которые, по их мнению, составляли отличительную черту русского «народного духа». Вот почему в устах всякого рево­люционно или хотя бы только оппозиционно настроенного русского название славянофил скоро сделалось обидным, почти бранным на­званием. Но с другой стороны, чем ближе подвигаемся мы к семиде­сятым годам, времени расцвета нашего революционного движения, тем заметнее становится влияние славянофильства на развитие наших революционных идей. Эта кажущаяся странность объясняется очень просто.

Европеизация Московской Руси началась сверху, волею первого русского им-ператора, так как необходимость ее сказалась прежде и сильнее всего в области государственной самозащиты и государ­ственного управления. Долгое время она не переходила за границы этой области. Весь «народ», вся огромная масса рус-ского крестьян­ства и большая часть так называемого у нас купеческого сосло­вия продолжали жить так, как жили они в доброе старое время. По отношению к непривилегированному сословию петровская реформа повела за собою прежде всего страшный рост государ­ственных податей и повинностей, грозивших окончательно зада­вить его под своим бременем. Крестьянин протестовал, как мог и как умел, вооружаясь иногда вилами и топором, иногда осьми­конечным крестом и старопечатной раскольничьей книгой. Но и в том, и в другом случае его про-тест ни по форме, ни по содер­жанию не мог быть привлекателен для русского западника чистой воды. Наши западники сороковых годов XIX века, глубоко и горя­чо сочувствуя страданиям угнетенного и обездоленного народа, не

13

видели в нем никаких задатков самостоятельного прогрессивного движения. Удачный исход крестьянского восстания, вроде того, ко­торое совершилось в XVIII столетии под предводительством Пугачева, равносилен был бы в их глазах гибели всего, насажденного в России Петром Первым. Прибавьте к этому, что, по мере усовершенствова­ния государственной организации, крестьянские бунты становились все разрозненнее и безнадежнее, и вы поймете, почему, например, у Белинского, при всей ненависти его к современной ему «действитель­ности», ни на минуту не возникала надежда на то, что народ су­меет освободить и просветить себя своими собственными усилиями *). Совсем незадолго до появления его знаменитого, полного револю­ционного жара, письма к Гоголю, наш гениальный критик, страстно сочувствовавший тогда западному социализму, с убеждением говорит в одной из своих статей, что все прогрессивное может идти у нас только сверху. Это было очень последовательно, но зато как это было безнадежно! Ведь Белинский высказывал это убеждение в цар­ствование Николая I — тупого, фанатичного врага всякого поступа­тельного движения!

Начало царствования Александра II, этого Манилова на пре­столе, как будто подтверждало западнический вывод относительно прогрессивной исторической роли русской правительственной власти. Сам Чернышевский, по-видимому, многого ожидал от правильного по­нимания царизмом своих «интересов». Но уже к концу 50-х годов обнаружилась несостоятельность подобных ожиданий, и тем из сто­ронников «прогресса», которые не могли и не хотели сидеть сложа

*) Этот взгляд на народ получил чрезвычайно яркое выражение в стихотвор­ном «отрывке» Н.А. Некрасова, относящемся к 1858 году:

Ночь. Успели мы всем насладиться.

Что ж нам делать? Не хочется спать.

Мы теперь бы готовы молиться,

Но не знаем, чего пожелать.

Пожелаем тому доброй ночи,

Кто все терпит во имя Христа,

Чьи не плачут суровые очи,

Чьи не ропщут немые уста,

Чьи работают грубые руки,

Предоставив почтительно нам

Погружаться в искусства, в науки,

Предаваться мечтам и страстям;

Кто бредет по житейской дороге

В безрассветной, глубокой ночи

Без понятий о праве, о Боге,

Как в подземной тюрьме без свечи...

Прим. к русск. изданию.

14

руки, оставалось рассчитывать только на революцию. Но для рево­люции нужны силы. Где могли и где должны были искать их тогдаш­ние русские революцио-неры?

При том взгляде на народ, который господствовал в кружках наших западников 40-х годов, всякие расчеты на него, как на рево­люционную силу, являлись нелепой фантазией. Но в шестидесятых годах взгляд этот должен был значительно поколебаться уже в силу того простого обстоятельства, что уничтожение крепостного права вызвало в крестьянстве значительное возбуждение. Широкое, повсе­местное восстание бывших крепостных, неудовлетворенных в своих ожиданиях «настоящей воли», одинаково казалось теперь возможным как правительству, так и революционному «молодому поколению», т. е. тому общественному слою, который впоследствии скромно назвал себя «интеллигенцией». Что же касалось окончательного результата удачного всенародного восстания, то «молодое поколение», вследствие зародившейся в нем жажды революционной борьбы, должно было ри­совать его в своей фантазии совсем не так, как рисовался он в воображении западников. Трудно ли поверить в благие последствия революции тому, у кого все надежды сводятся именно к революции? К услугам революционной молодежи как нельзя более кстати явилась та идеализация старых, веками завещанных нам форм народного быта, которая играла такую видную роль в произведениях славяно­филов. Западники ровно ничего не ожидали от народной само­деятельности; славянофилы говорили, что в народе кроются богатые задатки самостоятельного «гармоничного» развития *). Революцион­ная молодежь конца 60-х и начала 70-х годов вполне согласилась в этом случае со славянофилами, приняв как догмат, что «гармони­ческое развитие» пойдет в сторону социализма, и дополнив веру в «самобытные задатки» этого развития верой в прогрессивное воздей­ствие революционной интеллигенции. Таким образом старый спор был, казалось, окончен, роковой вопрос решен: и «сверху», со сто­роны «интеллигенции», и «снизу», со стороны народа, ничего не предвиделось, кроме «прогресса», и мы чрезвычайно быстро пошли

*) Ю. Самарин, указывая на то, что западный мир выставляет теперь (т. е. в сороковых годах) «требование общины» (т. е. социализма), прибавлял, что это требование «совпадает с нашей субстанцией» и что «в оправдание формулы мы приносим быт». В этом он видел точку соприкосновения нашей истории с западной (cм. Пыпина: «Характеристика литературных мнений», стр. 298). В этом взгляде Самарина заключается an sich почти все русское народничество.

Прим. к русск. изданию.

15

по пути... славянофильской переделки западноевропейского утопи­ческого социализма. Восторженно чтя память Белинского, мы усвоили себе тот самый взгляд на общественную жизнь, который так часто будил его полемическую страсть и который казался ему верхом не­последовательности, торжеством обскурантиз-ма.

Чернышевский сблизился со славянофильской школой в своем взгляде на об-щину; Щапов пошел в этом направлении несравненно дальше Чернышевского; а Бакунин был убежден, что в русском на­роде находятся налицо, в самых широких размерах, те «элементы», которые являются необходимыми условиями социаль-ной революции. Победить своих врагов народу мешает недостаток сплоченности и организации, а не отсутствие «общего идеала», который «был бы способен осмыслить народную революцию, дать ей определенную цель». Такой общий идеал, по мнению Бакунина, существует, «и нет даже необходимости далеко углубляться в историческое сознание нашего народа, чтобы определить его главные черты». Важнейшей чертой народного идеала оказывается «убеждение в том, что земля, вся земля принадлежит народу, орошающему ее своим потом, оплодо­творяющему ее своим трудом»; вторая черта — приверженность к общинному землевладению; третья, «одинаковой важности с двумя предыдущими, это квазиабсолютная автономия, общинное самоупра­вление и, вследствие того, решительно враждебное отношение к госу­дарству» *).

«Углубляясь в историческое сознание нашего народа», славяно­филы находили, что народный идеал был в значительной степени осу­ществлен в нашем старом, допетровском государстве. Щапов и Ба­кунин видели в государстве отрицание народного идеала, посяга­тельство на самоуправление общин и на свободную федерацию этих общин «снизу вверх». Таким образом центр тяжести идеализации «исторического сознания нашего народа» частью переносился в древ­нейший, домосковский период, частью приурочивался к народным про­тестам против непрерывного роста податей и повинностей, шедшего рука об руку с развитием и упрочением государства **). Русские на­родники, ближайшие потомки русских бакунистов, казались И. С. Акса­кову непоследовательными, сбившимися с прямого пути славяно-

*) «Государственность и анархия», примечание А, стр. 7—10.

**) И.С. Аксаков третировал Разина и Пугачева, как разбойников; М.А. Ба­кунин считал разбойников инстинктивными революционерами.

Прим. к русск. изд.

16

филами. С своей стороны народники могли упрекнуть славянофилов в том, что они, «углубляясь в историческое сознание нашего народа», останавливались на полдороге и идеализировали такие черты обще­ственных отношений Московской Руси, в которых сам народ не ви­дел ровно ничего идеального.

Как бы там ни было, указывая на отсутствие сплоченности и организации в народе, Бакунин тем самым определял задачу револю­ционной интеллигенции: объединить народные протесты, придать им стройный, организованный вид. Эту задачу и старались всеми силами разрешить все наши революционеры половины семидесятых годов, на­ходившиеся под влиянием бакунинских воззрений.

Бакунизм, это тоже доктринерство, тем более крайнее и упря­мое в своих выводах, чем глубже презирал доктринеров его основа­тель. Ни одно из положений Бакунина не могло бы выдержать са­мого легкого прикосновения научной критики. Но в бакунизме была одна сильная сторона, спасшая его сторонников от застоя. Этой сильной стороной являлось пристрастие к «агитации», к «бунтам». Какими нелепыми доводами защищали «бунты» некоторые из русских бакунистов, могла бы показать ходившая в конце семидесятых годов из кружка в кружок рукописная брошюра покойного Каблица: «Мысли революционера». Основное положение ее заключалось в том, что так как ум всегда повинуется чувству, а чувство воспитывается упражне­нием; так как кроме того бунты воспитывают в народе чувство протеста, то они гораздо скорее, чем пропаганда, подготовят его к социальной революции. Народники (общество «Земля и Воля») подсмеи­ва-лись над этой брошюрой, автор которой никогда не считался дель­ным револю-ционером. Но это не мешало им видеть в бунтах лучшее воспитательное средст-во для народной массы. Они сами бредили «агитацией», они сами всюду искали «бунтов», а именно это обстоя­тельство рано или поздно должно было эманси-пировать их от баку­низма.

«Несмотря на недостаток в нем сплоченности и организации, наш народ беспрерывно протестовал против гнета государства и выс­ших сословий. Он и до сих пор с ним не помирился. И до сих пор то здесь, то там постоянно волнуются крестьяне. Мы должны поль­зоваться этими волнениями, мы должны расширять и организовать их». Так говорили бунтари-народники, и уже с конца 1876 г. об-ще­ство «Земля и Воля», в программу которого вошли все основные положения бакунизма, стало заводить прочные «поселения в народе»,

17

постепенно распространившиеся по всему среднему и нижнему По­волжью, на Дону, в Воронежской и Тамбовской губерниях. Дело шло пожалуй, очень недур-но; поселенцы нередко становились влиятель­ными людьми в деревне. Но от этого мало выигрывало «святое дело бунта», как выражался Бакунин. Идя «в народ», бунтарь помнил преимущественно то, что в России ежегодно происходит немало столкновений крестьян с помещиками и администрацией. Это была так сказать, качественная сторона дела, по-видимому ручавшаяся за «бунтарское» настроение народной массы. Но, поселившись в деревне, он под влиянием опыта, а отчасти, пожалуй, и скуки, переходил к количественного стороне того же дела. У него возникал такой во­прос: сколько лет мне придется ждать бунта в моей деревне, прини­мая во внимание, что несколько десятков крестьянских волнений ежегодно приходится на несколько сот тысяч деревень? В ответ по­лучалась довольно таки большая цифра, погружавшая «бунтаря» в крайне грустные размышления. К этому присоединялось еще и вот что.

«Бунтарь» шел в народ с тем, чтобы поднимать его против вся­кого вообще го-сударства во имя свободной федерации свободных общин. Но на деле выходи-ло, что агитация, поскольку она возможна была в деревне, сводилась к протесту против нынешнего полицейско-сослов­ного государства. Проклинавший «политику» бунтарь на деле ока­зывался прежде всего политическим агитатором, хо-тя в деревне «народные идеалы» ставили даже и для такой агитации очень тесные пределы: в большинстве случаев крестьяне упорно связывали с верой в царя все свои надежды на лучшее будущее *).

Но в деревне жизнь текла медленно; в городе впечатления сме­нялись несравненно быстрее. С тогдашней бунтарско-народнической точки зрения роль города в предстоящей революции была совершенно ничтожна. Бунтовать надо было народ, а народ, настоящий, неиспор­ченный цивилизацией народ можно было найти только в деревне. Но жившим в деревнях «бунтарям» нужны были паспорта, деньги, адреса, связи, новые, свежие революционные силы. Поэтому многие из их то­варищей оставались в городах, где только и можно было найти сред­ства для удовлетворения всех этих многоразличных потребностей.

*) Потому-то так называемое Чигиринское дело и осталось самым крупным проявлением революционной работы народников в крестьянской среде.

Прим. к русск. изд.

18

Занятые преимущественно делами организации оставшиеся в городах «бунтари» и там не упускали, однако, случаев предаться святому делу бунта. А в городах, особенно в Петербурге, таких случаев было тогда немало. Уже одни политические процессы давали прекрасные поводы для агитации. К этому надо прибавить довольно крупные стачки рабочих, довольно громкие студенческие «беспорядки»... На­чиная с весны 1876 г. в Петербурге происходит ряд демонстраций, кото-рые доходят до своего апогея весною 1878 г., во время процесса В.И. Засулич. Страсти все более и более разгораются; борьба ста­новится все более и более ожесточенной. И здесь особенно заметно, что борьба ведется не с государством вообще, а с полицейским го­сударством. Лавристы не переставали кричать, что бунтари, забыв о социализме, борются лишь за политическую свободу. «Бунтари» и сами чувствовали, что их агитационная деятельность плохо вяжется с их «социализмом», но верный революционный инстинкт неудержимо толкал их вперед, и они, очень слабо и неудачно защищая свою аги­тацию в теории, очень ловко и настойчиво занимались ею на прак­тике.

Борьба велась главным образом силами «интеллигенции». Ра­бочее население столицы только еще начинало тогда входить во вкус «неповиновения власти», и как ни быстро прогрессировало оно в этом направлении, оно еще не оказывало массовой поддержки рево­люционерам. Так называемое общество, втайне сочувствуя револю­ционерам, ясно видело, что сила еще не на их стороне, и потому не вмешивалось в открытые столкновения их с правительством. Та­ким образом в случаях подобных столкновений революционная интел­лигенция была почти целиком предоставлена своим собственным си­лам. Этих сил было слишком мало не только для победы, но даже для сколько-нибудь серьезного сопротивления в открытом бою. Но во второй половине семидесятых годов борьба разгорелась уже так сильно, что необходимо должна была дойти до своего логического конца. Следовательно, надо было найти для нее новые приемы. Эти приемы даны были в терроре, который уже практиковался тогда под названием дезорганизации, правительства. Террор позволял наносить правительству сильные удары, несмотря на очевидное, страшное пре­восходство его сил над силами революци-онеров. Этого было доста­точно для того, чтобы привлечь к нему все симпатии революционе­ров. «Бунтарская» деятельность в народе незаметно отошла на вто­рой план, жившие в деревнях «бунтари» с отчаянием увидели, что

19

притек к ним новых сил совершенно прекращается. Они, восхищав­шиеся прежде каждым удачным террористическим действием своих городских товарищей, стали решительно и страстно отрицать террор. Обыкновенно история этих разногласий изображается в том виде, что народники старого направления стояли за какую-то мир­ную деятельность, а террористы стремились к революции. В действи­тельности спор шел о том, продолжать ли революционные, — «бунтар­ские» — попытки в народе, или, махнув рукой на народ, ограничить революционное дело единоборством интеллигенции с правительством. Спор этот должен был решиться на Воронежском съезде летом 1879 года.

Мы видели, что бунтарская деятельность в деревне оказалась далеко не такой легкой задачей, какой считали ее бунтари, заводя свои «поселения». Становилось ясно, что широкий крестьянский «бунт» мог быть делом разве лишь очень далекого будущего, между тем как «террор» сулил близкую победу. Весы не могли не скло­ниться в пользу террора.

На Воронежском съезде оппозиция «деревенщиков» привела лишь к тому, что общество «Земля и Воля», возникшее за несколько лет перед тем с исключительною целью агитации в народе, согласи­лось поддерживать бунтарские «поселения», посвящая им одну треть своих средств. И все понимали тогда, что это только временная уступка со стороны «террористов», что их деятельность в конце концов поглотит даже и те средства, которые они согласились пре­доста-вить в распоряжение «бунтарей». Разрыв стал неизбежен. Но он ни мало не из-менил естественного течения событий. Старое ре­волюционное народничество было осуждено на смерть самою жизнью, попытка «чернопередельцев» привлечь к нему новые силы окончилась полнейшей неудачей. Даже та часть револю-ци-онной молодежи, кото­рая сочувствовала программе «Черного Передела», не покидала горо­дов, и скоро одно за другим исчезли все или почти все «бунтарские» «поселения в народе».

Сосредоточить все силы на «терроре» значило направить их це­ликом на борьбу за ту политическую свободу, которую предавал анафеме каждый правоверный бакунист и народник. На практике партия «Народной Воли» была поэтому полным отрицанием баку­низма и народничества. Но теоретически она была как нельзя более да­лека от полного разрыва с ними. Она еще твердо держалась завещанного утопическим социализмом противопоставления «социализма» «поли-

20

тике». Ее социалистическая совесть не могла оправдать ее исключи­тельное занятие политической борьбою. Еще громче, чем социали­стическая совесть возбужденной и увлеченной борьбою «Партии На­родной Воли», роптала окружаю-щая ее, как атмосфера, но не при­надлежащая к ее организации масса революци-онной интеллигенции. Противоположение социализма политике становилось тормозом дви­жения. Устранить этот тормоз помогла теория захвата власти. На­родовольцы стали рассуждать так: если бы наша борьба привела только к торжеству политической свободы, то это, действительно могло бы быть вредно для народа, так как за политическим освобожде­нием последовало бы усиленное развитие капитализма, а следовательно, и усиленное разложение старых экономических основ крестьянского быта. Но если мы, социалисты, в искренности которых нельзя сомне­ваться, сумеем, повалив абсолютизм, захватить власть в свои руки, то восторжествует уже не капитализм, а социализм, и народ бес­конечно много выиграет от нашего успеха. Осуществление нашей социалистической программы будет для нас тем легче, что в России очень слабо развит капитализм, что в ней очень прочна община, очень крепки народные идеалы, и что вообще она не-Запад *). Таким образом то самое теоретическое затруднение, которое, казалось бы, должно было заставить русских революционеров подвергнуть крити­ческому пересмотру все основы «русского», отрицавшего политику социализма, на первых порах привело лишь к укреплению и без того сильных в нем элементов славянофильства. Покойный Тихомиров был уже настоящим славянофилом, хотя и не анархического, как Бакунин, а якобинского толка. С появлением «Партии Народной Воли» вообще восторжествовало у нас остававшееся до тех пор чрезвычайно слабым якобинское направление Ткачева. Но не нужно забывать, что Ткачев совершенно разделял общие взгляды Бакунина на русскую народную жизнь, расходясь с ним лишь по вопросам о приемах революционной борьбы и о значении «государства». Поэтому якобинский дух «Пар­тии Народной Воли» вовсе не обозначал собою полного разрыва с бакунизмом.

«Террор» явился у нас естественным плодом слабости сил ре­волюционной партии, пытавшейся, несмотря на эту слабость, нанести окончательный удар правительству. Та же самая причина обусловила

*) Для примера см. статью Л. Тихомирова: «Чего нам ждать от революции» во второй книжке «Вестника Народной Воли».

21

собою и неудачу террористической борьбы. После 1-го марта 1881 года «Партия Народной Воли» быстро клонится к упадку. В конце первой половины 80-х годов организованное революционное движение перестало существовать в России. Его цикл был закончен. Револю­ционная интеллигенция обнаружила геройское самоотвержение; она совершила блестящие подвиги, но ее силы были окончательно исто­щены, между тем как реакция росла и крепла.

Наступившее затишье было благоприятно для русской револю­ции, по крайней мере, в одном отношении: оно давало уцелевшим от погрома революционерам повод и время подвергнуть критическому обзору всю предыдущую историю их движения. Когда все приходи­лось начинать заново, ничто не могло помешать обновлению наших революционных теорий. Всякий революционер, не принесший своей «критической мысли» в жертву «великим теням», невольно спрашивал себя, — что такое собственно был тот «социализм», под знаменем ко­торого совершалась до сих пор наша борьба? При некотором зна­комстве с западноевропейской социалистической литературой легко было увидеть, что во всех своих видах и разновидностях предста­влял он собою самую плоскую переработку утопического социализма. А раз была обнаружена его теоретическая несостоятель-ность, не­трудно было понять, в чем заключался источник его практической сла-бости.

Как мы видели, наша «интеллигенция» уже с начала шестиде­сятых годов хорошо сознавала, что ей надо искать поддержки в «на­роде». В восьмидесятых годах, когда опыт так явственно подтвердил ей, что она своими собственными силами не одолеет царизма, «на­род» должен был явиться в ее глазах еще более желанным союзни­ком. Но прежде интеллигенция смотрела на «народ» через славяно­фильскую призму. Теперь тот же опыт, — неудача народнических ре­волюци-онных усилий, — заставлял подозревать, что эта призма иска­жает истинные образы предметов. Считавшийся оконченным спор славянофилов с западниками оживал в новом виде.

«Народные идеалы» (оставляя в стороне вопрос о том, насколько правильно народническое представление о них) ни в каком случае не могут служить показа-телем будущего общественного развития стра­ны. «Идеалы» всякого народа воз-никают на реальной общественной основе. С исчезновением этой основы они продолжают еще существовать некоторое время по закону инерции, чтобы исчезнуть затем в свою очередь, уступив место новым идеалам, вырастающим на почве

22

новых условий. «Углубиться» в «историческое сознание» на­рода всегда полезно; но еще полезнее для революционной пар­тии «углубиться» в изучение экономии той страны, где она действует. Да и этого мало. Не довольствуясь констатирова­нием существующих отношений, она должна определить на­правление их развития, понять смысл того, что возникает. Сила исторической философии Маркса, которая в восьми­деся­тых годах была уже общепризнанной основой западноевропей­ского социализма и с которой, следовательно, нам прежде всего надо было справляться, заключается именно в том, что она рассматривает все общественные явления с точки зрения их развития, с точки зре­ния их возникновения и уничтожения. Марксизм никогда не искал в застое основы ни для революци­он-ных ожиданий в будущем, ни для практических революци­онных действий в на-стоящем. С точки зрения марксизма ясно было, что не экономический застой, охраняющий старые формы жизни, а экономическое движение, расшатывающее ис­торическую основу царизма, подготовит у нас торжество рево­лю­ционной партии. В применении к «народу» это означало, что решаю­щая прогрессивная роль в дальнейшем развитии России будет при­надлежать не тем слоям ее населения, кото­рые живут при старых, постепенно исчезающих условиях, а тем, которые возникают, растут и усиливаются вследствие современного нам экономического разви­тия. Естественным, ближайшим союзником революционеров оказы­вался поэтому не ветхозаветный крестьянин, а современный проле­тарий. Не сразу освоился с этим выводом «русский социалист», ко­торому двадцатилетняя привычка мешала видеть в пролетариате что-либо, кроме пассивного продукта исторической «буржуазной цивили­зации». Та же привычка заставляла его преувеличивать экономиче­скую самобытность России. Даже перестав видеть в нашей экономи­ческой отсталости надежнейший залог своего успеха, он все-таки не без труда мог освоиться с тою мыслью, что история без его ведома и вопреки как его собственным, так и «народным идеалам» уже со­здала новую революционную силу. Но факты говорили сами за себя. Все исследователи русской жизни сходились между собою в том, что внутреннее разложение общины идет вперед с постоянно воз­растающим ускорением, что в завещанном нам историей кресть­ян-ском сословии быстро образуются два новых класса: буржуазия и пролетариат; что капитализм торжествует по всей линии. Правда, почти каждый исследователь был при этом убежден, что дело можно еще поправить, и предлагал свою утопию с более или менее ясно

23

выраженным гомеопатическим характером. Но мы уже знали цену утопиям.

Неожиданный для нас самих вывод относительно революцион­ного значения русского пролетариата как нельзя более подтверждался историей нашего движения. «Бунтари»-народники никогда не задава­лись, да и не могли задаваться целью систематического воздействия на промышленный пролетариат; единственное, что они могли сказать ему, сводилось к очень мало утешительному и вовсе не поучитель­ному выводу: ты — испорченное цивилизацией дитя русского народа; и лучше было бы, если бы тебя совсем не существовало. Само собою понятно, что столь печальный вывод никак не мог содействовать по­литическому развитию русского рабочего класса. Но — такова сила вещей! — его сознание все-таки развивалось. Рабочая масса уже в по­ловине 70-х годов приходила к тому убеждению, что студенты (так называл да, вероятно, и теперь называет народ революционеров), бо­рясь с правительством, отстаивают самые насущные народные инте­ресы. А что касается передовых представителей этой массы, то они в лице «Северно-Русского Рабочего Союза» раньше интеллигенции по­няли нелепость противоположения политики социализму *).

Обезнародьте народ, рассуждал в 60-х годах славянофил И.С. Акса­ков, и на-ши теории окажутся лишенными всякой реальной осно­вы; у нас явится почва для революционных движений, подобных за­падноевропейским. И.С. Аксаков прав, хотя в качестве русского «интеллигента» 40-х годов он был лишен всякого экономического образования, а поэтому даже и не подозревал, откуда может взяться влияние, способное «обезнародить народ», идеализованный славяно­фи-лами.

Русское правительство вынуждено было продолжать начатый Петром процесс европеизации, хотя само оно, конечно, ни мало не думало при этом о прогрессивном воздействии на русский народ. Оно повиновалось всемогущей исторической необходимости, но мало-по­малу европеизация коснулась самых глубоких оснований русской на­родной жизни, перестроила всю экономику России, и необходимым следствием этого явилось враждебное правительству освободительное течение снизу. Старый спор славянофилов с западниками, начавшийся на философской почве, решался политической экономией.

*) См. об этом в моей брошюре: «Русский рабочий в революционном движении.

24

Раз обращено было революционерами внимание на это решение, восстановлялась логическая нить развития русской революционной мысли, порванная про-никновением в России теорий утопического со­циализма. Еще Белинский с вос-торгом приветствовал появление «Deutsch-Französische Jahrbücher» Маркса и Руге. А теперь мы, русские социал-демократы, считаем распространение в России взгля­дов Маркса важнейшей задачей нашей пропаганды.

Итак, наша новая точка зрения делала решительно невозмож­ным для нас страх перед успехами русского капитализма, совер­шенно немыслимым сомнение относительно пользы политической сво­боды. Противопоставление социализма «политике», очень вредное на практике, оказывалось нелепым и в теории, так как всякая классовая борьба есть борьба политическая. Народовольческая фикция захвата власти социалистами-заговорщиками становилась излишней, потому что само собою падало то затруднение, ввиду которого она была при­ду-мана. Она уступала место сознанию необходимости воспитывать про­летариат для его будущего господства. Наконец, изменялся взгляд и на террор. Когда борьба велась силами одной интеллигенции, он сде­лался безусловно неизбежным, как только борьба достигла значитель­ной степени напряженности. Но когда расширится русло русского революционного движения, он приобретет условное, относительное значение приема, который может быть полезен, а может быть и вре­ден, смотря по положению дел партии в данное время.

Взгляды русских социал-демократов на первых порах вызвали против себя целую бурю. Но постепенно волнение улеглось, и теперь после десятилетней литературной деятельности мы можем сказать, что в теоретическом отношении на-ша цель почти достигнута: воз­врат к старым революционным теориям теперь уже совершенно не­возможен, и каждая, даже самая враждебная нам группа русских ре­волюционеров на три четверти усвоила себе наши идеи. Если многие до сих пор еще не совсем соглашаются с нами, то это происходит по­тому, что, к со-жалению, многие еще не вполне нас понимают.

Во-первых, нашего «интеллигента» все еще продолжает смущать призрак неподвижности русских экономических отношений, он все еще нередко продолжает сомневаться в применимости, к нам марксизма на том основании, что у нас «мало рабочих». Но эти сомнения являются последними, предсмертными судорогами старого, утопиче­ского миросозерцания. Вырвав корень этого миросозерцания, мы, ко­нечно, скоро приведем наших товарищей к убеждению в том, что

25

если у нас «мало рабочих», то из этого еще не следует, что у нас должно быть много утопических предрассудков. Уже близко то время, когда марксизм станет единственным критерием наших революцион­ных программ и учений.

Во-вторых, и именно в силу правила: «возмещай недостаток ра­бочих обилием предрассудков», наши взгляды часто истолковываются в том смысле, что мы, стремясь иметь дело с рабочими, не хотим ничего знать, кроме рабочих. Покойный Пржевальский рассказывал в одном из своих путешествий, что он и его товарищи заводили боль­ших собак, отгонявших от их стоянок туземцев. Нас пони-мают иногда в том смысле, что мы не прочь подражать Пржевальскому, чтобы отогнать от себя все слои русского населения, кроме пролетариата. Но если бы кто-нибудь из русских социал-демократов и заслужил подобный упрек, то это показывало бы только, что он не понимает того самого учения, под знамя которого становится. Учение Маркса должно и будет служить нам не для того, чтобы отталкивать от себя недовольные элементы русского населения, но для того, чтобы уметь привлекать их и воздействовать на них, не смущаясь никакими пред­рассудками. Как показано выше, уже бунтари-народники вынуждены были вести политическую борьбу, хотя и считали политическую сво­боду вредной бур-жуазной выдумкой. Мы будем вести ту же борьбу, хорошо сознавая значение политических прав в деле освобождения ра­бочих. «Партия Народной Воли» сосредоточила все свои силы на борьбе с царской властью, извиняясь перед «соци-ализмом» с помощью фикций. Мы будем продолжать ее великое дело, но мы не будем нуждаться в фикциях; для нас не существует противоположения социализ-ма по­литике. Бунтари отрицали ее во имя «агитации», мы будем зани­маться и тем и другим, так как никакая агитация немыслима без пропаганды и всякая про-паганда бессмысленна, если она не приводит к агитации, ко влиянию на массу.

Революционное затишье, наступившее в России после 1-го марта 1881 года, многим казалось странным, почти необъяснимым. Но в сущности причины его совершенно ясны. Движение семидесятых го­дов было, как я сказал, преимущественно движением «интеллигенции», иначе разночинцев, этого первого общест-венного слоя, всколыхнув­шегося под влиянием глубокого социального переворота, пережитого Россией в предшествовавшее десятилетие. Силы этого слоя были окончательно истощены в такое время, когда другие, более сильные слои еще не могли взять его дело в свои руки. Рабочий класс еще

26

только созревал для революционной борьбы, а террор скорее замед­лил, чем ускорил процесс его созревания. Буржуазия в ее целом имела немало причин быть недовольной правительством, но гораздо более многочисленные и гораздо более важные причины заставляли ее «обо­жать монарха». Реформы Александра II дали ей множество способов легкой и верной наживы. Они впервые сделали ее влиятельным обще­ственным классом. Из официальных данных видно, что русские пред­приниматели получают, говоря вообще, огромную прибыль на свои капиталы. Правительство, которое создает, поддерживает и умножает условия для столь быстрого роста капитала, не может не казаться капиталистам почти идеальным правительством. Вот почему наш «либерализм» увлекал до сих пор только людей «либеральных про­фессий», преподавателей, журналистов, адвокатов и т. п. либералов по профессии. Эта часть буржуазии либеральничала в меру своих сил, т. е. очень скромно. Остальная, наибольшая и несравненно бо­лее влиятельная часть ее видела в революционерах вреднейших врагов «порядка», т. е. ее собственного, баснословно быстрого обогащения. Еще совсем недавно (22 мая старого стиля) министр финансов на торжественном заседании рыбинской биржи по случаю ее пятидесяти­летия, провозгласив тост за русское купечество, сказал, что «исто­рический» опыт показывает и сам он проникнут тем убеждением, что торговое сословие составляет надежный оплот престолу и отечеству, и что, без сомнения, и впредь будет так и «всегда во веки веков» (это подлинные слова г. министра). Но известно, что, когда офи­циальные лица рассуждают об истории, они видят только ее заднюю часть. Г. министр позабыл спросить себя, на чем основывается его вера в будущий, вековечный союз «российского купечества» с мо­нархией. Купеческая мошна — ненадежный союзник. Она поддерживает лишь тех, от кого ожидает выгод, и только до тех пор, пока ожи­дает выгод. Она не знает благодарности. Русский абсолютизм в последние два царствования ревностно служил буржуазии. Но чем более усердствовал он в этом отношении, тем более подрывал он свои средства служить ей в будущем. Ее баснословно быстрое обога­щение покупалось ценою столь же быстрого обнищания крестьянства. Дело дошло наконец до того, что земледельческое население оказа­лось осужденным на хронический голод. Но хронический голод в стране, где фабрично-заводское производство рассчитано преиму­щественно на внутренний рынок, грозит банкротством самой бур­жуазии. Уже по одному этому ее преданность и престолу и отечеству

27

(т. е., на официальном языке, тому же престолу) подвергается силь­ному испытанию; но это далеко не все. Разорив мужика, правитель­ство вынуждено будет обратиться за деньгами к той самой буржуа­зии, которая умела только получать их из государственного казна­чейства в виде всевозможных «субсидий». Подобного испытания ку­печеская мошна не выдержит, и мы, вопреки уверенности г. министра финансов, можем высказать свою уверенность в том, что прибли­жается время разрыва «российского купечества» со всероссийским деспотизмом.

Наша буржуазия еще очень плохо воспитана в политическом от­ношении. Пока будет совершаться ее политическое воспитание, ее передовые элементы, ее «идеологи» по необходимости будут подпадать под влияние более зрелых элементов революционной «интеллигенции». Кто понимает важность одного этого обстоятельства для нашего со­циалистического движения, тот не скажет, что мы можем не обра­щать внимания на буржуазию.

Но важнее этого другое, только что высказанное мною сообра­жение. Пока мы «углублялись в историческое сознание русского на­рода», окончательно исчезла та экономическая почва, на которой оно выросло. Дело тут не в том, что народ беднел все более и более, как ни важно само по себе это явление. Дело в том, что количественные изменения в положении земледельца, беспрерывно накопляясь, приве­ли к глубокому качественному его изменению. Теперь русский земледе­лец совсем не тот идеализованный крестьянин, с которым собирались иметь дело революционеры-народники 70-х годов. Совершенно выбитый из своего старого, веками завещанного крестьянского обихода он по­неволе приходит в движение и поневоле начинает расшатывать здание абсолютизма, прочно покоившееся на его широкой спине в течение целых столетий. Вот почему было бы величайшей нелепостью, неве­роятнейшим позорнейшим доктринерством думать, что русские со­циал-демократы не должны воздействовать на крестьянство. Совер­шенно наоборот. Мы обязаны воздействовать на крестьянство, мы обя­заны употребить все усилия, чтобы внести в его среду революционное сознание, заботясь только о том, чтобы крестьянство перестало воз­действовать на нас, т. е. чтобы воспоминание об его «историческом сознании» не поддерживало «интеллигентской» склонности к утопиям. В этом смысле мы и говорим, что, воздействуя на крестьянство, ин­теллигенция должна твердо держаться точки зрения пролетари­ата. А кому ясен этот смысл наших слов, тот понимает, что «много»

28

или «мало» у нас «рабочих», но правильная оценка современных на­ших общественных отношений может быть дана только современным научным социализмом, и что дело не в числе рабочих, существующих в данное время, а в общем направлении нашего экономического раз­вития *).

В России есть люди, уже ставшие на точку зрения научного со­циализма, но еще не решающиеся признать себя социал-демокра­тами. Это происходит потому, что нам приписывают стремление ввести у нас тактику немецких социал-демократов. Само собою по­нятно, что мы были бы сумасшедшими, если бы помышляли о чем-нибудь подобном. Мы назвали себя социал-демократами не потому, что хотели обезьянить немцев, а потому, что, по нашему мнению, рус­ским революционерам следовало перестать обезьянить Бакунина, счи­тавшего социал-демократию воплощением реакции. Мы убеждены, что этот предрассудок должен быть уничтожен в интересах русского ра­бочего класса, который даже по легальным изданиям может отчасти следить за огромными успехами пролетариата соседней страны. Ка­ждая победа немецких социал-демократов должна напоминать русскому рабочему, что по обе стороны границы борьба ведется, несмотря на различие местных условий, за торжество того же самого принципа. Этого, разумеется, не достигнете одним названием; к этому должна вести вся наша деятельность, но этому не должно мешать и раз­личие партионных названий, способнее лишь сбивать с толку людей, не совсем подготовленных.

Мы будем... Но мне могут заметить, что если кому-нибудь инте­ресны мои взгляды, то ни для кого не убедительны мои ручательства за будущее, и что поэтому мне следует говорить: мы должны, а не мы будем. Я согласен признать справедливость подобного замечания и говорю: мы должны поступать вышеука-занным об­разом под страхом революционного вырождения, под страхом превра­щения в секту, замечательную только своим бесплодием, доктрине­ров вроде блаженной памяти лавристов...

В вашем письме вы спрашиваете меня, товарищи, какова органи­зация русских социал-демократов. Я не хочу вводить вас в заблу­ждение; беседуя с вами, я считаю своею святою обязанностью, по вы-

*) Уже в «Наших Разногласиях» я показал, до какой степени неоснователь­ны расчеты, приводящие к выводу: у нас мало рабочих. Но, повторяю, каково бы ни было число их в настоящее время, из него никак нельзя вывести нашего права на предрассудки.

29

ражению Лассаля, aussprechen was ist, и потому я отвечу вам, что со стороны организации наше положение оставляет желать очень и очень многого. В России вообще, а не только между социал-демократами, пока еще нет сильной революционной организации. Остается говорить лишь о наших пожеланиях на этот счет. А пожелания наши сводятся к созданию подвижной боевой организации, вроде общества «Земля и Воля» или «Партии Народной Воли», организации, являющейся всюду, где можно нанести удар правительству, поддерживающей вся­кое революционное движение против существующего порядка вещей, и в то же время ни на минуту не упускающей из виду будущно­сти нашего движения. Скоро ли нам удастся осуществить такой идеал? Не знаем. Но то несомненно, что мы тем скорее придем к его осуществлению, чем скорее и полнее усвоят наши революционеры принципы научного социализма.

Нынешнее положение России как нельзя более революционно. Помешать успешному действию революционеров могли бы разве лишь два врага: не совсем еще исчезнувшие старые предрассудки или пло­хое, узкое понимание новой программы. Справившись с этими врага­ми, революционная партия может не бояться за свое будущее. Все объ­ективные условия ее успеха находятся налицо, а в субъективном от­ношении ей нужны будут тогда только три вещи: de l'audace, encore de l'audace et toujours de l'audace!

Май 1893 года.

Предисловие к брошюре „Ф. Энгельс

о России“

Печатаемые нами статьи Энгельса о России: Ответ Ткачеву (1875 г.) и послесловие к нему (1894 г.) окажут русской читающей публике большую услугу. Они будут содействовать рассеянию двух предрас­судков, одинаково вредных для ре-волюционной деятельности.

Первый предрассудок, унаследованный нашими революционерами еще от славянофилов, касается чудодейственных свойств русской общины, которая буд-то бы сама собою, в силу внутренней своей природы, стремится перейти в соци-алистическую форму общежития. Энгельс прекрасно обнаруживает ошибоч-ность этого взгляда и убеди­тельно доказывает, что подобный переход мог бы стать возможным разве лишь при влиянии на русскую крестьянскую массу соци-алисти­ческого пролетариата, когда этот последний станет господином по­ложе-ния на Западе.

Вместе с тем Энгельс выясняет истинный смысл знаменитого у нас «Письма Маркса к Михайловскому» *). Когда письмо это стало известно русским революционерам, многие из них вообразили, что автор «Капитала» смотрит на русскую общину почти совершенно так же, как смотрел Бакунин, Ткачев и другие социалисты-утописты на славянофильской подкладке. Это приятное открытие чрезвы-чайно успокоительно подействовало на всех тех, кому неприятно было расстаться со старыми, самою жизнью осужденными предрассудками. Дело дошло до то-го, что даже люди, решительно ничего общего не имеющие ни с социализмом, ни с революцией, — напр., г. В. В. и г. С. К.,

*) Заметим мимоходом, что письмо было написано не к г. Михайловскому, а к редактору «Отечественных записок». О г. Михайловском Маркс говорит там не иначе, как в третьем лице.

31

внутренний обозреватель «Русского Богатства» — стали ссылаться на «Письмо» в защиту самых нелепых мнений, самых диких фантазий. В России появились, по замечанию одного остроумного человека, особого рода марксисты, — марксисты, согласные с Марксом лишь постольку, поскольку он писал письмо к Михайловскому. Статьи Энгельса пока­зывают, что, каков бы ни был взгляд его и его гениального друга на русскую экономическую действительность, он никогда не имел и не имеет ничего общего с воззрениями наших доморощенных социали­стов и «социологов». Если уже рассуждения покойного Ткачева вы­звали у Энгельса вопрос, — как может предаваться им человек, пере­живший двенадцатилетний возраст? — то в какое удивление повергла бы его книга г. В. В. «Наши направления» или нескладные, лишенные даже грамматического смысла разглагольствования г. С. К. ?

Другой предрассудок более свежего происхождения. Русская читающая публика обязана им человеку, который, при своих знаниях, мог бы, казалось, дать ей нечто лучшее. Мы говорим о г. Н. —оне. В своей книге «Очерки нашего пореформенного хозяйства» г. Н. —он более или менее удовлетворительно указал на те противоречия, в которых вращается русский капитализм, и в которых, заметим от себя, еще раньше вращался капитализм западной Европы. Устранить эти противоречия должно и может, по мнению г. Н. —она, русское общество. Смысл этого слова — общество, вообще говоря, очень не­определенен, и на основании его трудно сказать, что имеет в виду г. Н. —он. Но наши «социологи», поспешившие с ним «родными счесться», истолковали загадочное выражение в смысле как нельзя более бла­гоприятном для их консервативных, — если не реак-ционных, — штатс-социалистических планов. Такое истолкование показалось вероятным многим читателям, да и сам г. Н. — он не отрекся от новой, навязчивой и позорящей его «родни». Напротив, он сам протянул ей руку на страницах «Русского Богатства». Таким образом кни-га его легла в основу нового предрассудка, который можно формулировать так: особенности нашего экономического развития не оставляют у нас места для политической самодеятельности рабо-чего класса. Но всякие штатс-социалистические увлечения общества отсрочи-вают падение современного русского правительства, и потому выводу г. Н. —она полезно будет противопоставить мнение Энгельса, выраженное в пред­лагае-мом здесь «Послесловии».

«Я не решусь сказать, уцелели ли от русской общины такие остатки, которые могли бы, при подходящих условиях явиться, вместе

32

с переворотом на Западе, исходным пунктом коммунистического раз­вития, как мы с Марксом надеялись еще в 1882 году. Но вот что несомненно: если остатки русской общины могут быть спасены, то лишь — при условии низвержения царского деспотизма, - революцией в России. Эта революция вырвет массу русского народа — крестьян — из уединения их деревень, составляющих для них весь мир, и выведет их на широкую арену, с которой они увидят внешний мир, а через это узнают и самих себя, свое собственное положение и средства спасения от теперешней нужды. Но, кроме того, эта революция даст новый толчок рабочему движению Запада, даст ему лучшие условия борьбы и тем ускорит победу промышленного пролетариата, без которой современная Россия не может прийти к социалистическому перевороту ни через общину, ни через капитализм».

Итак, мы должны посвятить теперь свои силы не фантастиче­ским попыткам невозможной теперь «организации производства», а решительной борьбе с царизмом. Раз поймем мы важность этой ве­ликой политической задачи, от решения которой зависит все эконо­мическое будущее России, мы тотчас увидим, что нельзя разрешить ее, не вовлекши предварительно в борьбу по крайней мере тех слоев нашего трудящегося населения, которые уже пробуждены от вековой спячки шумом и толчками капитализма.

Наши «социалисты» ветхого завета думали, что русский кре­стьянин ближе к социализму, чем западный пролетариат. Энгельс опровергает этот взгляд и показывает, как необходимо будет рус­скому крестьянину содействие социалистического пролетариата Запада. Но развитие капитализма создало пролетариат в самой России. Все беспристрастные исследователи согласны в том, что этот проле-тариат обнаруживает страшную жажду знаний, неудержимое стремление к са-мообразованию. Наши социалисты из «интеллигенции» сделали бы огромную непоправимую ошибку, если бы не заметили этих призна­ков приближающегося политического пробуждения нашего рабочего класса и продолжали бы по-преж-нему, как выражается один из ге­роев Щедрина, «пущать революцию» только «промежду себя».

Морнэ, июль 1894.

Россия перед сменою режима

Г-н А. Вестлендер очень своевременно опубликовал свой труд «Россия перед сменою режима» *). Смерть Александра III еще больше сосредоточивает в Западной Европе всеобщее внимание на стране, которая за последние годы возбуждала столько толков уже одним своим союзом с Францией и таможенною войной с Германией.

Г-н А. Вестлендер не принадлежит к числу людей, которые изо­брели порох. «Европейской культуре», преимущества которой он так умеет ценить, не удалось создать из него крупного писателя: г. Вест­лендер не блещет ни литературным талантом своим, ни оригиналь­ностью своих идей. Но в этом, конечно, так же мало виновата евро­пейская культура, как и сам г. Вестлендер. Крупные писатели, как и ораторы, не делаются, а родятся. Что касается нашего г. Вестлен­дера, он сделал все, что умел. Он изучил довольно добросовестно условия страны, о которой говорит. В этом отношении он не похож на некоторых французских писателей, которые болтают невесть что о своей любимой России, зная ее не больше, чем небесную империю или страну ацтеков.

Книга г. Вестлендера заслуживает внимания, и мы позволяем себе, поэтому, дать ее критический обзор.

Прежде всего, мы должны заметить, что исходная точка зрения, с которой ав-тор пытается объяснять явления, кажется нам мало убе­дительной. Он слишком часто теряется в гипотетических рассужде­ниях о русском характере. Если мы не очень ошибаемся, социальная наука «запада» много выиграет, совершенно оставив такой способ объяснения социальных явлений, который в сущности абсолютно ни­чего не объясняет. Почему белые расы стоят во главе цивилизации? Моментально объяснение готово: «благодаря характеру этих рас, они по своему характеру призваны к тому, чтобы стать во главе

*) A. Westländer, Russland vor einem Regimewechsel, Stuttgart, Karl Mal­come. 1894.

34

цивилизации». Читатель теперь уразумел? Что касается нас, мы после этого истолкования не стали умнее прежнего, и нам сдается, что такого рода объяснения уместны лишь в устах мольеровских врачей. «Характер русского народа», вместо того, чтобы разъяснить что-либо в истории или в современном состоянии страны, должен именно сам быть истолкован при помощи истории, дающей одновременно и ключ к уразумению современных условий России.

Затем, мы должны упрекнуть почтенного Вестлендера в извест­ной — и, прав-ду сказать, изрядной — дозе формализма, которая «хаpaкmepuзуem» его исторические рассуждения. Так, напр., он говорит: «Если верно, что всякое развитие совершается волнообразно, то Рос­сия девятнадцатого века дает, прямо-таки, ве-ликолепное подтвер­ждение этого тезиса. Равномерность волнообразного движе-ния здесь поразительна: периоды лихорадочных радикально-прогрессивных по­рывов сменялись, как бы под действием железного закона, периодами реакции и насильственного, совершенного подавления всякого разви­тия» (стр. 2—3).

Цитата гласит: «если верно...». Но мы не знаем, верно ли это, или нет. Потрудитесь сказать нам, г. Вестлендер, чего же нам дер­жаться? Может быть, автору недосуг сказать это. Довольный тем, что выпустил на сцену тень «железного закона», он переходит к изложению состояния России, которое он мнит удовлетво-рительно истолковать, при помощи этого проблематического закона.

Столетие началось либеральным режимом императора Але­ксандра I. Вызванное французскою революцией брожение в полити­ческой жизни Европы распространилось и на Россию, и влияние за­пада, особенно, вследствие военных по-ходов, которые докатили рус­скую армию вплоть до Парижа, охватило более ши-рокие круги, чем когда-либо прежде. Последствием явилось скороспелое стрем-ление к усвоению западной цивилизации. С воцарением императора Николая, после подавления затеянного радикальными мечтателями декабрьского восста-ния, получило господство реакционное, а тем самым и нацио­нальное направление, — не без влияния запада и реакционных тенден­ций австрийского и прусско-го правительств” (стр. 3).

С воцарением преемника Николая, Александра II, началась новая «либеральная» эра, а сын его, Александр III, был опять за­ядлый реакционер.

«Общество» движется вперед по такой же волнообразной линии. В своей совокупности, оно переходит от реакционного образа мыслей

35

и ненависти к западу — к большому увлечению западноевропейскими учреждениями, к либерализму, даже к крайнему радикализму, и обратно. «При русском характере», поворот совершается каждый раз с большею силой, чем «где-либо в другом месте» (стр. 63).

Это еще не все. «Как при Александре I, так и при племяннике его (Александре II) реакция против «либеральной эры» наступила еще при его жизни» (стр. 5). Подобным же образом уже к концу царствования Александра III наступило отрицание отрицания, реакция на реакцию, новое «либеральное противотечение». Итак, процесс развития России в девятнадцатом столетии совершается, действи­тельно, в форме волнообразного движения.

Здесь нам приходит на ум одно упущенное автором соображе­ние. Александр I, точно так же, как позже его племянник, из при­верженца квазилиберальных тенденций, каким он был в начале своего правления, превратился в их врага. Николай I и его внук, Александр III, оставались верны до конца своему реакционному испо­веданию. Следует ли искать причину этого в «русском характере»? Или в волнообразном характере движения вообще? Абсолютная тайна! И читатель, по нашему мнению, в праве будет утверждать, что г. Вестлендер не в состоянии дать даже формального объяснения русского процесса развития.

Наш автор почти всегда правильно оценивает те или другие стороны современных русских условий, самих по себе. Так, он опи­сывает очень хорошо вредные последствия, которые порождаются для самих крестьян периодическими переделами земли в русской общине. Но здесь, как и везде, его формализм мешает ему основательно разобрать вопрос.

В аграрном и крестьянском вопросах современное правительство реакционно и в то же время националистично, говорит он. «Как император Николай, хоть не-сколько раз и подумывал, но не приступал серьезно, из реакционных соображений, к отмене кре­постного права, так и теперешнее правительство (т. е. Але­ксандра III) уклоняется от коренной реформы аграрных отношений. Древнерусская община, как в свое время крепостное право, остается, по-ви-димому, святая святых и главным устоем царского строя» (стр. 22).

В своей аграрной политике правительство Александра III могло, конечно, прибегать к националистической или славянофильской фра­зеологии и, фактически, часто к ней прибегало. Но, нравится ли это

36

г. Вестлендеру или нет, наши русские реакционеры слишком прак­тичные люди, чтобы руководиться теоретическими или сантимен­тальными побуждениями. Они пользуются фразой, но не слу­жат ей.

Автор знает очень хорошо, что русский крестьянин платит правительству налогами часто больше, чем ему приносит его земель­ный участок. Было официаль-но констатировано, что час-то «кресть­янский собственник», отдавая свой учас-ток в аренду третьему лицу, не только не взимает земельной ренты, но еще дол-жен вы­плачивать своему «арендатору» известную, иногда относительно до­воль-но высокую сумму. Эта отрицательная земельная рента (поли­тикоэкономам гни-лого запада существование такой ренты никогда и не снилось), эта давящая рен-та оплачивается частью дохода, который «свободный» собственник зарабатыва-ет на фабрике или каким-либо другим занятием, не имеющим ничего общего с его принадлежностью к общине. Когда разоренный этим бременем крестьянин становится плохим плательщиком, за него выступает община, которая должна отвечать за дефицит своих не до конца еще разоренных членов. Это так называе-мая «круговая порука». Если бы периодические переделы земли были уничтожены, то отпала бы, естественно, и эта круговая порука, а этого правительство не хочет из фискальных, a отнюдь не из «националистических» соображений.

Еще одно, столь же мало «националистическое» соображение определяет в этом вопросе позицию правительства. Отмена земель­ных переделов в общине имела бы неизбежным последствием кон­центрацию прежних общинных земель в руках состоятельной части сельского населения. Сельское хозяйство, без сомнения, выиграло бы при этом, но казна, по крайней мере в первое время, потеряла бы. Теперешние владельцы отдают казне не только земельную ренту и прибыль, но и часть своей наемной платы. Новые владельцы, соб­ственники comme il faut, которые будут нанимать по крайней мере двух или трех рабочих каждый, захотят, конечно, чтобы их прибыль и часть земельной ренты попадали, нетронутые казною, в их соб­ственный кошель. При-шлось бы, поэтому, или радикально реформи­ровать русскую податную систему, или вступить в конфликт с сель­ским населением, самою прочною опорой династии. Правительство хочет любою ценою избегнуть этой альтернативы и, поэтому, оно за общинную собствен-ность.

37

Известный Победоносцев — горячий сторонник земельной общины. Свое от-ношение к ней он изложил в «Русском Вестнике». Если г. Вестлендер читал его статью, он должен знать, что обер-прокурор «святейшего синода» хочет сохра-нить общину не из каких-либо «на­ционалистических» видов, но из политических соображений. Г-н Победоносцев боится пролетариата, развитие которого было бы ускорено уничтожением периодических переделов общинных земель. На-сколько этот страх перед пролетариатом «националистичен»? Разве не немец Гакстгаузен первый высказал взгляд, что земельная община убережет Россию от рабочего движения по европейскому образцу?

Формализм объясняет также, почему наш автор неверно оце­нивает историче-ское значение периода реакции, которая давит Рос­сию со времени смерти Алек-сандра II. Г-н Вестлендер умеет очень хорошо отметить характерные черты этого периода, но когда нужно их объяснить, он оказывается так же «бесплоден», как «ни­гилист», т. е. как тот нигилист, который рисуется в фантазии г. Вестлендера. Тогда он теряется, по своей фатальной привычке, в рассуждениях о «русском характере» (ср. стр. 54 и сл.). Вот образ­чик таких рассуждений. У русских теория и практика стоят «слиш­ком часто в резком противоречии. Эта особенность русского харак­тера, с своей стороны, является результатом других его свойств, специфически национальных или обязанных своим происхождением долговременному существованию на почве крепостного права и усло­виям жизни до реформы Александра II: недостатка выдержки, легко­мыслия и жажды наслаждений, лени, добродушия и мягкости, дохо­дящих до слабости и податливости личным влияниям и т. д. К этим наклонностям присоединяется еще, что русский спокон веку привык ожидать от правительства всяких благ и слепо подчинялся чинимому им принуждению» (стр. 55). Это, собственно, философская часть аргументации Вестлендера. А вот и историческая ее часть: «Если та­ким образом россиянин и сам по себе не располагает слишком боль­шим запасом сопротивляемости, то общество к концу семидесятых годов дошло до такого состояния, что не могло слишком остро ощу­тить новое угнетение». Это тем менее ясно и доказательно, что о том же «россиянине», который «с давних пор привык ожидать от правительства всяких благ», одновременно утверждается, что он очень легко увлекается «самыми радикальными идеями, потому что ожидает от них радикальнейших улучшений и владеет немногим, что

38

казалось бы ему достойным сохранения» (речь идет о характере образованного россиянина). Какая, однако, странная порода ради­калов эти россияне, которые «ожидают от правительства (от цар­ского правительства!) всяких благ»!

Г-н Вестлендер достиг бы бесконечно большего, если бы при своем анализе держался экономической действительности, вместо того, чтобы преподносить нам эту психологию более чем сомнитель­ного достоинства.

При всяком реакционном периоде — а мы пережили такого рода период со времени восшествия на престол покойного Александра III - известная, часто, чтобы не сказать всегда, довольно значительная часть «общества» переходит к «партии порядка» и топчет ногами то самое знамя, вокруг которого группирова-лось, «по-видимому, с глу­боким убеждением». Это вечная история «болота» (marais), которое сегодня голосует с «Горой», чтобы завтра предать ее привер-женцев. Но, во-первых, одна психология не в состоянии объяснить нам в послед-ней инстанции поведение «болота», а, во-вторых, недоста­точно констатировать предательство «болота», но нужно понимать положение и взаимоотношения тех партий, которые «болото» после­довательно одно за другим предает.

Г-н Вестлендер заметил, по-видимому, в русском обществе только существование «болота», которое при Александре II было очень ли­берально, а при Александре III стало очень реакционно и «национа­листично».

В этом отношении автор доходит до очевидной несправедливо­сти. Так, при описании «нового либерального противотечения», ко­торое проявляется в рус-ской прессе, он указывает на «Вестник Европы», протестующий против зверской руссификации поляков, немцев прибалтийских губерний и пр. В связи с этим, можно было бы подумать, что было время, когда названный орган, в соответст-вии с «русским характером», приветствовал «националистические» и грубо обрусительные тенденции. Но такое допущение было бы совершенно неправильно. «Вестник Европы» всегда оставался верен своей про­грамме очень абстрактного, правда, и потому очень мало действи­тельного, но тем не менее определенно выраженного либерализма, Он не переставал бороться с реакционной политикой, поскольку это ему было возможно при строгости цензуры. То же самое относит-ся и к некоторым другим органам печати. Г-н Вестлендер усматривает поворот тенденций там, где на самом деле произошел лишь поворот

39

в положении известных партий, — положении, бывшем около десяти лет назад в высшей степени неблагоприятным и в настоящее время несколько улучшив-шимся.

Но чем определяется положение различных партий? Это мы увидим ниже.

При Александре II повсюду царило недовольство. Освобождение крепостных в 1861 году разорило и помещиков, и самих «освобо­жденных» крепостных. Дворянство не переставало с того времени фрондировать и не раз злобно выражало пожелание, чтобы «царь-освободитель» «увенчал здание предпринятых им реформ», т. е. чтобы он даровал стране конституцию. Чиновничество было недо­вольно ложным положением, в которое его поставили реформы, так как, прокла-мируя всемогущество «закона», они благодаря своему не­определенному и про-тиворечивому характеру оставили всемогущий «закон» в полной зависимости от усмотрения администрации вообще, и пресловутого «третьего отделения», т. е. полиции, в частности. Буржуазия, которая извлекла из реформ наибольшую пользу, нахо­дила, что эта польза еще недостаточно велика, и что ее новоприоб­ретенное благополучие построено недостаточно крепко и прочно, потому что хозяйственная политика правительства лишена опреде­ленной и ясной линии поведения. Что же касается, наконец, «просто­народья», которое должно было оплатить счет издержек «реформа­тора» и было осчастливлено новым бременем новых налогов, то оно не выходило из состояния глухого брожения. Новоиспеченный «сво­бодный» обыватель, русский крестьянин, говорил о новом переделе земли («черном переделе»), который должен был повести за собою экспроприацию его прежних господ, а ремесленник и фабричный ра­бочий прислушивались к революционным идеям. Во всех политиче­ских процессах того времени среди обвиняемых имеется значитель­ное меньшинство ремесленников и рабочих.

Всеобщее недовольство находилось тогда, впрочем, в первой своей стадии. Оно еще не имело определенного, решительного ха­рактера. Оно еще не нашло выражения, соответствующего его по­чинному существу. Элементы из самых различных и противополож­ных классов группировались, хотя и в различном количестве, в пар­тии, которая себя называла социалистической партией, но была, ли отвлечься от ее фразеологии, всего лишь только партией по­литической свободы. Соответственно зачаточному состоянию движения эта партия была 1) очень слаба, «студенческая молодежь» иг-

40

рала в ней первую роль, 2) очень мало сознательна и крайне аб­страктна по своей программе или, вернее говоря, по своим программам, ибо партия довольно часто их меняла. Хотя партия считала среди своих приверженцев представителей всех классов русского населения, она, однако, не имела непосредственного и действительного влияния ни на один из этих классов, взятый в целом. «Общество» изумлялось храбрости революционеров, но действовать предоставляло им, и все, что оно само осмеливалось делать, заключалось в том, что оно да­вало понять правительству, что политическая свобода — единственное действительное лекарство против болезни «нигилизма». Каждому, кто не был ослеплен в пылу борьбы, должно было быть ясно, что коль скоро революционная партия вступит в решительный бой с пра­вительством, она останется одинока и поэтому будет раздавлена своими врагами.

Но, лишая революционную партию всякой прочной операцион­ной базы, это изолированное положение будило в ее рядах, с дру­гой стороны, веру в легкость победы. Русские революционеры совер­шили ошибку, в которую так часто впада-ли заговорщики: они рину­лись в бой в то время, когда условия еще не созрели для решитель­ного удара. К своему собственному удивлению, царизм остается по­бедителем в борьбе, длившейся несколько лет, в течение которой русский абсолютизм не один раз отчаивался в своей судьбе.

После тою, как «нигилизм» был побежден, дело, по выраже­нию покойного Каткова, заключалось в том, чтобы опять выступило «сильное правительство». И чтобы это осуществить, нужно было попытаться примирить с ним все, что, вооб-ще, могло быть прими­рено. В то время, когда Александр III искал убежища за старыми стенами Гатчинского дворца, русская «партия порядка» выставила программу, которой не изменила ни на минуту в течение тринадца­ти лет.

В интимной беседе, которую Николай I имел с маркизом де-Кюстин, посетившим в 1839 г. Россию, император признался ему, что деспотизм — существо русского правительства, но что он гармо­нирует с духом нации. «И я вас уверяю, — прибавил венценосный унтер-офицер, — когда я подумаю обо всех ужасах века, я ощущаю горячее желание забыть об остальной Европе, уединившись вглубь России». Дух русского народа был для Николая равнозначущ с ду­хом тех невежественных и порабощенных крестьян, которые не име­ли никакого понятия о политической жизни. Когда русские цари

41

говорят о «народности», они ее понимают всегда в смысле этого невежества рус-ского народа, невежества, которое позволяет ему вы­носить деспотизм, потому что он не знает ничего лучшего. В этом смысле, реакционнейшие из всероссий-ских самодержцев любили на­зывать себя «мужицкими царями». После смерти Александра II, пар­тия порядка порешила сделать из его сына такого царя. И памятуя все то горе, которое она претерпела в последние годы, эта партия ощутила, по знаменитому примеру императора Николая, горячее же­лание отделить себя от остальной Европы китайскою стеной. Со всем усердием и всею силой ополчились против реформ предыду­щего царствования, приблизивших Россию к Западной Европе.

Разоренное этими реформами, фрондирующее дворянство не же­лало ничего лучше, как перейти на сторону правительства, но, ко­нечно, при том условии, что так называемый «мужицкий царь» будет фактически «дворянским царем» и постарается исправить «ошибки», которыми его предшественник нарушил матери-альные ин­тересы «первого сословия». Правительство отлично поняло смысл дворянских вожделений.

Со времени восшествия на престол Александра III не переста­вали говорить о восстановлении былого «блеска» аристократии. Так как невозможность восстановления крепостного права была ясна да­же самым крайним утопистам-реак-ционерам, пришлось волей-нево­лей удовольствоваться тем, чтобы усилить «вли-яние» дворян в зем­ской администрации и в нашем бедном жалком «самодержавии». Земство подверглось реформе в том направлении, что в нем абсо­лютный перевес был предоставлен крупным землевладельцам. Сочи­нена была должность «земских начальников». Благодаря им, судьба крестьян покоится опять в руках их прежних господ, ибо земский начальник всегда дворянин и, за немногими исключениями, помещик в своем же округе. История подвигов этих новых земель-ных вель­мож образуют одну из скандальнейших страниц мало блестящей исто-рии русского дворянства.

Русская пословица гласит: «что за честь, коли нечего есть». Русское дворян-ство отнюдь не забыло этой пословицы. Громко и с неслыханным цинизмом оно требовало денег. Правительство уступило. Последовало основание дворянского банка, где помещики могли зани­мать деньги на исключительно выгодных условиях. Заполучив денеж­ки, они часто забывали даже платить за них проценты. Это было много, но увы! это было и все, и так как правительство, несмотря

42

на всю свою добрую волю, не могло превратить задолженность дворянства в источник благосостояния, то восстановление былого блеска оказалось миражем, острую иронию которого, в конце кон­цов, сознали сами дворяне. Беднее, чем когда-либо, стоит русское дворянство накануне новой политической метаморфозы. Недалек мо­мент, когда оно вновь потребует, как при Александре II, того, «что есть в Финляндии и чего нет в России», т. е. конститу­ции.

Русская буржуазия, «всероссийское купечество», устроило тоже с партией порядка торги на свою «верность». Но, как подобает опытным в торговле мужам, оно сбыло ее на несравненно более вы­годных условиях. Буржуазия глубокомысленно объяснила, как и по­чему Россия должна быть отграничена от остальной Европы китай­скою стеной, о возведении которой русские реакционеры мечтают со времени Николая I. Столь горячо желанная стена, вещала буржу­азия, это таможенный тариф, который не был достаточно высок при несчастном царе-мученике, этой жертве западноевропейских предрассудков, и ставки которого при мужицком царе должны быть подняты на высоту покровительственного тарифа. Это хитроумное толкование получило признание, и после того, как таможенный та­риф достиг теперешнего своего вида, буржуазия пошла в своих тре­бованиях дальше. По их мнению, «национализм» обозначал также монополию русских и «православных» предпринимателей на внут­ренний рынок. Грубая руссификация нерусских слоев населения империи шла рука об руку с мероприяти-ями, имевшими целью спо­собствовать победе московского купечества над его польскими, евро­пейскими и финляндскими конкурентами. В дальнейшем названное купечество помышляло о завоевании заграничных рынков. Кавказ­ская дорога была проведена, приступали к постройке Закавказской и Сибирской железнодорожных линий. Нужно было читать речи, ко­торые произносили московские фабриканты на Нижегородской яр­марке относительно Сибирского пути, чтобы составить себе точное представление о вожделениях русской буржуазии. Господ предприни­мателей не легко ублаготворить. Они хотят выбить Англию на всех почти азиатских рынках, и они, по-видимому, уверены в своей гря­дущей победе. Впрочем, если бы англичанина оказалось трудно побе­дить, то есть, ведь, всегда про запас государственная казна, которая придет на помощь бравому «православному купечеству». Потребовали вывозных премий, которые уже существуют для продуктов некото-

43

рых отраслей промышленности, — и с помощью этого замечательного оружия надеялись выровнять шансы борьбы.

Какая неумолимая диалектика социальной жизни! Та самая хозяйственная политика, которая долженствовала обособить Россию от остальной Европы, гонит Московское царство на мировой рынок и, следовательно, подкапывает ту са-мую китайскую стену, которая воз­двигалась с таким усердием, с таким диким или лицемерным криком. Г-н Вестлендер говорит в своей книге много примечательного об этой политике. Он оценивает очень хорошо те вредные послед­ствия, которые она имела для всей хозяйственной жизни страны и для самой промышленности, развитие которой было замедлено из­бытком покровительства. Но только автор считает причиною то, что было лишь следствием. Он воображает, что эта хозяйственная политика обязана своим происхождением националистическому духу, который наше «общество» проявляло за последние пятнадцать лет. На самом же деле, наиболее влиятельная часть русского «общества» была «националистична» лишь в отношении своих материальных ин­тересов, которые в этой хозяйственной политике проявлялись, ее опре­деляли и ею поощрялись.

После того, как «всероссийская» буржуазия продала партии порядка свою «верность» с торгов, она все время внимательно сле­дила за поведением своего союзника. Для вящей уверенности в этом поведении она заявила, что считает министерство финансов «своим органом» (подлинное выражение, встречающееся в одной из ее пе­тиций) и что желает, чтобы впредь ни одна мера, касающаяся ее интересов, не принималась без ее одобрения. По существу, это зна­чило требо-вать той же конституции, о которой русские реакцио­неры ничего не хотели знать, и против идеи которой должен был воевать тройственный союз абсолютной монархии с дворянством и буржуазией. Тем не менее, правительство уступило. Ежегодно рус­ский министр финансов отправляется в Нижний Новгород, где со­бравшаяся на ярмарку плутократия диктует ему свою всемогущую волю. Если такого рода конституция нам ни в коем случае и не гарантирует «человеческих и гражданских прав», то она обеспечивает, по крайней мере, права денежного мешка русских миллионеров, Гегель сказал где-то, что в «конечном» есть всегда элемент «случайного». Этот элемент случайного проявляется особенно в абсолютной монархии. Мы не знаем, по какой случайности русской буржуазии по сей день еще не посчастливилось стать хозяином в ми-

44

нистерстве путей сообщения. В последнем царит административная рутина, оно относится враждебно к новым промышленным тенденциям, и его неопыт-ность, как и его китайский формализм, причинили промы­шленности и торговле России неисчислимый вред. Кто знает? Быть может, «благое провидение», о котором так охотно говорят наши официальные проповедники, хотело довершить политическое воспитание русских «купцов» и дать им почувствовать, что они не могут быть уверены в своем «благоденствии», доколе назначение министров зависит исклю­чительно от усмотрения петербургского Далай-Ламы.

Впрочем, орган купечества, министерство финансов, поддерживае­мое всеми «благомыслящими» элементами «общества», не один раз с ус­пехом нападало на названное отсталое министерство и неоднократно позволяло себе очень чувствительное вмешательство в его область.

Summa summarum, русская буржуазия за время царствования Александра III прикарманила себе огромные прибыли и, как выра­зился однажды один из самых влиятельных ее представителей, фаб­рикант Морозов, «с упованием взирала на будущее».

Невозможно подсчитать, сколько стоил описанный союз народ­ным массам. Достаточно указать, что за время правления «мужиц­кого царя» крестьяне, разоренные уже при Александре II, нищали все более и более. Так как пресловутая сельская община преврати­лась в простой насос, с помощью которого правительство перекачи­вает жалкие рубли и копейки землеробов в вечно пустые государ­ственные кассы, крестьяне массами покидали деревни и наводняли города и про-мышленные центры, где их конкуренция понижала на­емную плату до невозмож-но низкого уровня. Вместо того, чтобы прогрессировать, сельское хозяйство шло назад, пока, наконец, став­ший в этой несчастной стране хроническим голод не охватил сразу половину империи и, как в свое время Крымская война, не осудил окончательно господствовавшую политическую систему. С того прис­нопа-мят-ного времени началось «новое либеральное контртечение», о котором в своей книге говорит г. Вестлендер.

Г-н Вестлендер утверждает, что политическая система Але­ксандра III не при-несла пользы даже промышленности, своему люби­мому детищу. Он неоднократно подчеркивает тот факт, что число фа­бричных рабочих оставалось неподвижным и не превышает скромной цифры в 800. 000. Это неверно. В действительности, численность промыш­ленных рабочих постоянно возрастала, но так как господа предпри­ниматели не хотят раздражать аппетит своего «органа», министер­ства финансов, они дают каждый раз неверные сведения, когда он

45

хочет осведомиться о размере их предприятий. Впрочем, они сами признаются в этом. Таким образом, даваемая официальною стати­стикой численность рабочих на фабриках и заводах никогда не соот­ветствует действительности. Она гораздо выше, чем указывается. Впрочем, даже по официальной статистике эта численность почти вдвое выше, чем утверждает г. Вестлендер; она составляет приблизи­тельно 1. 400. 000. Далее, не следует упускать из виду, что официальная статистика не причисляет рабочих довольно значительного ряда отра­слей промышленности к рабочим фабрик и заводов, и что наша домаш­няя промышленность во многих случаях развилась в чисто капитали­стические предприятия. А численность занятых здесь рабочих сил очень велика. Г-н Вестлендер дал себя ввести в заблуждение тем самым промышленникам, уловки которых он хотел разоблачить. Впрочем, по этой части русские промышленники отличаются не в первый раз.

В известном смысле, г. Вестлендер прав, утверждая, что дове­денная до крайности покровительственная таможенная политика скорее даже повредила русским промышленникам. Но вредное влияние отразилось только на мелких капиталистах. Последние понесли вследствие обнищания крестьян, т. е. сокращения внутреннего рынка, тяжелые потери, и им не посчастливилось поймать что-ни-будь из того золотого дождя, благодаря которому гг. Морозов и К° «с до­верием взирают на будущее». Эти мелкокапиталистические слои населения первые перейдут в оппозицию.

Мы вполне соглашаемся с г. Вестлендером в оценке русской финансовой по-литики (см. главу V, Хозяйственная и финансовая по­литика, стр. 31 и сл.). Совершенно правильно, что официальная ложь наших министров абсолютно ничего не изменит в более чем плачевном положении русских финансов. Говорят, что там, где ничего нет, и царь теряет свое право. В отношении к русской финан­совой политике можно этот афоризм перефразировать, что там, где нет ничего, и самое хитроумное фокусничество рыцарей промышлен­ности осуждено на бесси-лие.

«Хозяйственная и финансовая политика современного режима разрушает су-ществующий строй и подрывает национальное благосостояние; она бросает пол-ными пригоршнями там, где нужна бережность, и экономит на самых насущных потребностях; она высасывает крестьянское население и одновременно удержи-вает его в состоянии нищеты и одичания. Государство находится, в сущности, в самом печальном положении, хотя состояние финансов временно еще скрывает истинное положение вещей» (стр. 53).

46

Еще раз г. Вестлендер в этом отношении прав. Но правитель­ство Александра III не могло поступать иначе. Оно должно было дорого платить, чтобы продол-жить существование старого режима и, осажденное со всех сторон жадными союзниками, оно принуждено было действовать по принципу: «После нас хоть по-топ!».

Оно много поработало над разрушением существующего строя, больше «либерального» правительства Александра II, и в этом факте мы усматриваем глубокую иронию истории. Те самые элементы, кото­рые хотели укрепить старую русскую систему, только ускорили момент ее краха. Те, которым удалось задержать на мгновение революционное движение, сделали все, чтобы выровнять ему в будущем дорогу. Русские реакционеры много потрудились во славу своего отечества, и мы первые с благодарностью приветствуем их за это.

Основа старого русского деспотизма, натуральное хозяйство сельской общины, разрушена раз-навсегда. Денежное хозяйство коренным образом изменило отношения. Русский крестьянин уже не тот, каким был в доброе старое время. Он не может быть дальше опорой царизма, по той простой причине, что он сам потерял рав­новесие. Совершенно обнищавший, как может он доставлять те огромные суммы, которые нужны для покрытия издержек союза между правительством и буржуазией? А когда этих сумм не станет, останутся ли тогда русские буржуа еще «верными» царю? Наверное, нет. Они первые его покинут.

В то же время, крестьянин начинает размышлять. Прямо пора­зительно, что г. Вестлендер заметил в русском народе только «неве­жество и одичание». Все беспристрастные наблюдатели русской на­родной жизни сообщают, что народ делает прямо-таки трогательные усилия, чтобы добиться всеми доступными ему средствами просвеще­ния и образования. Правда, реакционная камарилья, с своей стороны, прилагает все усилия, чтобы удержать народ в невежестве и одичании. Но здесь, как раз, она имеет, может быть, меньше успеха, чем на других поприщах. Уже необходимость покидать деревню и часто пропутешествовать половину обширной империи, чтобы найти себе хлеб, т. е. работу, развивает ум крестьянина и открывает ему новые горизонты. Пятнадцать лет назад в русских деревнях не читали почти ничего. В настоящее время книга стала там насущною потребностью. Спрос на книги так велик, что часто в деревнях кабатчики и лавоч­ники устраивают у себя маленькие библиотеки для чтения, которые им дают приличную прибыль. Нужно только объявить, что в деревне состоится доклад на какую-нибудь тему, и крестьяне стекаются со

47

всех сторон, так что помещение переполняется. Школа становится для русского крестьянина предметом прямо-таки суеверного поклонения. В момент сильнейшего голода, в 1891—1892 гг., сельские сходы объявили, что нуждаются в шко-лах, и порешили устроить их, хотя голодная смерть угрожала и ученикам буду-щих школ, и их родителям. Бедняки, они, наверное, верили, что школа сама по себе уже в со­стоянии пособить обрушившемуся на них горю. Такого рода суеве-рие мы находим не таким уж плохим.

Что касается городов, здесь стремление к знанию и просвещению выявляется еще резче. Общеизвестно, что рабочие часто после две­надцати или четырнадцатичасового рабочего дня сходятся в своих жалких дырах, чтобы полночи напролет читать книги, которые они себе добывают, несмотря на низкий заработок. Г-н Вестлендер, кото­рый в своей книге не проронил обо всем этом ни одного слова, на­поминает нам того чудака из басни, который после того, как в зве­ринце все видел и все высмотрел, принужден был признаться, что слона и не приметил. Движение, которое г. Вестлендер не изволил заметить, именно и составляет самую выдающуюся и характерную черту внутренней жизни России за последние пятнадцать лет.

«Россия как бы качается на границе между Европой и Азией, — говорит г. Вестлендер, — и при настоящем правительстве склоняется больше к Азии» (стр. 105).

Безусловно верно, что Россия все время качалась между западом и востоком. Великие князья киевские смахивали на западноевро­пейцев гораздо больше, чем московские цари шестнадцатого и сем­надцатого века. Петр Великий вернулся опять к Западной Европе, но смог европеизировать только поверхность, верхний покров своей империи. С его времени европеизация России подвигалась вперед медленно, но верно, и, именно, благодаря прогрессирующей европеи­зации хозяйственной структуры страны. Превратив Россию в тепли­цу для развития буржуазии, правительство Александра III тем самым ускорило в колоссальных размерах этот процесс хозяйственного разви­тия, вопреки своим реакционным тенденциям и, разумеется, против своей воли. Правительство склонялось на сторо-ну Азии; но повело оно страну очень далеко в сторону Европы.

Если волнообразное движение, о котором говорит г. Вестлендер, дает себя чувствовать в России сильнее, чем еще где-либо, это происходит оттого, что нигде не было такого большого различия между старым положением вещей, боров-шимся за свое существование, и стремлением к европейским условиям, которое временами получало

48

верх. «Русский характер» здесь не при чем, и каков бы ни был этот характер, окончательная победа европейского влияния тем менее сом­нительна, что, как мы видели, самые приверженцы Азии неизбежною логикою фактов принуждены бы-вают работать на Европу.

В заключение, повторим вкратце наши положения.

Россия стоит, несомненно, накануне смены режима. Покойный царь оставил своему сыну престол страны, в котором имеются:

  1. Дворянство, которое беднее, чем когда-либо, и в близком будущем вновь перейдет в оппозицию.

  2. Буржуазия, жадная и циничная, обуреваемая одним желанием быстро обогатиться. Эта буржуазия шла с правительством, пока у него было много для раздачи, но она обратится против него, как только увидит приближение неизбежного банкротства своего дорогого союзника; без денег нет благонамеренного буржуа.

  3. «Государственная казна», которая все больше пустеет и лишь временами вновь пополняется благодаря фокусам министров финансов, достойным знаменитых рыцарей промышленности.

  4. Народ, бедный, как церковная мышь, но пробуждающийся от своего векового сна и начинающий себя спрашивать, отчего происхо­дит его нищета.

  5. Наконец, администрация, которая делает все возможное, чтобы дискредитировать абсолютизм.

Это много, но и мало, очень мало.

Это много, как средство поколебать правительство, отнять у него всякую поддержку и сделать всеобщим недовольство, которое давало себя чувствовать уже к концу правления Александра III и ныне с каждым днем растет.

Это мало, как базис. Недалек уже день, когда и правительство останется изолированным, будет покинуто всеми своими союзниками из «общества».

Бандиты реакции, которые эксплуатировали тринадцать лет Россию именем царя, старались заставить нас забыть, что такое конституция. В настоящее время конституция стала неизбежна.

Что бы ни говорили и ни делали, в России старый режим готов рухнуть, и молитвы г. Победоносцева не задержат его краха.

Без сомнения, Россия стоит накануне смены режима.

А. ВОЛГИНЪ.

ОБОСНОВАНIЕ НАРОДНИЧЕСТВА

ВЪ ТРУДАХЪ Г-НА ВОРОНЦОВА (В. В.).

КРИТИЧЕСКIЙ ЭТЮДЪ.

Suum cuique!

С. -ПЕТЕРБУРГЪ. Типографiя и Литографiя В. А. Тиханова. Садовая № 27,

1896.


ПРЕДИСЛОВИЕ

В заседании 3-го отделения Императорского Вольного Экономи­ческого Общества 19 декабря 1893 года, во время прений, вызванных докладом г. Сазонова: «Быть или не быть общине?», г. Исаев отнес г. Воронцова к числу «авторитетных руководителей» в вопросе об общинном землевладении. Почтенный профессор, если мы не ошиб­лись, совершенно серьезно высказал это мнение, которое разделяется, впрочем, довольно значительной частью русской читающей пу-блики. В наше скептическое время к «авторитетным» писателям относятся стро-же, чем к неавторитетным. Не станем разбирать — хорошо это или дурно. Ска-жем только, что к мнениям «авторитетных руководи­телей» надо относиться, во всяком случае, очень внимательно. Мы именно так и отнесемся к мнениям г. Воронцова.

Наша работа естественно распадается на две части: в первой мы изучаем г. Воронцова, как социолога и политикоэконома; во второй — как теоретика народничества.

Местами нам приходилось на время позабывать о г. Воронцове и рассматривать взгляды других исследователей русской жизни. С формальной стороны такие отступления, может быть, неуместны; но в значительной степени они вызывались самим содержанием нашей работы.

Только что вышедшая ноябрьская книжка «Нового Слова» показала нам, что нам следовало бы прибавить к первому отделу новую главу: Г. Воронцов как философ и критик Гегеля. Но для этого у него нет ни времени, ни возможности. Мы похожи на г. Воронцова в отношении, что никогда не читали Гегеля, а отличаемся от него тем, что не решаемся судить о неизвестных нам предметах.

ОТДЕЛ ПЕРВЫЙ

Г. Воронцов как социолог и политикоэконом

ГЛАВА ПЕРВАЯ


Г. Воронцов как социолог 1)


В 1893 году г. Воронцов издал книгу под названием «Наши на­правления». Читающая публика равнодушно встретила это новое произведение нашего «авторитетного» писателя; едва ли многие про­читали его до конца. Это напрасно. Кто хочет понять г. Воронцова, кто хочет найти ключ к его литературной деятельности, тот должен внимательно изучить «Наши направления». С своей стороны, мы сделаем некоторые комментарии, которые, думается нам, значительно облегчат дело изучения этого замечательного труда.

Книга состоит из крошечного предисловия, небольшого вступле­ния и четырех очень обширных глав. Предисловие не интересно; но и вступление, и следующие за ним главы так глубоко поучительны, что нам, по настоящему, следовало бы написать по целому коммен­тарию к каждому из этих отделов, но это невозможно: в таком случае наш собственный труд перерос бы назначенные ему границы.

Мы с сожалением видим себя вынужденными ограничиться изло­жением и истолкованием важнейших социологических взглядов г. Во­ронцова, как они выразились в разных местах книги «Наши на­правления».

Всякому, кто хочет заниматься социологией, надо прежде всего дать себе ясный ответ на вопрос о том, где лежит та основная при­чина, от которой зависит в последнем счете вся совокупность обще­ственных явлений. Конечно, если бы социология была хоть сколько-нибудь установившейся наукой, то над этим вопросом нечего было бы и задумываться, так как он был бы уже решенным вопросом. Но

*) «Аноним В. В., как известно, раскрыт присуждением автору исследова­ния об общине в «Итогах экономического исследования России по данным земской статистики» — г. Воронцову, половины премии Ю.Ф. Самарина». А.И. Скворцов: Экономические этюды, I, стр. 130.

56

социология еще так мало установилась, что в ней и до сих пор спорят о том, где надо искать субстрата общественных явлений. Это очень печально, но делать нечего, приходится утешаться тем сообра­жением, что и другие науки не сразу попали на твердую почву, да внимательнее вдумываться в мысли тех выдающих-ся людей, которые стараются установить основные начала («first principles») со-циологии. С одним из таких людей мы имеем теперь дело. Что узнаем мы от не-го по этой части?

Уже в самом начале первой главы он говорит, что социальные отношения представляют собою производное духовного мира чело­века». Несколькими стра-ницами далее он опять решительно заявляет, что «задачей социальной науки должно быть объяснение происхожде­ния сложных общественных отношений из более простых психоло­гических, подобно тому, как физиология ставит себе задачей сведе­ние сложных явлений жизни животного на более простые физико-химические процессы, свойственные составным частям его тела). Наконец, та же самая мысль часто повторяется во многих других местах его книги.

Это не новая мысль.

Ее держались еще французские просветители XVIII века; ее держались Сен-Симон, Конт, Тэн; ее держится автор недавно издан­ной на русском языке книги «Социологические основы истории»; ее же держалось и держится поистине бесчисленное множество фило­софов, историков и социологов. Но давно и справедливо было заме­чено, что недостаточно высказать какую-нибудь серьезную мысль, а надо уметь обосновать и стройно развить ее. Этому требованию далеко не вполне удовлетворяют писатели, высказавшие ранее г. Во­ронцова ту мысль, что ключа к пониманию общественных явлений надо искать в психологии. Спра-шивается, насколько наш автор ока­зался логичнее своих предшественников?

На стр. 138 и следующих он ополчается против того воззрения, «в каковом (г. Воронцов хочет сказать: согласно которому) историче­ский процесс, вместо производного человека, обращается в силу производящую, а человек в его послушное орудие». Г. Воронцов «отвергает эту концепцию». Ясно, стало быть, что, по его мнению, исторический процесс есть «производное человека», т. е. результат тех человеческих чувств, взглядов и настроении, изучение которых

*) «Наши направления», стр. 13.

57

должно составить предмет психологии. Можно согласиться с этим положением, можно оспаривать его, но нельзя не признать, что, выставляя его, г. Воронцов остается вполне верен своему коренному взгляду на психологическую основу социологии. Нельзя не отдать должного последовательности г. Воронцова. Жаль только, что она покидает его слишком скоро.

На той же самой странице он заявляет, что «формы быта являются результатом идей и чувств участвующих в их создании людей, почему духовные силы человека — как полученные им от при­роды, так и развитые предшествующей историей, — а также степень активности участия в процессе эволюции различных классов населе­ния, представляющих неоднородные психические типы, суть истори­ческие факторы первостепенного значения». Как ни плохо выражена здесь мысль г. Воронцова, но при известном внимании понять ее все-таки можно. Она сводится к тому, что человек получает свои духовные силы частью от природы, а частью от истории. Но если это так, то выходит, что силы эти являются, по крайней мере отчасти, результатом «исторического процесса», составляют его «производное». А так как «исторический процесс» есть, как мы уже знаем, «про­изводное человека», и именно его «духовных сил», то, в качестве «производной», у нас получается «историософия», по своей логичности сильно напоминающая знаменитое миросозерцание, согласно которому земля стоит на китах, а киты на воде, а вода на земле. Каким образом исторический процесс влияет на духовные силы человека, т. е. на его чувства и идеи? Ясно, что посредством тех «форм быта», которые, изменяясь более или менее быстро и более или менее глу­боко в историческом движении человечества, создают условия более или менее благоприятные для развития названных сил. Но ведь это значит, что идеи и чувства человека являются результатом «форм быта», это значит, что не социология должна опираться на психологию, а, наоборот, психология, по крайней мере общественная психология, психология, имеющая дело с идеями и чувствами людей, составляющих данное общество, должна апеллировать к соци-ологии. Далее. «Различные классы населения представляют неоднородные пси-хи­ческие типы». Это неоспоримо; это известно всем и каждому. Но чем же вызывается «неоднородность» этих типов? Где надо искать разгадки этого явления: в социологии или в психологии? Отчего круп­ный землевладелец-аристократ не похож, по своим чувствам и идеям, на городского пролетария? Не потому ли, что его чувства и идеи

58

складываются под влиянием «форм быта», очень мало похожих на те, под действием которых образуется духовный мир пролетария? Если да, то как же можно говорить, что «формы быта являются ре­зультатом идей и чувств участвующих в их создании людей»? Что за путаница понятий. И какая удивительная неясность мысли!

Заметьте, что мы вовсе не отрицаем роли идей и чувств в происхождении форм быта. Мы готовы допустить, что роль эта очень велика. Но мы хотим последовательности, мы требуем, чтобы чело­век, взявшийся толковать об отношении социологии к психологии, сказал нам нечто определенное по этому вопросу и не путался в противоречиях, не опровергал своих собственных основных положе­ний. Мы хотим знать, что думает об этом предмете г. Воронцов, а г. Воронцов пишет так, как будто он ничего не думает, а просто водит пером по бумаге.

Известно, однако, что и на солнце есть пятна. У самых заме­чательных писателей могут найтись неудачные, сбивчиво написанные страницы. Чтобы критиковать мыслителя, надо иметь в виду всю со­вокупность его взглядов, а не отдельные слабые места его произве­дений. Может быть, в других местах книги г. Воронцова очень хо­рошо разрешается удивительное противоречие, так страшно обезоб­раживающее 138 страницу «Наших направлений»?

Поищем этих желанных других мест.

«В жизни каждого общества — читаем мы на 15 странице — и в процессе его эволюции следует различать две стороны: 1) органиче­скую, стихийную или бессознательную и 2) телеологическую, созна­тельно-целесообразную. Под первой нужно разуметь ряд явлений, служащих (sic!) результатом разрозненных, несогласованных наме­ренно преследований (!!) отдельными членами их частных интересов. Под второй следует понимать факты, вытекающие из деятельности организованных групп, ставящих себе известные социальные за­дачи».

Как видите, здесь мы опять имеем дело с first principles г. Во­ронцова. Вдумаемся же в них хорошенько, чтобы и в самом деле не высказать неосновательного суждения об этих «основных началах».

Г. Воронцов очень любезно приходит к нам на помощь со сле­дующими пояснениями.

«Читатель видит, что в сделанном разделении явлений обще­ственной жизни на сознательные и бессознательные мы и прилагали

59

термин «сознательный» в условном смысле. Собственно говоря, нет ни одного общественного отношения, в котором не участвовало бы сознание, так как эти отношения обнимают людей в бодрствующем состоянии, а в этом состоянии человеку присуще сознание. Таким образом любое общественное явление слагается из ряда сознатель­ных деятельностей участвующих в нем лиц. Но находимое нами здесь сознание не обнимает рассматриваемое общественное явление, как таковое; оно относится не к совокупности актов, составляющих явление, а к каждому из них в отдельности. Общее же, явившееся результатом единичных сознательных актов, есть уже явление для сознания совершенно новое, раньше им не предусматривавшееся и обыкновенно простому сознанию даже не известное. Оно явилось так же органически из столкновения отдельных сознательных актов, как органически из яйца, поставленного в известные условия, развивается зародыш; его происхождение так же бессознательно, как бессознатель­но развитие какого-либо физического процесса».

Это уже и само по себе достаточно ясно. Но г. Воронцов при­водит пример, еще лучше уясняющий дело и заимствованный им у г. Кареева. «Крестьянин везет на рынок продавать корову, чтобы на вырученные деньги купить принадлеж-ности домашнего обихода, но из множества аналогичных актов, совершаемых с аналогичными целями, складываются формы экономического оборота целой страны. Не ради их осуществления, конечно, наш крестьянин продавал корову и поку­пал соль, косу и т. п. Итак, человек говорит, поступает известным образом, занимается продажей и куплей и т. д., отнюдь не ради творчества языка, обычаев, форм экономического оборота и т. п.; он ставит себе личные цели, достижение которых, благодаря психическому взимодействию, совершающемуся в обществе, и другим условиям общежития, — сопровождается такими объективными результатами коллективной деятельности, каковы суть формы языка или обще­ственных отношений» 1).

Это очень хороший пример, лучше нельзя и придумать. Но когда Воронцов «сознательно» заимствовал этот пример у г. Кареева, он, конечно, не «созна-вал», что пример этот опровергает основное положение его социологии: новое доказательство того, что из созна­тельных действий людей вытекают неожидан-ные и непредвиденные результаты! «Эта бессознательность происхождения со-циальных отно-

1) «Наши направления», стр. 11—12.

60

шений, — продолжает г. Воронцов, — которые оказываются соответ­ствующи-ми известным общим целям и развиваются как бы по опре­деленному плану, несмотря на то, что единичные акты, которыми они образуются, совершались без всякой мысли о создании известной общей формы, — давно обращала на себя внимание философов, строив­ших для объяснения этого явления гипотезы, в которых человек яв­лялся бессознательным орудием какой-то силы, направлявшей его по­ступки таким образом, чтобы, под видом удовлетворения его личных потребностей, они служили известным, преследуемым этой силой, абсо­лютным це-лям... Но данное явление для своего объяснения и не тре­бует предположения какой-то специальной силы, будто бы направляющей человека в его общественных отношениях, как не требуется пред­положения особой «жизненной силы» для объяснения физиологических отправлений человеческого организма, почему указанная биологическая гипотеза, некогда столь распространенная, теперь всеми оставлена. Выдвигание таких «сил» в социальной науке служит лишь доказа­тельством сравнительной неразработанности этой более сложной области знания. В действительности же задачей социальной науки должно быть объяснение происхождения сложных общественных от­ношений из более простых, психологических» 1).

Оставляя в стороне «биологическую гипотезу», совершенно не­кстати здесь упоминаемую, мы заметим г. Воронцову, что его умо­заключение не соответствует его посылкам, и что «бессознательность» происхождения социальных отношений вовсе не напрасно обращала на себя внимание мыслителей. В самом деле, из совокупности от­дельных сознательных действий товаропроизводителей складываются известные общественные отношения; эти отношения имеют известный характер, определенные свойства. От чего зависят эти свойства? Очевидно, не от «духовных сил», не от идей и чувств людей, создав­ших их своими действиями: ведь эти отношения создаются совер­шенно независимо от сознания и воли участников обмена. Очевидно, что «более простые психологические отношения» в данном случае ровно ничего не объясняют.

Крестьянин вывозит на рынок свои продукты, вовсе не задаваясь целью содействовать возникновению и развитию товарного производ­ства. Но раз товарное производство приобретает силу в данной стране, оно неизбежно влияет на дальнейшую экономическую дея-

1) «Наши направления», стр. 12—13.

61

тельность нашего крестьянина и ему подобных. Прежде он вывозил на рынок только то, что оказывалось лишним в его хозяйстве, и огромнейшее большинство своих потребностей удовлетворял продук­тами своего собственного труда. А теперь, под влиянием экономиче­ских отношений, сложившихся независимо от его сознания и воли, он будет производить только какой-нибудь один род продуктов, ска­жем зерновой хлеб или овощи, и покрывать свои разнообразные нужды деньгами, вырученными от продажи этих продуктов. Такой коренной переворот в его хозяйственной деятельности изменит, мо­жет быть, его экономическое положение в хорошую сторону, а может быть и в дурную. И в том, и в другом случае эта перемена про­изойдет независимо от его сознания: он и заметит-то ее лишь тогда, когда она уже совершится. Но этого мало. Положим, что наш кресть­янин разбогател вследствие развития товарного производства, что у него завелись теперь лишние деньжонки, которые он, верный духу нового времени, не прячет в кубышку и не зарывает в землю, а пу­скает в оборот. Он арендует крупный участок земли у соседнего помещика и нанимает «работников» для его возделывания. Он ста­новится покупщиком чужой рабочей силы, предпринимателем, капи­талистом. Это новое для него общественное положение вызывает соответственные изменения в его чувствах и идеях, короче, в его духовных силах: ведь сам г. Воронцов признает, что различные классы населения представляют «неоднородные психические типы». У нас является, таким образом, новый «психический тип», является, — просим не забывать этого, — под влиянием общественных отношений, возникших независимо от сознания отдельных лиц. Этот новый «пси­хический тип» будет, разумеется, в свою очередь, совершать извест­ные сознательные действия. Действия эти будут иметь известный, более или менее симпатичный характер. Чем определяется этот ха­рактер? Сказать, что он определяется идеями и чувствами нашего Крестьянина-предпринимателя, значит не сказать ровно ничего: ведь вопрос в том и заключается, отчего предприниматели имеют именно такие, а не другие чувства и идеи. Ну, а на этот вопрос ответить, кажется, не трудно: если бы не было предпринимателей, то не было бы и предпринимательской деятельности, не было бы и предпринимательского миросозерцания. А это значит, что деятельность и взгляды предпринимателей обусловливаются общественными положением этого класса. Но мы уже знаем, что общественное положение нашего Крестьянина явилось как результат переворота в общественном хозяй-

62

стве, совершившегося независимо от человеческого сознания. Выходит стало быть, что новая деятельность нашего крестьянина вызвана не­зависевшими от него изменениями в общественных отношениях; что сознание лишь отражает и выражает собою действие какой-то силы, находящейся вне его. Это совершенно неоспоримый вывод; его не станет оспаривать и г. Воронцов, категорически заявляющий, что «бессознательность процесса происхождения социальной культу-ры человека — почти общепринятое положение в науке» 1). Следовательно, чтобы понять, где лежит причина общественной эволюции, т. е. между прочим и тех перемен, которые совершаются в различных «психических типах», надо только понять, в чем заключается та, ле­жащая вне человеческого сознания, сила, под влиянием которой видо­изменяется и направляется в различные стороны сознательная дея­тельность людей. Разумеется, называя эту силу «Бессознательным» или «Духом всемирной истории», и объясняя ее действие свойствами этих таинственных незнакомцев, мы не делаем ровно ничего для ее научного понимания 2). Но нам совсем и не нужна гипотеза таин­ственных незнакомцев. Гг. Кареев и Воронцов — по всей вероятности «бессознательно» — сами хорошо выяснили нам, в чем состоит инте­ресующая нас сила, и сами прекрасно показали, что в этой силе нет ничего таинственного. Из приведенного ими примера ясно видно, что сила эта есть не что иное, как сила экономических отношений. Значит, не о чем и толковать: «органическая, стихийная или бессо­знательная» эволюция общества совершается под влиянием изменений, происходящих — независимо от сознания и воли людей — в области общественной экономии. Это единственный вывод, вытекающий из приводимого гг. Кареевым и Воронцовым примера. Умозаключать же из него, что разгадки общественной эволюции надо искать в психологии, можно будет только тогда, когда из дважды двух станет получаться стеариновая свечка.

Но ведь можно привести и другой пример. Можно указать на зависимость общественной экономии, скажем, от таких явлений, как войны и вообще международные политические отношения. Так, извест­но, что прекращение наполеоновских войн вызвало в Англии про-

1) «Наши направления», стр. 11.

2) Заметим, впрочем, что и Гегель и Гартман имели далеко не такие взгляды на этот предмет, какие им приписывает г. Воронцов вслед за г. Кареевым. Но у нас нет теперь ни возможности, ни охоты спорить с г. Кареевым об истории фи­лософии.

63

мышленный кризис. Английские государственные деятели, подписавшие мир, разумеется, не хотели кризиса, и, вероятно, не ожидали его. Он явился независи-мо от их воли и сознания. Промышленный кризис несомненно принадлежит к числу явлений экономического порядка. Но вызван он заключением мира, т. е. причиной вовсе не экономи­ческой. Если бы англичане были более воинственны, то они и после падения Наполеона продолжали бы войну с Францией, на защиту которой выступили бы, вероятно, некоторые из бывших союзников Англии. Произошел бы новый ряд международных столкновений, ко­торые оказали бы иное действие на экономию различных европей­ских стран. Этот пример как будто показывает, что общественно-экономические отношения зависят именно от идей и чувств обще­ственных деятелей, хотя сами деятели не предвидят всех последствий своих поступков и, следовательно, влияют на ход общественного развития частью сознательно, а частью бессознательно.

Многие найдут этот пример до последней степени убедитель­ным. Вероятно, его признает таким и сам г. Воронцов. До других нам здесь нет дела, а что касается до г. Воронцова, то мы попросим его вспомнить сказанное им о различии «психических типов» раз­личных общественных классов.

Во время наполеоновских войн политическая судьба Англии на­ходилась почти целиком в руках поземельной аристократии. Если тогдашняя международная политика этой страны принимала именно то, а не другое направление, то это зависело от идей и чувств ан­глийской поземельной аристократии. Но от чего зависели идеи и чувства этой последней? От чего вообще зависит психология различ­ных классов? Мы сказали выше, что, по нашему мнению, она опре­деляется их экономическим положением. Согласен или не согласен с нами г. Воронцов? Поищем ответа в «Наших направлениях».

На стр. 187—188 мы читаем: «Надеждин является представи­телем того момента в истории воззрения русской интеллигенции на идею «народности», как основу культурного развития страны, когда интимными основами самобытного характера культуры признавались только психические черты, свойственные народу, как известному фи­зиологическому типу... В этом воззрении игнорируется социально-политическая обстановка развития в прошлом и настоящем не как внешняя среда, а как условие, дающее происхождение тому или дру­гому психическому содержанию лиц одной и той же страны, но на­ходящихся на различных ступенях сословной лестницы, — содержанию,

64

определяющему степень самостоятельности и характер доступной раз­личным классам культуры».

Если Надеждин ошибается, игнорируя влияние общественного положения данного класса на его психологию, то г. Воронцов, ко­торый, надо надеяться, хочет избежать ошибки Надеждина, не ста­нет игнорировать тот факт, что «психическое содержание лиц раз­личных классов определяется положением этих классов на различных ступенях общественной лестницы. Он и действительно не игнорирует этого факта. Так, например, на стр. 65 он говорит, что корней дан­ной общественной идеи надо искать в «тех или других социальных отношениях» (курсив наш). Несколькими строками ниже он с сожа­лением констатирует отсутствие у нас основательной истории нашего общественного развития и указывает причину этого пробела, между прочим, «в общем неразвитии учения о зависимости идей, циркули­рующих в обществе, от социально-бытового его строя». Ясно, что как ни мало развито учение об этой зависимости, но наш автор о ней не забывает. А раз это так, то он станет в противоречие с са­мим собою, если вздумает оспаривать, что психология данного класса определяется его общественным положением или, другими словами, экономической структурой общества. Если же, во избежание печаль­ного разногласия с самим собою, он согласится с нами, то тем са­мым вынужден будет признать, что факты, подобно английскому про­мышленному кризису 1815 г., нисколько не опровергают нас: пусть подобные факты вызываются чувствами и идеями того или иного класса; так как идеи и чувства общественных классов обусловлива­ются экономией, то несомненно, что в последнем счете и эти факты порождаются экономией. Мы уже не говорим о том, что такие явле­ния, как кризисы, предполагают известный, совер-шенно определенный способ производства.

Итак, если мы не ошибаемся, г. Воронцов хотел петь за здра­вие психологии, а пропел в некотором роде за ее упокой: он хотел показать нам, что социальные явления объясняются явлениями пси­хическими, а между тем — и очевидно независимо от своего «созна­ния» убедил нас в том, что психология общества коренится в его экономии. Г. Воронцов чрезвычайно искусный диалектик!

Но мы знаем, что «в жизни каждого общества и в процессе его эволюции следует различать две стороны». Мы ознакомились со взгля­дом г. Воронцова на «органическую, стихийную, бессознательную» сто­рону. Что скажет он о «телеологической, сознательно-целесообразной».

65

Мы уже знаем, что когда, например, французская буржуазия стремилась к устра-нению лежавших на земле феодальных повинностей или к отмене церковной десятины, то она следовала в этом случае ясному указанию тяжелого опыта, а не фантазировала in's Blaue hinein. Феодальные повинности и церковная десятина не «субъективные», a объективные явления, не «представления», а институты. Если бы в «представлении» г. Воронцова из дважды двух не выходила стеариновая свечка, то он понял бы, что, говоря о подчинении обще­ственной мысли классовым интересам, он тем самым указывает объективную основу развития этой мысли: классовые интересы не выду­мываются людьми, а порождаются общественной экономией, которая в свою очередь вовсе не есть простое «субъективное представление». «Ученые когда-то доказывали, что возвышение заработной платы усилиями рабочих невозможно, так как уровень ее определяется не­отврати-мыми социальными законами, — говорит г. Воронцов, - и эти «законы» были от-вергнуты лишь вследствие того, что «невежествен­ные» рабочие игнорировали их и фактически доказали их несостоя­тельность» 1). Это справедливо. Но что же из этого следует? Только то, что люди не всегда правильно понимают законы тех обществен­ных явлений, о которых они рассуждают, а иногда городят большой вздор даже и по вопросу о том, что именно надо понимать под сло­вами законы общественных явлений. Но кто же этого не знает? И нужно ли вывозить подобные примеры из-за моря, когда у нас под руками имеются сочинения нашего несравненного соотечественника г. Воронцова? «Невежественные» рабочие оказались ближе к истине, чем ученые буржуазные экономисты. Мы очень рады за «невежествен­ных» рабочих; но то обстоятельство, что они были ближе к истине, показывает, что была какая-то объективная истина, хотя рабочие и не умели подойти к ней научным путем. Ведь вот когда «невеже­ственные рабочие» разбивали машины и старались воспрепятствовать развитию машинного производства, то усилия их не привели ни к чему по той простой причине, что они шли вразрез с объективной истиной. У западноевропейских рабочих есть теперь далеко не «не­вежественные» представители, которые сознательно отстаивают интересы своего класса. Что же, эти их представители не имеют ника­ких «объективных данных» для суждения о том, повредит или не повредит данная тактика названным интересам? Может быть, эти пред-

1) «Наши направления», стр. 51-52.

66

ставители и не ищут никаких объективных данных на том основании, что, — как уверяет г. Воронцов, — данных этих все равно будет мало вследствие «ограниченности» нашего поля зрения, «недостаточности» материала и проч.? Может быть, эти люди просто ведут своих това­рищей наобум, рассчитывая на то, что «неудовлетворенные потреб­ности» сами выведут рабочих на правильный путь действий? Как бы не так! Если бы они поступали таким образом, то никто за ними и не пошел бы, и они перестали бы представлять кого бы ни было.

Между рабочими и управляющим бумагопрядильной фабрики X в Ланкашире возникают неудовольствия из-за платы. Повинуясь своим «неудовлетворенным потребностям», рабочие решаются бороться. Ка­ковы должны быть средства борьбы? Некоторые предлагают прекра­тить на время работу. Другие говорят, что это несвоевременно; по их мнению, прекращение работы не сделает управляющего уступчивее ввиду того, что общий застой в торговле делает производство почти совсем безвыгодным. Рабочие не слушают этих предостережений и перестают ходить на фабрику. Но управляющий не уступает: торго­вый застой действительно позволяет ему не торопиться с уступками. Рабочие видят себя побежденными и сознают, хотя, к сожалению слишком поздно, что правы были люди, предостерегавшие их. Подоб­ные факты случаются очень нередко, и все они показывают, что од­них «неудовлетворенных потребностей» еще недостаточно, что всякий класс, спорящий с другим классом, должен понимать ту экономиче­скую действительность, на почве которой ведутся споры; что всякий класс для сколько-нибудь действительной защиты своих интересов не­пременно должен критиковать свои собственные «идеи и представле­ния» с точки зрения объективной экономической действительности. При чем же тут субъективизм?

Г. Воронцов возразит нам, что у него речь идет не о тех науч­ных построениях, которые могут быть предприняты ради защиты классовых интересов. Такие построения, скажет он, я считаю совер­шенно возможными. Невозможными кажутся мне лишь построения, предписывающие нам те или другие отношения независимо... Да пусть г. Воронцов говорит сам за себя не в гипотезе, а на самом деле.

«Объективные условия не остались без влияния на формулиро­вание задач, подлежащих разрешению при помощи сознательного воздействия обществен-ных организации рабочие, например, не тре­буют в настоящее время уничтоже-ния машин или немедленного пере­устройства промышленности на совершенно новый лад, как это не-

67

редко имело место в предшествующей истории пролетариата. Но это произо-шло путем отражения объективных условий в сознании класса, которого они касаются, и служит лишь свидетельством того, что при проектировании задач, под-лежащих разрешению для удовлетворения субъективно поставленных требова-ний рабочего класса, приходится считаться с условиями места и времени, а не доказывать, что сами задачи диктуются не потребностями реально существую-щих групп населения, а какими-то объективными представлениями об отноше­ниях, осуществляющихся или подлежащих осуществлению в будущем» 1).

Хорошо пишет г. Воронцов! Выше мы упрекнули его в том, что он часто не понимает смысла своих собственных слов. Теперь берем свой упрек назад: поди-те-ка поймите «научное построение», вроде только что цитированного. Задачи диктуются потребностями реально существующих групп населения, а не какими-то объективными пред­ставлениями об отношениях, осуществляющихся или подлежащих осу­ществлению в будущем... Что это за объективные представления? От­куда их взял г. Воронцов? Неужели люди, осмеивающие субъективный метод, закрывают глаза на значение «реально существующих групп населения» и ссылаются на какие-то «объективные представления», которые, в противоположность «группам населения», очевидно не имеют реального существования? Еще раз, что это за... странность?

Что бы ни говорили те люди, с которыми спорит наш автор, но вздора, подобного «объективным представлениям», они сказать не могли. Нужно быть г. Воронцовым, чтобы придумать такие пустяки! Вот, вы после этого и судите о «построениях» нашего авторитетного исследователя России по данным земской статистики: он придумывает нечто невероятное, невозможное, круглый квадрат, сапоги всмятку, объявляет эту «неудобосказуемую» яичницу главной умственной пищей людей, несогласно с ним мыслящих, и пускается в тяжеловесную «прю»! Это до последней степени забавно. Но г. Воронцов не только забавен; он трогает, он умиляет. Атакуя свою собственную яичницу, он горячо, хотя и неловко, неуклюже, защищает как раз те мысли, которые высказываются противниками дорогой ему субъективной со­циологии. Читайте и умиляйтесь:

«Изучая систематически социальные отношения, возводя раз­розненные факты в цельную систему, интеллигенция делает возможным

1) «Наши направления», стр. 52.

68

систематическое, сознательно-целесообразное воздействие на соци­альную жизнь, причем, в зависимости от того, интересы какого класса — отживающего или возникающего — она выражает, ее влияние бывает или консервативное, или прогрессивное, т. е. способствующее более быстрому развитию нового строя; но всегда оно бывает в духе какой-либо социальной группы, активно участвующей в общественной жизни. Если же некоторые лица остаются на высоте общего интереса, то, не находя в окружающей жизни материала для построения пра­ктиче-ски осуществимых представлений, они создают утопии» 1).

Кто это сказал, что унтер-офицерская жена не могла сама себя высечь? Отчего нет? Если и не могла, то разве потому, что не брала уроков этого искусства у г. Воронцова...

Не думайте, однако, что г. Воронцов занимается главным обра­зом войною с несуществующими «реально» представлениями своих противников. У него есть и свои собственные социологические «построения»! И не думайте также, что эти его положительные «по­строения» хоть в чем-нибудь согласны с его «заключениями», кото­рые в общем (если не обращать внимания на неуклюжесть и неяс­ность их формулировки) совершенно согласны со взглядами людей, им оспариваемых. Г. Воронцов употребляет прием несколько стран­ный и, может быть, мало «авторитетный», но тем не менее чрезвы­чайно замечательный. Именно, он сначала высказывает некоторые общие положения (first principles), которые гласят, что ключ к по­ниманию общественных явлений надо искать в психологии. Далее он доказывает эти положения и доказывает так удачно, что приходит к «заключениям», совершенно их опровергающим. Затем, опровергнув самого себя, он делает некоторые дополнения к «заключениям», в результате чего «заключения» в свою очередь оказываются ниспро­вергнутыми. Это отрицание отрицания благополучно возвращает его к его основным положениям, которые и служат ему руководящей нитью в изучении современной нам русской экономической жизни по данным земской статистики. Основные положения и заключения г. Воронцова нам уже знакомы. Взглянем на дополнения.

Заключения говорят, что лица, «остающиеся на высоте общего интереса», создают утопии. Дополнения приглашают нашу интелли­генцию остаться на высоте общего интереса.

1) «Наши направления», стр. 25.

69

«Благодаря тому обстоятельству, что развитие прогрессивных идей в русском обществе началось в такое время, когда у нас ца­рили крепостные порядки, русская интеллигенция не могла заимство­вать с Запада идеи в той оболочке, в какой они оказывались наи­более соответствующими интересам господствовавшего там буржуаз­ного класса, хотя в этой именно форме они пользовались наиболь­шим распространением в Европе. Еще менее она могла дать этим идеям облачение в интересах господствовавшего у себя сословия, так как основные принципы соответствующего строя уже давно были ли­шены авторитета, каким они пользовались в средние века, и находи­лись в непримиримом противоречии с элементарными положениями социальной этики. Таким образом наша интеллигенция могла прини­мать с Запада прогрессивные идеи во всей их общечеловеческой чи­стоте, а, переводя в практические формулы, могла дать им выраже­ние, обнимающее всю массу народа, а не какой-либо привилегирован­ный и полупривилегированный класс. Она не только могла, но и должна была поступать таким образом» 1).

На Западе отдельные классы, последовательно выступавшие в роли активных агентов всемирной истории, «перехватывали абстракт­ную общечеловеческую идею на ее пути к конкретному выражению и облачали ее в классовую одежду» 2). Наша задача заключается в том, чтобы помешать этому «перехватыванию» и «облачению». Мы не только можем, но и должны решить ее. А что мы в состоянии сделать это, за то ручается... наша отсталость. Не думайте, что мы шутим. Г. Воронцов говорит это совершенно недвусмысленно: «наша интеллигенция уже вскоре после своего образования отлича­лась, — в границах, конечно, своего общего умственного развития, — широтою, а не узостью (сословной) воззрений. Названное обстоятель­ство в значительной степени обязано своим существованием большей отсталости России сравнительно с Западом» 3).

Вот что значит «большая отсталость». Если бы мы не отстали стремясь остаться на высоте общего интереса, мы были бы уто­пистами. Но так как отсталость наша не подлежит сомнению, то указанная опасность нам нисколько не угрожает. Удивительно!

1) Наши направления», стр. 85.

2) Там же, стр. 83.

3) Там же, стр. 84.

70

О наша родина,

Богом хранимая,

Сколько простору в тебе необъятного,

Сколько таится в тебе, о любимая,

Непостижимого и непонятного...

Г. Воронцов скажет, может быть, что представляемый им обще­народный интерес совсем не то, что общечеловеческий интерес утопистов. В таком случае он жестоко ошибается — как раз то самое; мы приглашаем его доказать противное.

Да и зачем нам ходить к социалистам. Возьмем теоретиков третьего сословия. Г. Воронцов может быть читал знаменитую бро­шюру аббата Сьейэса: «Qu'est ce que le Tiers-Etat?» Если — да, то он помнит, как определяется там третье сословие: это весь народ за исключением горсти привилегированных. Аббат Сьейэс защищал ин­тересы третьего сословия и, как видите, называл эти интересы имен­но общенародными. С формальной стороны «построение» г. Воронцова ничем, ну равнехонько ничем не отличается от «построения» аббата Сьейэса.

- Зато содержание у меня другое, возразит г. Воронцов. Это мы увидим. Но, предупрежденные им же самим, мы внимательно отнесемся к этому содержанию: как знать? пожалуй, и в них обще­человеческая абстрактная идея красуется не нагишом, а в какой-нибудь классовой одежде.

Теперь же заметим, что трогательная ссылка на нашу отсталость не состав-ляет оригинального изобретения г. Воронцова. Это просто всероссийско-утопи-ческая вариация на старую славянофильскую тему.

«Народ сохранил в себе запас силы непотраченной, уберег свои коренные начала, не поддался никаким опасным искушениям и соблаз­нам, не освятил добровольным участием и согласием никакого суще­ственного нарушения своего вну-треннего строя, не уложился ни в одну заготовленную форму заграничного изде-лия, — и этим своим безучастием, бездействием, этою благодетельною неподвижностью (курсив наш), так часто осмеянною и непонятою, спас себя и нас и воздействовал на оторванных своих членов» 1).

Удостоверившись в «детском состоянии социологии» г. Воронцова, переходим к его политической экономии.

1) Статья из газеты «День», помеченная 14-е октября 1861 г. и перепечатан­ная во II томе Полного собрания сочинений И.С. Аксакова.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Г. Воронцов как политикоэконом

Экономисты-классики твердо держались того мнения, что капита­лизм представляет собою единственный нормальный способ производства, единственный экономический порядок, который способен удовлетво­рить естественным, неискаженным требованиям человеческой природы 1). Неудивительно, поэтому, что те же экономисты считали законы, свой­ственные этому порядку, естественными, вечными и непреложными законами общественного хозяйства.

Так было в золотое время буржуазной политической экономии, в эпоху ее пышного расцвета. Теперь это время уже давно прошло. Теперь буржуазная экономия давно уже изверилась в самой себе, и теория естественных законов народного хозяйства потеряла почти всякий кредит. Теперь над ними смеются даже такие люди, которые продолжают еще по уши сидеть в предрассудках старых экономистов.

Г. Воронцов тоже не признает вечных и непреложных эконо­мических законов. На стр. 103 своих «Очерков теоретической эко­номии» он заявляет это ясно и решительно.

«Новейшие представители политической экономии в Англии... признали, — говорит он там — что созданное их великими соотечествен­никами стройное зда-ние теоретической экономии воспроизводит от­ношения только определенного экономического типа — больших про­мышленных предприятий (great commerce), господствующего в немногих, так называемых коммерческих странах, и приложимо к объяснению

l) «This division of labour, from which so many advantages are derived, is not originally the effect of any human wisdom, which foresees and intends that général opulence to which it gives occasion. It is the necessary, though very slow and gradual, consequence of a certain propensity in human nature which has in view no such extensive utility, the propensity to truck, barter, and exchange one thing for another». Adam Smith, «An inquiry into the nature and causes of the Wealth of Nations». в. 1, ch. II.

72

явлений в какой-либо отсталой стране лишь настолько, насколько последняя из-меняет свою организацию соответственно именно этому типу. Это значит, что классическая политическая экономия есть наука не общих, а частных экономи-ческих законов...».

Г. Воронцов не без ехидства вспоминает о тех ученых, которые, во имя вечных и непреложных законов политической экономии, осу­ждали некоторые требования рабочих. Он прав, когда смеется над ними: теперь их аргументация не может не казаться смешною.

Но то обстоятельство, что классическая политическая экономия есть наука частных, а не общих экономических законов, не мешает, по мнению г. Воронцо-ва, «существованию в ней немногих, настолько широких обобщений, что они могут считаться имеющими всеобщее значение и в свое время войдут составной частью в отдел экономи­ческих знаний, который по справедливости будет носить название общей экономики» 1).

Мы не станем спорить с г. Воронцовым на счет названия буду­щего «отдела экономических знаний». Мы только попросим читателя принять к сведению, что существуют все-таки в классической эконо­мии немногие широкие обобщения, значение которых всеобще. Это очень хорошо. Но если такие законы существуют, то очевидно, что будущая «общая экономика» окажется не чем иным, как учением об естественных и непреложных законах народного хозяйства вообще, т. е. о тех самых законах, которых искали буржуазные экономисты. Г. Воронцов строг, но в то же время и милостив. Он сначала прикрик­нул на буржуазных эко-номистов за их пристрастие к «естественным законам», а потом пошел на уступ-ки: ну уж так, мол, и быть, пусть будут у вас естественные законы; только пом-ните, пожалуйста, гос­пода, что их немного и притом непременно отнесите их в отдел общей экономики.

Прекрасно. Давайте же изучать те «немногие обобщения», ко­торые по справедливости могут носить название естественных зако­нов народного хозяйства и которые уже сделаны экономистами-клас­сиками.

Г. Воронцов — сторонник «трудовой теории ценности»; по его мнению, она хороша, между прочим, тем, что «выражает те именно вечные и существенные отношения производства, которыми ценность

1) Там же, та же страница.

73

образуется, а не путает производство с распределением, изменяющимся в зависимости от промышленной организации общества» 1).

Внимательный читатель уже отсюда видит, что собственно войдет в тот отдел экономических знаний, который по справедливо­сти назовется общей экономикой. В него войдут вечные и существен­ные отношения производства, не зависящие от промышленной орга­низации общества. Какие же это отношения? К со-жалению, г. Ворон­цов мало распространяется на их счет, но, упоминая о них, он цитирует Д. С. Милля 2). Обратимся и мы к этому экономисту, кото­рого г. Во-ронцов называет любимым автором русского читателя 3).

По мнению Д. Ст. Милля, законы производства не зависят от промышлен-ной организации общества. Они определяются, с одной стороны, свойствами внешней природы, а с другой — свойствами вну­тренней, умственной и физической природы человека, короче — корен­ными качествами материи и мысли. Мы не можем изменить этих качеств, а потому не от нашей воли зависят и законы производства. Мы должны подчиниться им так же, как подчиняемся законам при­роды. Не то с явлениями распределения. Принципы его зависят от сознания и воли людей, от законов и обычаев, от мнений и желаний правящей части общества. В них нет ничего вечного и неизменного 4).

Другими словами, под законами и условиями производства Д. Ст. Милль понимает те законы и условия, которыми определяются, в производительном процессе, отношения, человека, к природе. Не­трудно согласиться с тем, что «коренные качества» материи и мысли неизменны и ни в каком случае не зависят от во-ли людей. Но неиз­менность «коренных качеств» материи и мысли еще не обусловливает собою неизменности тех отношений, которые устанав-ливаются, бла­годаря производству, между человеком и природой. Сам Д. Ст. Милль справедливо замечает в другом месте своего труда (именно во Введе­нии), что условия производства зависят, строго говоря, не от каче­ства материи, а от того, насколько эти качества известны людям много места и време-ни. Что же касается знаний и их распростра­няя в обществе, то они, по мнению того же Д. Ст. Милля, «будучи

1) «Очерки теорет. экономии», стр. 88.

2) Каковы бы ни были разногласия ученых в мнениях относительно рас­пределения продуктов — все признают, что законы производства не зависят от эко­номического типа общества, что они, по выражению Милля, «имеют характер о коих говорят естественные науки» «Очерки теорет. эконом.», стр. 60.

3) Там же, стр. 44. См. первую главу второй книги его «Политической экономии»

74

отчасти причинами, являются отчасти следствиями тою состояния, в котором находится производство и распределение». Выходит, что условия производства вовсе не так неизменны, как это казалось тому же Д. Ст. Миллю. Но может быть изменяются только условия про­изводства, законы же его остаются неизменными? Д. Ст. Милль не разграничивает в этом отношении условия производства от его за­конов; он говорит: «законы и условия производства имеют характер истин, о каких говорят естественные науки. В них нет ничего, зави­сящего от воли, ничего такого, что можно было бы изменить». Но мы предположим, что он плохо выражает свою мысль, что на самом деле неизменными он считал только законы производства. Возьмем великий закон разделения труда, столь важный не только для поли­тикоэконома, но и для биолога. Этот закон, по-видимому, с полным правом можно приурочить исключительно к «коренным качествам» материи и мысли. Но, спрашивается, везде ли и всегда ли действует этот закон. Известно, что на первоначальных ступенях общественного развития разделение труда существует, можно сказать, в зачаточном состоянии. Да и в капиталистическом обществе «разделение труда, как это известно всем экономистам, ограничивается размерами рын­ка». Часто оно зависит от характера производительной деятельности 1). То же приходится сказать и о размерах производства. Большой размер производства, вообще говоря, выгоднее малого. Это, можно сказать, общий и неизменный закон производства. Но возможность применения крупного производства опять зависит прежде всего от размеров рынка 2). Что же выходит? Выходит, что даже действительно неизменные законы производства зависят, в своем действии, от по­стоянно изменяющихся общественных отношений. Раз существует разделение труда в производстве продуктов, - оно повлияет на про­изводство именно так, а не иначе. Но самое существование его зависит не от «коренных качеств» материи и мысли, а от вза­имных отношений людей в общественном процессе производства. Раз появляется крупное производство рядом с мелким, оно непременно окажется более успешным. Но явится оно или нет, и когда имен­но явится, — это опять-таки определяется не коренными качества­ми материи и мысли, а названными отношениями людей в указан-

1) Д. Ст. Милль, 1. с., кн. I, гл. VIII, § 6.

2) Ibidem, кн. I, гл. IX, § 3.

75

процессе 1). Что же касается этих отношений, то сам Д. Ст. Милль не считал их вечными и неизменными.

Да и много ли этих вечных законов производства, независимых от «промышленной организации общества»? Отец Д. Ст. Милля, Джемс Милль, в своих «Начатках политической экономии» посвя­щает отделу «производство» ровно пять маленьких страничек 2). Да и на этих страничках Джемс Милль, задавшийся целью исследовать, «каковы те законы, которые регулируют производство богатств», подносит нам такие истины. «Для производства безусловно необхо­димы две вещи: труд и капитал»; «часто случается, что работники бедны, поэтому является разделение на классы: класс работников и класс капиталистов» и пр. 3). Читатель видит, что эти, впрочем весьма почтенные, истины не имеют прямого отношения к вечным и неизмен­ным законам производства.

У Милля-сына отдел, посвященный производству, несравненно обширнее. Но это единственно потому, что этот писатель вообще гораздо многословнее своего отца. О вечных законах производства мы узнаем от него не больше, чем от Джемса Милля, и потому сильно опасаемся, что будущая общая экономика г. Воронцова «по справедливости» будет считаться весьма тощей наукой.

А что сказать о взглядах Д. Ст. Милля на «принципы» распре­деления? Правила, которыми оно определяется, создаются сознанием и волей людей, «мнениями и желаниями правящей части общества». Если понимать эти слова в их буквальном смысле, то получается довольно-таки порядочная бессмыслица.

Возьмем капиталистическое общество. Правила, которыми опре­деляется распределение продуктов в этом обществе, созданы мнениями и желаниями господствующей его части, т. е. капиталистов. Если это так, то выходит, что капита-листы господствовали в западноевропейском обществе уже в то время, когда еще не существовал нынешний способ распределения продуктов, который явился будто бы лишь благодаря тому, что они стали господствовать, был создан ими. Но ведь всякий

1) «Soweit der Arbeitsprocess nur ein blosser Process zwischen Mensch und Natur ist, bleiben seine einfachen Elemente allen gesellschaftlichen Entwickelungsformen desselben gemein, - справедливо говорит один известный немецкий экономист. - Aber jede bestimmte historische Form dieses Processes entwickelt weiter die materiellen Grundlagen und gesellschaftlichen Formen desselben».

2) Мы считаем по французскому переводу его книги, вышедшему в Париже в 1823 году.

3) L. с., p. 10.

76

понимает, что в то время капиталисты не были и не могли быть господствую-щей частью западноевропейского общества. Иначе сказать, по прямому смыслу слов Д. Ст. Милля, выходит, что капиталистиче­ский способ распределения пред-полагает господство капиталистов. Но так как господство капиталистов в свою очередь предполагает капиталистическое распределение продуктов, то мы попа-даем в закол­дованный круг.

Кроме того, если правила, которыми определяется распределение, действительно зависят только от сознания и воли людей, то трудно понять, каким образом изучение этих правил может стать задачей политической экономии. В этом случае рациональнее было бы отне­сти их в ту отрасль общественной науки, которая занимается или должна была бы заниматься историей идей. Если вспомнить к то­му же, что законы производства определяются коренными качества­ми материи и мысли, и что эти коренные качества тоже не могут быть предметом политической экономии, то область этой науки су­зится до последней степени: нельзя будет и сказать сколько-нибудь определенно, чем же собственно она занимается.

Д. Ст. Милль сам чувствует это и потому спешит оговориться. «Мнения и чувства людей, замечает он, конечно не зависят от слу­чая, они определяются основными законами человеческой природы и состоянием знаний и опыта в каждое данное время, нравственным и умственным развитием людей и общественными учреждениями. Но законы, определяющие происхождение человеческих мнений, не вхо­дят в тот предмет, которым мы теперь занимаемся: они составляют часть общей теории человеческого прогресса, т. е. области исследо­вания, гораздо более обширной и трудной, чем политическая эконо­мия. Мы должны изучать здесь не причины, а следствия тех правил, по которым может совершаться распределение...

Люди могут управлять своими поступками, но не теми послед­ствиями, которые вытекают из этих поступков для них самих или для их ближних. Общество может подчинить распределение богатств правилам, которые оно считает наилучшими, но только наблюдение и опыт ведут к познанию практических результатов, вытекающих из этих правил» 1).

Во введении делается та же оговорка. «Законы распределения не безусловно изъяты от произвола: они отчасти создаются самими людь-

1) Книга II, гл. I, стр. 82.

77

ми, потому что способ распределения богатств в данном обществе за­висит от господствующих в нем учреждений и обычаев. Но если пра­вительства или на-ции имеют власть определять, какие должны суще­ствовать учреждения, то они не могут произвольно определять, в ка­ком направлении будут действовать эти учреждения».

Другими словами, эту мысль можно выразить так: быть или не быть, положим, капитализму, — это зависит от сознания и воли людей, от «правительства или нации»; но раз он существует, то люди уже не могут избавиться от тех последствий, к которым роковым образом приводит его существование. Эти-то неизбежные последствия данной системы учреждений, эти-то независящие от сознания и воли людей экономические явления и составляют вместе с некоторыми основными законами производства предмет политической экономии. Таким об­разом, и по Д. Ст. Миллю выходит, что явления распределения под­лежат ведению науки лишь постольку, поскольку они не зависят от сознания и воли людей.

«Раз нам известно, каковы те индивидуумы, между которыми распределяются продукты, — говорит Милль-отец («индивидуумы» явля­ются у него представителями общественных классов), нам остается узнать, какими законами определяется относительная величина тех частей, на которые эта масса подразделяется» 1). После довольно длин­ного обхода Милль-сын решает в отделе о распределении именно эту задачу. Почему же он не прямо подошел к ней, а предварительно рас­пространился о зависимости «принципов распределения» от желаний и мнений господствующей части общества?

Тут сказался дух времени. Экономисты-классики считали есте­ственными, и в этом смысле независящими от воли и сознания людей, все «принципы» капиталистического хозяйства. Милль-сын сознавал, что капиталистическая система сама есть продукт длинного истори­ческого движения и что ошибочно считать ее единственной «нормальной» и, так сказать, единоспасающей системой народного хозяйства, Поэтому он отказался признать «принципы» капиталистического рас­пределения естественными и непреложными. Но историческое проис­хожде-ние этих «принципов» осталось для него темным. Он приуро­чил его к мнениям и желаниям господствующей части общества, к со-знанию и воле людей. Благодаря этому он вернулся к точке зрения французских просветителей XVIII века. «Мнения правят миром», го-

1) L. с., р. 15.

78

ворили просветители. Мнениями определяются принципы распределения говорит Д. Ст. Милль. Но и эта точка зрения кажется ему уже не впол­не удовлетворительной. Мнения, «правящие миром», не случайны; они имеют свою историю. Чем же обусловливается их историческое раз­витие? И на этот вопрос Д. Ст. Милль сначала отвечает так, как от­вечали просветители, когда им случалось задуматься над ним: истори­ческое развитие мнений определяется основными законами человече­ской природы. И опять он чувствует неудовлетворительность этого от­вета; он сознает, что если основные свойства человеческой природы неизменны, то они не могут объяснить тех перемен, которые совер­шаются во мнениях людей. Он указывает на состояние знаний и на общественные учреждения. В конце концов оказывается, что общест­венные учреждения определяются мнениями, а мнения — общественными учреждениями. Понятно, что во всем этом нет и тени научного реше­ния вопроса. Впрочем, Д. Ст. Милль едва ли и претендовал на такое решение. Его взгляд на принципы распределения представляет собою скорее компромисс между старой политико-экономической догматикой, из-под власти которой ему так и не удалось выйти, и более или ме­нее передовыми стремлениями его времени. Этот взгляд изготовлен по формуле: надо сознаться, хотя нельзя и не признаться.

В шестидесятых годах даже и очень даровитому русскому писа­телю позволительно было не заметить, как много теоретически несо­стоятельного в приведенном взгляде Д. Ст. Милля. Но теперь эта не­состоятельность прямо бросается в глаза и не видеть ее могут толь­ко совершенно отсталые в экономической науке или от «природы» слепые люди. Мы не беремся решать, к какой из этих двух категорий принадлежит наш любимый автор, г. Воронцов.

Но всего удивительнее то, что г. Воронцов смешивает призна­ваемые Д. Ст. Миллем вечные законы производства с «производствен­ными отношениями». Между тем, это совсем не одно и то же. От­ношениями производства в современной науке называется как раз то, что Д. Ст. Милль называл «принципами распределения», правилами, по которым оно совершается. В капиталистическом обществе про­дукт общественного труда всякого данного года распределяется между предпринимателями и работниками (мы предполагаем для простоты, что предпринимателям целиком достается вся прибавочная стоимость). По терминологии Д. Ст. Милля, это основной «принцип» распределе­ния в капиталистическом обществе. И это, конечно, справедливо. Но чем обусловливается существование и действие этого принципа? Вза-

79

имным отношением общественных классов в самом процессе произ­водства. Это прекрасно знали еще старые экономисты: напомним сделанные нами выше выписки из книги Милля-отца. Следовательно, основные «принципы распределения» вполне совпадают с тем, что называется теперь отношениями производства: они составляют, по замечанию цитированного нами выше немецкого писателя, лишь об­ратную сторону этих отношений. Допустим, что Д. Ст. Милль не ошибся, когда говорил, что основные принципы распределения зави­сят от сознания и воли людей. Тогда то же самое нужно будет ска­зать и об отношениях производства. Но тогда надо будет признать, что в этих отношениях нет ровно ничего вечного и неизменного (су­щественного, как говорит г. Воронцов); что они, вопреки мнению г. Воронцова, изменяются вместе с «промышленной организацией обще­ства». А если Д. Ст. Милль неправ, если «принципы распределения» и общественные отношения производителей от взглядов, сознания и воли людей не зависят, то приходится выбирать одно из двух: или объ­явить «вечными и существенными», необходимо вытекающими из при­роды человека, «производственные отношения» какой-нибудь одной исторической эпохи и смотреть на отношения производителей, свой­ственные другим эпохам, как на непозволитель-ное насилие над челове­ческой природой; или же надо позабыть «о вечных и су-щественных» отношениях производства и, признав, что все течет и все изме­ня-ется, — стараться объяснить историческую смену «производственных отноше-ний» действием той или другой причины, лежащей вне челове­ческого сознания и только влияющей на него через посредство наз­ванных отношений. Но ни в каком случае нельзя, ссылаясь на Д. Ст. Милля, противопоставлять принципам распределения те самые отно­шения производства, которые, повторяем, и по Миллю-отцу, и по Миллю-сыну, и по всем другим экономистам, и по «природе» вещей, и по здравому смыслу представляют собою лишь оборотную сторону названных принципов.

«Феномен цены» имеет, по справедливому замечанию г. Воронцова, очень «важное значение в товарном хозяйстве». Отсюда «становится понятным, почему учение о ценности занимает центральное положение в науке и нет более или менее видного экономиста, который, внося что-либо новое в науку, не приложил бы свою руку и к объяснению явлений цены. Но цена не есть самостоятельное явление; она — денежное выражение чего-то другого, именуемого стоимостью, цен-

80

ностью, и интересующий нас вопрос заключается в том — что же та­кое эта ценность предметов потребления?» 1).

Из этого неуклюжего отрывка видно, что г. Воронцов тоже соби­рается приложить свою руку к объяснению явлений цены и ценности.

Мы уже знаем, что он защищает «трудовую теорию ценности» и защищает ее с точки зрения вечных и существенных отношений производства. Так как взгляд его на эти отношения, можно сказать, совершенно непостижим, то спрашивается, нет ли каких странностей и в его учении о стоимости 2).

«Трудовая теория ценности... — не новость в науке, - говорит г. Воронцов, — она принимается выдающимися экономистами, но до по­следнего времени не проводилась строго систематически: развивая ее во вступительной, так сказать, части учения о ценности, экономисты заменяли «труд» «издержками производства», когда обращались к приложению теории к объяснению явлений текущей действительности. Под издержками же производства понимались материальные затраты, сделанные предпринимателем-капиталистом. Очевидно, что мы имеем здесь смешение частной точки зрения с общественной, и что труд и издержки производства, понимаемые в указанном смысле, не одно и то же 3).

В доказательство того, что трудовая теория ценности «не про­водилась строго систематически» и сводилась к учению об издержках производства, г. Воронцов указывает опять на Д. Ст. Милля. Д. Ст. Милль действительно смешивал «труд» с «издержками производства». Может быть, Д. Ст. Милль и был выдающимся экономистом. Но то несомненно, что не мало выдающихся экономистов было и раньше его. Чрезвычайно выдающимся экономистом был, например, Д. Рикардо, который сделал для политической экономии несравненно больше, чем Д. Ст. Милль. Смешивал ли Д. Рикардо «труд» с «издержками произ­водства»? Из приведенных нами слов г. Воронцова, по-видимому, сле­дует, что да. На стр. 51 «Очерков теоретической экономии» учение Д. Рикардо о стоимости тоже излагается так, что можно подумать, будто гениальный английский экономист гре-шил тем самым грехом, кото­рым «до последнего времени» грешили, по словам г. Воронцова, выдающиеся экономисты. На стр. 89 названных «очерков» г. Воронцов опять по-

1) «Очерки теоретической экономии», стр. 44.

2) Г. Воронцов употребляет выражение — ценность рядом с выражением стоимость. Мы удержим это последнее, как более употребительное.

3) Очерки, стр. 73.

81

вторяет, что экономисты-классики отклонились «от установленного трудового начала ценности» и создали «теорию издержек произ­водства». Следовательно, никакое сомнение невозможно: ясно, что Рикардо «отклонился» вместе с други-ми выдающимися экономистами. А между тем этого не было. Рикардо вовсе не «отклонялся», чего ему до сих пор не могут простить очень многие выдающиеся и «не­выдающиеся» вульгарные экономисты. Если бы г. Воронцов дал себе труд внимательно прочитать цитируемое им сочинение Ри­кардо («Начала политической экономии»), то он не сказал бы то­го, что говорит без всякого основания и, по-видимому, без всякой надобности.

Правда, по мнению Рикардо, в современном обществе нередки случаи, когда закон стоимости сталкивается с законом равного уровня прибыли, и это столкно-вение разрешается в ущерб стоимости 1). Мо­жет быть именно потому г. Ворон-цов и отнес Рикардо к числу эко­номистов, смешивавших понятие «труд» с по-нятием «издержки про­изводства»? На этот вопрос мы ответим ниже, и когда мы ответим на него, тогда окажется, пожалуй, что г. Воронцов имел свои «субъ­ек-тивные» основания для неправильного изложения взгляда Рикардо. Теперь же посмотрим, в чем состоит то строю систематическое проведение теории трудовой стоимости, на которое претендует автор «Очерков теоретической экономии».

Что такое стоимость по учению г. Воронцова? Стоимость «не составляет явления, свойственного одному какому-либо экономическому типу цивилизованного общества, а присуща последнему на всех ступенях его развития и служит ему для регули­рования производства предметов потребления» 2). Кто поймет это, сделает «важный шаг» в понимании стоимости. Не сомневаясь в том, что читателю приятно будет сделать этот важный шаг в обществе г. Воронцова и под его надежным руковод­ством, мы уступаем слово нашему авторитетному экономисту.

«Но регулировать производство — значит распределить производи­те силы общества таким образом, чтобы получилось соответ­ствие между массою различных продуктов и теми потребностями,

1) «Principles» chap. I. section IV: «The principle that the quantity of labour bestowed on the production of commodities regulates their relative value, conside­rably modified by the employment of machinery and other fixed and durable capital»

2) Очерки, стр. 60-61.

82

удовлетворить которым они призваны. Для достижения же указанной цели регулирование должно основываться на отношении, существую­щем между различными предметами потребления и производительны­ми усилиями, необходимыми для доставления их человеку: произво­дительные силы общества должны быть распределены между про­мышленными отраслями сообразно с затратами этих сил, требующимися для производства соответствующих продуктов. Таким образом, для правильного течения экономической жизни, план производства должен основываться на учете тех усилий, помощью которых достигается приготовление людьми различных предметов потребления; и рынок, давая свои указания производителю, по необходимости должен поль­зоваться тем же средством. Отсюда видно, что ценность, это — сумма затрат производитель-ных сил, требующаяся для доставления человеку данного предмета, или нечто, находящееся в прямом количественном соответствии с этой затратой. В обоих случаях сущность дела, - то, что характеризует рассматриваемый феномен по су-ществу и из чего вытекает ряд явлений, в результате которых оказывается соот-вет­ствие произведенных продуктов потребностям общества, — заклю­чается именно в издержках производства, трате производительных сил» 1).

Экономисты-классики грешили тем, что, начав с «труда», при­ходили к «из-держкам производства». Г. Воронцов, «строго система­тически» излагающий теорию трудовой стоимости, приводит нас тоже к «издержкам производства», но к издержкам особого рода, заключающимся в «трате производительных сил». О каких произво­дительных силах может здесь идти речь? Ясно, что эти «силы» сводятся в действительности к одной силе, которая называется рабо­чей силой человека. Стоимость всякого данного товара определяется количеством труда, необходимого для его производства. Стоимость не изменялась бы, если бы это количество оставалось неизменным.

Но оно изменяется вместе с изменением производительности труда. Положим, что производительность труда, затрачиваемого на про­изводство данного товара, удваивается. Это значит, что на про­изводство этого товара в прежнем ко-личестве требуется теперь вдвое меньше труда, чем требовалось прежде. Поэто-му стоимость его бу­дет вдвое меньше. Если на производство данного продукта нужно теперь затратить вдвое менее труда, чем прежде, то, конечно,

1) Очерки, стр. 61.

83

можно сказать, что теперь его изготовление причиняет вдвое менее хлопот, или затрат, или издержек, или и т. д., но такой способ выражения едва ли соответствует «строго систематическому проведению» теории трудовой стоимости. Положим, г. Воронцов употребляет его лишь временно. Запутав им мысль читателя в своем определении стоимости, он сам старается, сколько может, вывести эту мысль на настоящую дорогу и переходит к более точной терминологии. Его вре-менная терминологическая путаница является своего рода педа­гогическим при-емом. Но всякий видит, что подобные приемы до край­ности неудачны. Они сви-детельствуют лишь о неясности мысли самого автора.

Как бы там однако ни было, «сущность дела» сводится к тому, что производство всякого данного продукта предполагает известную затрату человеческого труда. И это обстоятельство наблюдается, по словам г. Воронцова, всегда и всюду, независимо от той промышлен­ной организации, которая свойственна обществу в данное время. Это понятно, так понятно, что нас удивляет осторожность г. Воронцова, когда мы слышим от него, что стоимость, «один из элементов, лежа­щих в основании общества» (курсив наш), является «феноменом, без которого вряд ли может обойтись какая-либо более или менее слож­ная экономическая организация общества» (стр. 59). Нам неясны, кроме того, следующие слова г. Воронцова: «понятие более или ме­нее сложного общества в его экономических отношениях немыслимо без понятия ценности. В зародышевом состоянии мы его найдем на всех ступенях развития социального организма» (ibid.). Выходит, что есть такие ступени общественного развития, на которых понятие ценности находится в зародышевом состоянии. Это ли хочет ска­зать г. Воронцов? Или мы плохо его понимаем? Может быть, он здесь в виду не понятие о ценности, а самый «феномен» ее? Но ведь стоимость («ценность») — «это сумма затрат производитель­ных сил, требующихся для доставления человеку данного предмета». Если этот «феномен» является лишь при более или менее слож­ной организации общества; неужели есть такие ступени обществен­ного развития, на которых эта «сумма» находится в зародышевом состоянии? Если да, — то какие это ступени? Дикое состояние? Да разве же дикари не тратят труда на приготовление нужных для них предметов, раз эти предметы не встречаются готовыми в природе? производительные силы дикарей ничтожны; но тем большего труда стоят им эти предметы. Число этих предметов крайне ограничено.

84

Но из этого ни в каком случае не следует, что их трудовая стои­мость находится в зародышевом состоянии 1).

«Понятие ценности возникло из наблюдения менового хозяйства, что и выражается термином «меновая ценность». Но из этого ни­коим образом не следует заключать, что явление, обозначаемое приведенным словом, свойственно лишь товарному укладу общества; что вне этой организации исчезает надобность в свойстве предмета, называемом ценностью, в том «нечто», что составляет сущность ценности и скрыто под денежною ее формою» 2).

Ценность, это — сумма затрат производительных сил, требую­щихся для доставления человеку данного предмета. И эта сумма затрат есть свойство предмета, в котором (свойстве!) люди имеют надобность (!) не только при товарном укладе общества. Что это? Как это?

Г. Воронцов, не обращая внимания на наше недоумение, идет далее. «Думать таким образом (т. е. полагать, что вне товарного про­изводства людям уже не нужно указанное «свойство предмета». Авт.) — значит смотреть слишком узко на роль рынка в современном обществе, считать, что его задача — выражать не существенные эко­номические отношения, присущие обществу на всех ступенях его развития, а лишь те, которые свойственны только товарной его форме. Считая мену — механическое передвижение предметов частного обладания из одних рук в другие — единственной функцией рынка, естественно заключить, что и орудие, при помощи которого совер­шается обмен — цена и скрывающаяся за ней ценность — имеют смысл только, пока предмет является на рынок представителем отдельного, самостоятельного производителя. Но после того, что мы уже говорили о роли рынка, такое представление о нем невозможно, а потому и ценность, через посредство которой совершаются все существенней­шие отправления экономической жизни, отправления, без которых немыслимо существование общества, утрачивает элемент случай-

1) То правда, что в обществе товаропроизводителей конкуренция вынуждает этих последних, под страхом поражения на рынке, считаться с трудовою стои­мостью своих продуктов более, чем считаются с нею при господстве так называе­мого натурального хозяйства. «In allen Zuständen musste die Arbeitszeit, welche die Production der Lebensmittel kostet, den Menschen interessieren, obgleich nicht gleichmäßig auf verschiedenen Entwicklungsstufen». Но отсюда до «едва ли» и до «за-родышевого состояния» — далеко; нам сдается, что общество «едва ли» может когда-либо «обойтись» без одного из тех «элементов», которые «лежат в его основании». Удивительная ло-гика у г. Воронцова!

2) Очерки, стр. 58.

85

ности» 1). Из этих слов видно, что, по мнению г. Воронцова, обмен совершается при помощи особого орудия, которым служит «цена и скрывающаяся за нею ценность», и что только при узком взгляде на рынка можно приписывать этому орудию элемент случай­ности (?!). Неожиданное превращение «суммы затрат производитель­ных сил» в орудие обмена (господи, твоя воля!) удивит всякого чи­тателя, непривыкшего к несколько темному языку нашего любимого автора. Нам кажется, что мы уже научились понимать этот язык, а потому мы спешим разъяснить «сущность» мысли г. Воронцова. Прежде всего читатель должен при-помнить, что, по учению этого неклассического экономиста, стоимость (ценность) регулирует про­изводство, распределяет производительные силы общества таким образом, чтобы полученные продукты соответствовали общественным потребностям. В качестве такого регулятора, цена и скрывающаяся за нею ценность (стоимость) и является, по г. Воронцову, орудием обмена. Нам скажут, вероятно, что тем не менее это величайший вздор, так как орудие обмена совсем не то, что стоимость. Мы спо­рить и прекословить не будем и только попросим читателя вду­маться вместе с нами в распределяющую деятельность стоимости.

«Сумма затрат производительных сил» распределяет произво­дительные силы общества. Это опять выражено очень нескладно, но это значит вот что. У данного общества существуют потребности: потребность в пище, в одежде, в жилищах, в отоплении жилищ и т. п. Производство предметов, нужных для удовлетворения этих потребно­стей, предполагает известную затрату труда; величина этой затраты на различных стадиях развития общественных производительных сил будет различна, но в каждое данное время ее можно считать опре­деленной: можно сказать, что для производства таких-то предметов, т. е. для удовлетворения такой-то потребности, нужно столько-то рабочих часов, для удовлетворения другой — вот сколько и т. д. Раз общество нашло, что такие-то его потребности должны быть удовле­творены в таком-то размере, — оно тем самым решило, сколько работников должно взяться за один род труда, сколько за другой и т. д. Если производительность труда возрастет в какой-нибудь отрасли промышленности, между тем как размер старых общественных по­требностей останется неизменным, то в распоряжении общества окажется свободная рабочая сила, вследствие чего оно может перейти

1) Очерки, стр. 58-59.

86

к удовлетворению какой-нибудь новой потребности. Распределение рабочей силы общества сообразно с его потребностями вовсе не та­кая легкая и простая задача, как это может, пожалуй, показаться с первого раза. Но как бы там ни было, задача эта, тем или иным способом, решается, и при ее решении приходится, разумеется, прежде всего принимать в соображение производительность труда в различных отраслях производства: каждая ошибка в этом отно­шении приведет к большему или меньшему несоответствию между общественными потребностями, с одной стороны, и количеством или качеством продукта общественного труда — с другой. Все это ясно, как солнце, и вот эту-то простую истину г. Воронцов преподносит нам, — излагая ее слогом Василия Кирилловича Тредьяковского, — как нечто позабытое экономистами-классиками, как соображение, разобла­чающее, наконец, «вечные и существенные отношения производства».

Отношение чего к чему? Отношение общественной рабочей силы к общественным потребностям. Но, как ни «существенно» это отно­шение, оно не может быть названо вечным и неизменным, во-первых, потому, что изменяется производительность общественного труда, а во-вторых, потому, что общественная потребность, сегодня при­знаваемая насущною, завтра может перестать признавать-ся таковою. Возьмем пример. Когда египетский фараон Хеопс решил соорудить свою знаменитую пирамиду, он, конечно, должен был принять (через посредство своих чиновников) в соображение то количество труда, которое нужно было для ее постройки, и хоть приблизительно сосчи­тать число тех, закрепощенных го-сударству, работников, которых он мог привлечь к этому делу в таком-то году до Р. X.

Он, полубог и полновластный представитель государства, не мог отменить действие того «вечного и неизменного закона», по которому продукт может быть произведен только тогда, когда находится в наличности необходимая для него рабочая сила. Но у г. Воронцова речь идет о регулировании производства, о соотношении между по­требностями данного общества и его рабочей силой. Потребность в постройке пирамиды, которую Хеопс признал насущной общественной потребностью, очевидно, не была следствием упомянутого вечного «закона». Откуда же взялась она? Чтобы эта потребность могла возникнуть и получить признание, необходимо было существование известных общественных отношений, которые в свою очередь вытекали из взаимных отношений производителей в общественном про­цессе производства, из того, что г. Воронцов называет промышлен-

87

ной организацией общества. То же приходится сказать и об удовле­творении этой потребности. Оно необходимо предполагало не толь­ко известную степень развития общественных производительных сил, также и соответствующие этой степени общественные отношения производителей, позволившие фараону рас-поряжаться тем, что мы назовем теперь прибавочным трудом этих производите-лей. Значение «промышленной организации общества» сказывается, следова-тельно, и здесь не менее сильно. «Регулирование производства» невозможно иначе, как при наличности общественных потребностей, «принципов распреде-ления», общественных отношений производителей, «промыш­ленной организа-ции общества», (т. е. при наличности данных для ре­гулирования), а г. Воронцов хочет уверить нас, что оно может со­вершаться независимо от этой организации и «может быть построено лишь на существеннейших производственных отноше-ниях», которые, как мы уже видели, г. Воронцов называет «производственными» лишь по недоразумению.

Если дикарю-охотнику его лук стоил семи дней, а дюжина стрел двух дней труда, то он, разумеется, не ошибется в определе­нии трудовой стоимости своих стрел и своего лука. Дикарь-охот­ник знает не хуже г. Воронцова, что производ-ство всякого данного продукта человеческого труда требует затраты известного количества этого труда, и что если это количество труда не затрачено, то про­дукта совсем не будет, или он останется «в зародышевом состоянии». Это само собою понятно. Но то, что понятно само собою, не де­лается предметом научного исследования до тех пор, пока, вследствие расширения умственного кругозора или усложнения явлений, оно не на­чинает казаться странным и непонятным: удивление есть мать фило­софии, говорил Платон. Сам г. Воронцов справедливо замечает, что «понятие ценности возникло из наблюдения менового хозяйства, что выражается термином меновой ценности». Вот это-то понятие, воз­никшее известным образом и при известных обстоятельствах, и при­ходилось анализировать экономистам-классикам. Г. Воронцов недово­лен их анализом. Чем заменяет он его?

Частью вышеприведенными рассуждениями, которые, в том виде, в каком мы находим их в «Очерках теоретической экономии», представляют собою не более, как жалкую, бесполезную и безнадежную путаницу понятий; частью каким-то странным выхвалением трудовой «гипотезы», выхвалением, не имеющим ничего общего с научным анализом и построенным по «формуле»: prenez mon ours, c'est le meil-

88

leur; и наконец, такими доводами, которые опять-таки в том виде, и каком приводит их г. Воронцов, совершенно недостаточны и совсем неудовлетворительны.

«По трудовой теории 1) стоимость данного продукта состоит из труда, ове-ществленного в материале и орудиях производства, и труда, непосредственно приложенного, следовательно, из двух главных частей. По денежной же формуле ценности, где трудовые элементы превра­щены в материальные затраты, она состоит из расходов на материал и орудие + расход на заработную плату + прибыль, т. е. из 3-х частей... Итак, формула трудовой теории ценности характеризуется большей простотой, большим однообразием состава сравнительно с формулой теории издержек производства (содержит два члена, вместо трех).

Уже в этом великое ее преимущество» 2)

Это восхваление: prenez mon ours... A вот образчик доводов. «Беря для про-стоты случай простой организации общества, — где произ­водитель одновре-менно и рабочий, и хозяин предприятия, — мы можем утверждать, что послед-ний не станет трудиться больше, чем это нуж­но для удовлетворения его потреб-ностей и желаний. Энергия его тру­да будет зависеть от того, насколько масса по-лучаемых им продук­тов, в размере вышеуказанных потребностей, соответству-ет затратам его труда и средств производства. А об этом соответствии он судит по сравнению своего хозяйства с окружающими. Если ему приходится работать больше других, а получать столько же; если он наблюдает диспропорцию между своим доходом и затратами, — он недоволен, энер­гия его труда ослабевает, он станет думать о перемене занятия. Это значит, что для поддержания энергии труда в напряжении, необходи­мом для правильного течения производства, по-требление производи­теля в настоящем должно быть таково же, как и в прошед-шем, и от­ношение объема этого потребления к усилиям, затраченным на произ­водство, должно соответствовать среднему отношению тех же вели­чин в данном обществе. При господстве разделения труда все это долж­но осуществиться пу-тем обмена, основанного на противопоставлении ценностей. Поэтому предмет является на рынок с ценностью, равною всем тем затратам, какие имели место до момента его окончательного образования» 3)

1) Кстати, пора бы перестать называть теорию трудовой стоимости тру­довою теорией стоимости. Это то же самое, что называть номера для проезжаю­щих проезжающими манерами.

2) Очерки, стр. 81.

3) Очерки стр. 65-66.

89

С помощью такой аргументации может быть более или менее удачно защища-ема только та «трудовая теория», которую профессор Вернер Зомбарт очень метко называет «субъективной теорией тру­довой стоимости» (Subjektivistische Arbeitswerttheorie) и которая, по его же справедливому замечанию, имеет мало общего с современным учением о труде, как источнике стоимости 1). Но с субъ-ективной ар­гументацией в науке вообще далеко не уедешь. Это чувствует сам г. Воронцов.

Предмет (т. е. товар) является на рынок со стоимостью, равной всем тем за-тратам, которые имели место до его окончательного обра­зования... Ну, а если я «затрачу» на изготовление «предмета» больше, чем нужно? Мне все-таки воз-вратят эти затраты, потому что в про­тивном случае ослабеет моя энергия и я бу-ду «недоволен»? Ce serait trop beau, как говорят французы. — Конечно, trop beau, — возражает г. Воронцов, — потому-то я и замечаю, что отношение объе-ма потребле­ния к усилиям, затраченным на производство, должно соответство-вать среднему отношению тех же величин в данном обществе. Если это «среднее отношение» имеет какой-нибудь смысл, то оно означает, что стоимость продук-та определяется временем, общественно необходи­мым на его производство. Это без сомнения верно. Но, выдвигая это несомненно верное положение, г. Ворон-цов переходит уже на объектив­ную почву экономической действительности, при исследовании кото­рой ему окажут очень мало помощи те психологические сооб-ражения, которым он предается, вероятно, чтобы не изменить своему социоло­ги-ческому first principle. Энергия производителей «ослабеет»... C'est selon... Вот наши кустари и немного выручают за свои продукты, а энергия их труда или, по крайней мере, продолжительность их рабо­чего дня не уменьшается, а возрастает. — Да, но это потому... Мы знаем, — почему; нам известно, что это зависит от объективных отно­шений, которых мы никогда не поймем, если останемся на почве пси­хологического анализа. Производитель станет думать о перемене за­ня-тий... Это другое дело; перемена занятий, это — уже экономия; но недостаточно «думать» о ней, надо иметь возможность осуществить свой замысел. А если этой возможности нет? Если производитель чем-нибудь привязан именно к этой отрасли промышленности? — Помилуй­те, возражает г. Воронцов, да ведь мы с вами предполагаем общество свободных и независимых товаропроизводителей. Очень хорошо! Но

1) См. его статью: «Zur Kritik des ökonomischen Systems von Karl Marx» в Архиве Брауна.

90

раз мы «предположили» такое общество, то нам и следует иметь в ви­ду объек-тивную логику его внутренних отношений, а не пускаться в психологические рассуждения, которые, взятые сами по себе, ровно ничего не доказывают. Кро-ме того, раз мы предположим общество свободных и независимых товаропроиз-водителей, мы тем самым пред­полагаем известную «промышленную организа-цию общества», а г. Во­ронцов обещал нам «строго систематически» развить свое учение о стоимости, опираясь на независимые от промышленной организации общества «вечные и существенные» законы производства, которые он непра-вильно назвал производственными отношениями 1). Как видно, не много помог-ли ему его вечные и существенные законы-отношения. Откуда взялась у г. Во-ронцова эта странная склонность аппели­ровать к вечным производственным от-ношениям? Это легко понять. Если, как думал иногда Д. Ст. Милль, основные принципы распределе­ния или, что то же, отношения производителей в общест-венном про­цессе производства или, что то же, промышленная организация об-ще­ства зависят только от воли и сознания людей, то для экономической науки остается очень мало места. Мы уже указывали на это выше. Г. Воронцову хо-чется согласиться с Д. Ст. Миллем: взгляд английского экономиста, можно ска-зать, так и просится в субъективную социоло­гию нашего русского писателя. Но в то же время этому последнему не хочется вырывать почву из-под ног той са-мой науки, к разработке ко­торой он «приложил» свою искусную руку. Вот он и старается найти такие «отношения», которые не зависят от промышленной орга-низа­ции общества, обусловливаемой мнениями людей: эти будто бы веч­ные от-ношения и должны стать незыблемой основой экономической науки. А так как, отвлекаясь от промышленной организации общества — или, что тоже, от отно-шений производителей в процессе производ­ства, он отвлекается от условий ме-ста и времени, то неудивительно, что искомые им «отношения» кажутся вечны-ми, существенными, не­изменными, естественными, словом, какими хотите, но только не исто­рическими. Говорим — кажутся, потому что на самом деле веч-ных и неизменных отношений производства нет и быть не может.

1) По учению г. Воронцова, даже закон спроса и предложения не зависит от промышленной организации общества. «Общественное выражение совокупно­сти частных интересов — закон спроса и предложения — составляет явление, неза­висимое от общественных отношений, обра-зует самостоятельный фактор в ряду других общественно-экономических деятелей» (Очерки, стр. 15). С каких это пор закон — явлению? Взгляды г. Воронцова, это — постоянное царство ха-оса!

91

Если в экономии г. Воронцова оказывается бездна самой непо­зволительной пута-ницы, то этим он обязан своей субъективной социо­логии 1).

Единственным, не вызывающим сомнений, результатом анализа является у г. Воронцова тот вывод, что «ценность образуется не на рынке, а в процессе произ-водства» 2). Но это давно и хорошо знали экономисты-классики. Пусть припом-нит г. Воронцов, что говорили об этом физиократы в споре с меркантилистами.

Есть в «Очерках» г. Воронцова место, которым он, по-видимому, особенно гордится. В этом месте речь идет о том, как разрешается на практике столкно-вение закона стоимости с законом равного уровня прибыли.

Г. Воронцов в следующих выражениях рекомендует это место вни­манию чи-тателей.

«Отдавая свой труд на благосклонный суд читателя, мы считаем не лишним, ввиду имеющейся на стр. 90 настоящего издания ссылки на приготовляемую к печати III книгу сочинения Маркса «Капитал», разъяснить, что в настоящее вре-мя эта книга уже вышла в свет и по­тому читатель имеет возможность убедиться в том, насколько наша попытка примирения трудовой теории ценности с зако-ном равенства нормы прибыли во всех предприятиях или, иначе говоря, ука-занный нами путь превращения производственной ценности в рыночную (стр. 92—93), по основной его мысли, близок к тому решению вопроса, ка­кое дается Марксом. Убедившись вместе с тем в простоте и, так ска­зать, элементарности этого решения, читатель, надеюсь, согласится и с высказанной на стр. 208—209 нашей книги мыслью о бесплодности поклонения, воздаваемого этому замеча-тельному мыслителю его мно­гочисленными и горячими последователями» 3).

В чем же состоит предложенное г. Воронцовым простое и элемен­тарное решение?

Оно сводится вот к чему.

«В современном обществе капиталист участвует в предприятии из-за прибыли, из-за % отношения дохода к затратам капитала, из-за того, чтобы получить такое же % отношение, как и остальные капи­талисты страны. Товар же, вырабатываемый в различных отраслях

1) Интересно, что, по мнению этого субъективиста, общество есть организм Очерки, стр. 93). Что думают об этой ереси другие субъективисты?

2) Очерки, стр. 87.

3) Очерки, предисловие.

92

промышленности, дает прибавочную стоимость (источник чистого до­хода), сто-ящую в различном % отношении к затратам капитала; и если бы прибавочная стоимость, образующаяся в различных предприя­тиях, поступала целиком соб-ственнику соответствующего капитала, последний бросал бы одни отрасли и пе-реполнял другие. Рынок берет на себя задачу уравнять выгоды капиталистов. Он заставляет одних производителей уступить часть своего дохода другим; распре-деляет между ними общую массу прибавочного продукта иначе, чем это сде­лано техническими условиями различных промышленных отраслей; и так как в его распоряжении имеется только одно орудие — цена товара, то и требуемого рас-пределения барышей он достигает, отклоняя мено­вые стоимости продуктов от их внутренней ценности, повышая рыноч­ную стоимость одного, понижая — другого... Общий прибавочный про­дукт страны известным образом распределя-ется между всеми произво­дителями, для чего меновые ценности товаров откло-няются от вну­тренних. Пределом этого отклонения служит достижение одина-кового отношения дохода к расходу во всех предприятиях — таков закон ме­но-вой ценности в капиталистическом обществе» 1).

Это решение не только просто, но и не ново. Его дал уже Рикардо в своих «Principles of political Economy and Taxation». Рикардо прини­мает в соображение не только состав капитала, как это делает г. Во­ронцов, но также и время его оборота, — обстоятельство, на которое у г. Воронцова нет указания в примере, при-водимом им для пояснения своей мысли. Как мы уже заметили выше, единственное «отклонение» Рикардо от теории трудовой стоимости состоит именно в при­знании этого неизбежного в капиталистическом обществе дейст-вии закона равного уровня прибыли 2). И если г. Воронцов счел возмож­ным «от-клониться» в ту самую сторону, в какую отклонился Рикардо, он не имел ника-кого права упрекать этого экономиста в непоследо­вательности. Точно так же не имел он никакого права утверждать, что «экономисты-классики не сумели выйти из затруднения, встре­чаемого трудовой теорией ценности при объяснении ра-венства при­были в разных занятиях 3). Как же не сумели, когда в лице Рикардо,

1) Очерки, стр. 92—93.

2) На первобытных ступенях общественного развития (in the early stages of society) действие закона равного уровня прибыли почти незаметно вследствие ничтожности капитала. Там товары обмениваются почти исключительно (almost exclusively) но количеству воплощенного в них труда. Нам нет надобности гово­рить людям, знакомым с учением Рикардо, что первобытным обществом он считает общество простых товаропроизводителей.

3) Очерки, стр. 90.

93

мой яркой звезды между ними, они вышли из него в 1817 году, как раз так, как вы, г. Воронцов, выходите в настоящее время.

Смысл басни сей таков, что и неправильное изложение чужих взглядов иногда не без пользы для излагающего предпринято быть мо­жет. Если бы г. Воронцов верно передал читателям учение Рикардо о стоимости, то он мог бы сказать только одно: в своем решении я следую за этим замечательным экономистом-классиком. Но так как он приписал Рикардо «отклонение» в сторону теории издержек про­изводства, то он мог претендовать чуть не на целое открытие и сопо­ставлять себя с автором «Капитала».

Написав эти строки, мы кладем перо и спрашиваем себя: да полно, мог ли, даже и в этом случае? Ведь вот он, г. Воронцов, упоминает о Родбертусе, кото-рый, по его словам, решился, вместе с Марксом, «по­следовательно проводить раз признанное начало ценности» (стр. 90) и достиг на этом пути блестящих ре-зультатов! Когда г. Воронцов пи­сал свою статью о «стоимости», третий том «Ка-питала» даже еще и не печатался, но «блестящие результаты», достигнутые Род-бертусом, были и тогда уже всем известны. В чем они состояли? Вот в чем.

Прибавочная стоимость, которую Родбертус называет, как известно, рентой, распределяется прежде всего между предпринимателями, про­изводящими (ру-ками своих рабочих) «сырой продукт» (Rohprodukt), с одной стороны, и предпринимателями, производящими «продукт фа­брикации» (Fabrikationsprodukt), продукты обрабатывающей промышлен­ности, — с другой. Это распределение совершается сообразно количе­ству труда, употребленного на производство в каждой из этих отрас­лей промышленности. Часть прибавочной стоимости, доставшаяся пред­принимателям, производящим «продукт фабрикации», рассматри-вается этими предпринимателями, как прибыль на капитал, и подразделяется между ними пропорционально размеру капитала, затрачиваемого каждым из них. «Таким образом дается известный уровень прибыли сообразно которому уравниваются прибыли отдельных предприятий (die Kapitalgewinne), а, следовательно, определяется также и та часть ренты, приходящейся на сырой продукт, которая составляет прибыль на земледельческий капитал... 1). Другими словами можно сказать, что

1) Остальная часть этой ренты достается землевладельцам в виде поземель­ной ренты. По учению Родбертуса, эта часть ренты, в противность Рикардо, ни­когда не может быть равна нулю, но не в этом здесь дело: здесь нас не касается Родбертусово учение о поземельной рен-те.

94

прибыль во всякой данной отрасли промышленности будет составлять X процентов затраченного капитала. Сообразно этому уровню и будут теперь уравниваться прибыли. Если бы в некоторых отраслях промы­шленности прибыль оказалась выше этого уровня, то конкуренция вы­звала бы усиленный приток капитала в эти отрасли. Никто не станет затрачивать свой капитал там, где он не считает возможным получить прибыль, соответствующую общему уровню...» 1).

Родбертус рассматривает капитал, употребляемый для производ­ства «продукта фабрикации», как один общий национальный капитал, а капиталы отдельных отраслей обрабатывающей промышленности, как части этого общего капитала, пропорционально величине которых и распределяется рента, приходящаяся на «продукт фабрикации». Что такое распределение при неодинако-вом составе капитала, фигурирую­щего в различных отраслях промышленности, возможно только при некотором отступлении — в ту или другую сторону — рыночной стои­мости продукта от его трудовой стоимости, это понятно само собою. Но во избежание недоразумений Родбертус прямо указывает на это в четвертом «Социальном письме к Кирхману»,

«Я никогда не был того мнения, — говорит он там, — что в каждом из последовательных подразделений, на которое распадается, как на отдельные отрасли промышленности, производство данного продукта, измеряемая трудом стоимость достаточна для того, чтобы образовать прибыль, достигающую обычного в стране уровня. Это прямо невоз­можно ввиду указанного подразделения и при действии закона равно­мерной прибыли на капитал. Легко показать это». Следуют доказа­тельства. Затем Родбертус продолжает. «Однако конкуренция требует равномерной прибыли и, таким образом, вследствие закона равномер­ной прибыли в различных предприятиях, на которые распадается ныне производство одного и того же продукта, видоизменяется то положе­ние, согласно которому стоимость продукта, равная его трудовой стои­мости, достаточна была бы для того, чтобы из нее могла образоваться прибыль на капитал». Родбертус не только признавал такое «видоиз­менение» принципа трудовой стоимости, но считал себя первым эко­номистом, его отметившим, в отличие от английской школы, которая будто бы совсем не замечала его. После того, что мы сказали о Ри­кардо, читатель видит, что в этом случае Родбертус очень ошибался.

1) «Zur Beleuchtung der sozialen Frage». Th. I zw. Aufl. стр. 163

95

Но нам теперь это безразлично; нам важен следующий общий вывод Родбертуса.

«Но я крепко держусь того взгляда, что если рыночная стоимость готового предмета потребления не всегда совпадает с его трудовою стоимостью, то все-таки она тяготеет к ней. И точно так же, хотя измеряемая трудом стоимость, конечно, не вполне покрывает собою обычную ныне прибыль на отдельных ступенях производства, однако, целом она достаточна для того, чтобы составить собою сумму, равную общей совокупности всех тех частей ренты, — т. е. поземель­ной ренты и прибыли на капитал, — которые достаются кому следует на различных ступенях производства одного и того же продукта. Следовательно, я держусь того мнения, что если национальный про­дукт вообще имеет лишь стоимость, соответствующую труду, то этого достаточно, чтобы обеспечить существование всех наших ны­нешних рент, поземельной ренты и ренты на капитал» 1).

Из сделанных нами выписок видны как слабые, так и сильные стороны взгля-да Родбертуса. Автор «Социальных писем» был совер­шенно прав, когда объявил неудовлетворительной точку зрения отдель­ного предпринимателя или, что тоже, точку зрения вульгарного эко­номиста. Он был прав, когда приглашал уче-ных рассматривать на­циональный капитал, как одно целое, как один общий ка-питал, части которого распределяются между отдельными отраслями промышлен­ности, а затем и отдельными предприятиями. Он был прав, когда, рас­смат-ривая экономическую жизнь капиталистического общества с этой общественной точки зрения, он приходил к тому заключению, что, в силу закона равномерной прибыли, рыночная стоимость продукта неизбежно и очень часто будет отклоняться от его трудовой стои­мости. Но он был совершенно неправ, когда покидал эту им же го­рячо защищаемую общественную точку зрения; когда в угоду своему предвзятому взгляду на поземельную ренту, он, подразделив нацио­нальный продукт на две части — сырой продукт и продукт фабрикации, совершенно произвольно объявил, что рыночная стоимость каждой из этих частей равна ее трудовой стоимости и совершенно достаточна для того, чтобы «покрыть» собою за-работную плату и ренту в ее различных подразделениях 2). Он забывал при этом, что закон равного уровня прибыли действует, если можно так выразиться, одновременно

1) «Das Kapital. Vierter sozialer Brief an von Kirchmann». S. 11—13.

2) Именно в этом смысле надо понимать сказанное им в последней из сде­ланных нами вы-писок.

96

на всей экономической территории общества. Лишь перегородив эту территорию искусственным барьером, отделявшим производство сырого продукта от обрабатывающей промышленности, Родбертус вспоминал об этом законе и исследовал его действие в области этой последней. Здесь оказывалось, что отклонение рыночной стоимости продукта от трудовой совершенно неизбежно в капи-талистическом обществе.

Но этот вывод не помешал Родбертусу «твердо держаться» того взгляда что рыночная стоимость каждой из двух больших частей на­ционального продукта, взятой отдельно, в общем совпадает с ее трудо­вой стоимостью. Совсем напротив! Учение Родбертуса о поземельной ренте только и могло явиться как результат странного, искусственного соединения этого взгляда с учением о том равном уровне прибыли, ко­торый должен был сначала определиться отношением приба-вочной стоимости к капиталу в одном — «фабричном» — отделе национального производства, а затем уже определить собою распределение дохода между землевладельцами и сельскохозяйственными капиталистами 1).

Этот, совершенно несостоятельный, прием рассуждения довольно сильно обезображивал собою «блестящие результаты», достигнутые Родбертусом. Его непоследовательность била в глаза 2). Тем не менее блестящих «результатов» было более чем достаточно для того, чтобы найти то «простое и так сказать элементарное» решение, которое на­шел г. Воронцов. Даже (выразимся так для мягкости) позабыв о Ри­кардо, трудно было позабыть о Родбертусе. Поэтому совершенно не­понятно, с какой стати наш «простой» цветочек дикий лезет в гор­шок с гвоздикой.

Правда, окончательные выводы автора «Капитала» совпали с «ре­шением» г. Воронцова. Но почему? Единственно потому, что эти выводы не разошлись с теми выводами Рикардо и Родбертуса, которые повто­рил наш дикий цветочек. Мы, право, не видим большой заслуги в та­ком повторении. Ведь вот автор «Капитала» говорит иногда о диффе­ренциальной поземельной ренте то же самое, что говорил Рикардо. Учение Рикардо о поземельной ренте повторялось многими и многими писателями. Неужели эти писатели могут говорить теперь: смотрите, мы предложили некоторые простые и элементарные решения, с кото-

1) Именно в этом заключается, по нашему глубокому убеждению, ошибка Родбертуса, а не в каком-то физиократическом предрассудке, в котором упрекал его покойный Зибер.

2) На нее указывал еще в шестидесятых годах Трунк в немецкой литерату­ре; на нее же, если мы не ошибаемся, указывали у нас в начале восьмидесятых годов «Отечественные Записки», в которых писал г. Воронцов.

97

рыми согласен и автор «Капитала»? Позвольте, господа, надо же и честь знать! Разве это ваши решения?

Дикий цветочек, даже и сидя в одном горшке с гвоздикой, не всегда становится душистым. Решение, предложенное г. Воронцовым, сходится в последнем счете с решением, даваемым автором «Капитала». Но кто прочитал третий том этого сочинения, тот знает, что назван­ное решение обосновывается там далеко — о, бесконечно далеко! — не так «элементарно», как в «Очерках теоретической экономии» 1). Кроме того, дикий цветочек, изложив свое, заимствованное у Рикардо — Род­бертуса «решение», спешит тотчас же исказить его ни с чем несооб­разными комментариями.

«Выслушав это, читатель может быть скажет, что здесь он ви­дит противоречие трудовой теории ценности. Если эта теория создана для объяснения меновой стоимости, и если затем оказывается, что по­следняя отклоняется от того, что вы-дается за ее основу, то спраши­вается, что побуждает считать трудовую теорию истиной и зачем соз­давать учение, заведомо не согласующееся с фактами, под-лежащими объяснению? Это замечание вряд ли может быть признано справедли­вым. Начать с того, что теория ценности имеет целью объяснить не один только голый факт обмена, а весь цикл экономических явлений, обнаруживающихся в товарном обществе через посредство рынка. За­тем, политическая экономия — наука абстрактная, а не конкретная, она открывает начала, присущие обществу, как организму вообще, а не как особенной только его форме товарно-капиталистического укла­да. Эта особенная форма, как и всякая другая, потребует некоторого

1) Т. е. опять-таки не в «Очерках» г. Воронцова, а в «Principles» Рикардо и в различных сочинениях Родбертуса. Но не в этом дело. Мы хотели сказать, что даже и после таких людей, как Рикардо и Родбертус, оставалось еще очень иного сделать для исследования вопроса о том, как и почему отклоняется рыночная стои­мость продукта от его трудовой стоимости. То же и в учении о дифференциаль­ной ренте: в «Капитале» мы находим на этот счет, если хотите, то же, что в «Principles» Рикардо. Но это «то же» до такой степени исправлено и дополнено, что получается, пожалуй, и совсем не то. А вот об «Очерках» этого сказать нельзя. Если г. Воронцов «решает» вопрос о поземельной ренте совершенно так, как ре­шал его Рикардо, то он не дополняет взглядов покойника, а искажает их. «Возь­мите, — говорит он, например, закон ренты: разница в дохо-де на почвах, обраба­тываемых при более или менее выгодных условиях производства. Вытекает этот закон, во-первых, из естественных различий плодородия земли, во-вторых, из не менее ес-тественных условий размножения населения и, наконец, из технических условий производства. Но он не стоит ни в какой зависимости от потребностей разных экономических классов, между тем как распределение именно и имеет целью удовлетворение этих последних; он не знает этих потребностей, не согласо­ван с ними. Он — сам по себе; они — сами по себе» (Очерки, стр. 33). Тут, что ни фраза, то — удивительная, несравненная, чисто воронцовская путаница понятий.

98

изменения основных начал общежития, открытых наукой, и это не бу­дет противоречить теории, которая ищет общее, абстрактное и объя­сняет помощью его частное, конкретное. Поэтому, мы должны зара­нее примириться с тем, что прин-ципы организации, присущие обще­ству на всех ступенях его развития и которые пытается открыть эконо­мическая наука, потерпят в той или другой конкретной форме извест­ное изменение. Это относится и к закону ценности, и в особенности в применении к капиталистическому обществу. Из первого очерка нам известно, какова роль рынка и сколько различных операций выполняет он одним фактом назначения цены. Уже в силу одного этого, послед­няя не может быть постоянной и точным образом отражающей какое-нибудь основное начало общежития. Но она не может и не иметь та­кого начала, потому что ее функция — регулирование отношений, свой­ственных не одному только рассматриваемому типу общества, а и та­ких вечных и постоянных, например, как производство. Поэтому, на­прасно будет искать теорию ценности, которая бы, во-первых, обладала свойством объяснять всю совокупность явлений, так или иначе связан­ных с феноменом цены, и, во-вторых, буквально повторялась (?!) на рынке. Мы должны быть удовлетворены, если нам удастся построить гипотезу, объясняющую происхождение и состав цены и в тоже время удовлетво­ряющую другим требованиям, предъявляемым теории. Из всех же пред­ложенных гипотез этому условию всего лучше удовлетворяет трудовая теория ценности» 1).

Отметим пока, что в этом отрывке встречается одно из тех от­крытий, на которые г. Воронцов такой мастер, и в которых несравненно больше оригинальной мысли, чем в его «решении». Прежде г. Воронцов открыл нам, что «явление» спроса и предложения не зависит от об­щественных отношений, и что существуют вечные «производственные отношения», независящие от про-мышленной организации общества. Теперь мы узнаем, что существуют также принципы организации, при­сущие обществу на всех ступенях его развития. Жаль, что наш автор не говорит, какую именно «организацию» имеет он в виду: если «про­мыш-ленную» (что весьма вероятно), то у нас получаются значит не только вечные от-ношения производства, но и вечные принципы распре­деления. Выходит, что экономисты-классики вовсе не были неправы в своем стремлении открыть эти принципы. Но что сказала бы об этом нашему дикому цветочку душистая гвоздика?

1) «Очерки», стр. 93-94.

99

Слушайте дальше.

«Из всего, что нам до сих пор известно, следует, что есть цен­ность производственная и ценность рыночная, меновая. Первая выра­жает отношения постоянные, присущие обществу на всех ступенях его развития; отношения наиболее важные, потому что производством про­дуктов определяется удовлетворение потребностей человека (а от рас­пределения оно не зависит?). Вторая есть равнодействующая всех влияний, оказавшихся в данный момент на рынке; главнейшие из них — отношения производства и распределения продуктов: меновая ценность должна примирить требования производства и распределения. И вот предлагается отыскать такое начало ценности, исходя из которого можно было бы объяснить всю совокупность подлежащих явлений и которое в то же время было бы вполне тожественно с началом, скры­вающимся за меновой ценностью и составляющим его основу. Это тре­бование предполагает, между прочим, что какова бы ни была органи­зация общества и законы распределения продукта, рыночная ценность последнего представляет постоянную величину (постоянную величину! Побойтесь Бога, г. Воронцов; никто ничего подобного не «пред­пола-гает»). Такое предположение нам кажется неосновательным (ну еще бы!) и именно вот почему. Если бы меновая ценность выражала только отношения про-изводства — цена какого-либо продукта была бы та же самая при всевозможных организациях общества, если только технические условия производства в сравниваемых случаях одинаковы! Но коль скоро меновая стоимость должна отступать от производствен­ной ради удовлетворения требованиям распределения, — естественно предположить, что размер этого отступления будет зависеть от прин­ципов, лежащих в основе распределения. А если так, то меновая стои­мость лишается постоянства (вот оно что!) и следовательно теряет надежду (воображаем ее отчаяние!) получить какое-либо неизменное основание» 1).

Это уже полное торжество субъективизма в политической эконо­мии. Первоначально г. Воронцов с анализа отношений производителей в процессе про-из-водства сбивался на анализ того, что должно про­исходить в душе этих произво-дителей. Теперь он одушевляет меновую стоимость и изображает ее перед на-ми в виде задерганной лошади, которая, тщетно стараясь «примирить» одно с другим те направления, по которым дергает ее неумелый ездок, «теряет», наконец, «надежду»

1) «Очерки», стр. 97—98.

100

проникнуть в его намерения и идет, как попало. Может быть оно, по ученому-то, так и надо, но душистая гвоздика и в этом случае вряд ли согласилась бы с диким цветочком.

Меновая стоимость выражает собою отношения товаропроизво­дителей в общественном процессе производства. Пока и поскольку мы имеем дело с обществом простых товаропроизводителей, до тех пор и постольку она выражает их точно и, в общем, совпадает с трудо­вою стоимостью продуктов. Но вот общественные отношения произ­водителей усложняются. Простые товаро-производи-тели становятся ка­питалистическими товаропроизводителями (ведь капитал это — тоже общественное отношение производства). Меновые стоимости произ­во-дятся теперь ради производства прибавочной стоимости. Это услож­нение общественных отношений производителей влияет на меновую стоимость в смысле ее отклонения от трудовой стоимости. Вот только и всего. Неужели это не ясно? Неужели это не просто?

Возьмем пример из физики. Физика говорит, что лучи света распространя-ются по прямой линии. И она, разумеется, нас не обманы­вает. В пустом про-странстве и в однородной среде свет, действитель­но, распространяется таким образом. Если бы мы этого не знали, то совсем не могли бы объяснять све-товые явления. Но при переходе светового луча из одной прозрачной среды в другую, отличающуюся другою плотностью, происходит его преломление. Движение светового луча совершается в этом случае уже по ломаной, а не по прямой линии. Преломление света тоже имеет свои законы. Их тоже надо знать, чтобы объяснять явление света. Ну и что же, «отклоняются» от чего-нибудь ученые, исследующие законы преломления света и указывающие их действие? «Противоречат» они основному положе­нию оптики, гласящему, что свет распространяется по прямой ли­нии? Устраняют ли законы преломления света закон его прямоли­нейного распространения? Нет, они только видоизменяют окончатель­ный результат его действия, а сам он ни на одно мгновение не перестает действовать. И это всякому понятно; всякий образованный человек знает, что столкновение двух законов природы не прекращает действие ни одного из них. А вот в политической экономии этому многие продолжают удивляться. И сам г. Воронцов, предлагая свое (гм! гм!) «решение», чувствует себя так неловко, что топит совер­шенно правильную (хотя и чужую) мысль в безобразной «телемахиде» комментариев, способных показать только одно: то, что он со­вершенно не усвоил духа новейшей теории стоимости. Так мало при-

101

выкли «образованные люди» обращаться с понятием о законосообраз­ности общественных явлений!

Но как бы ни объяснялась печальная действительность, она не перестает быть печальной. Чем бы ни вызывалось отклонение рыноч­ной стоимости про-дукта от трудовой его стоимости, оно все-таки совершается, и г. Воронцов чувствует себя не хорошо. Ему хотелось и устранить неприятную прозу капитализ-ма. И вот его фантазия начинает усиленно работать. Наконец, загадка разреша-ется, г. Ворон­цов делает новое открытие.

«Мы можем представить себе, - говорит он, — и такую организа­цию общества, при которой, даже при существовании работы на рынок, меновые стоимости вполне бы соответствовали внутренней. Для этого достаточно, чтобы добавочное вознаграждение производителя за за­трату лишних, сравнительно с другими, средств производства, взяло на себя правительство, получающее нужные для этого средства путем общего налога» 1).

Утопия, которая со временем несомненно займет свое, хотя не весьма почетное, место в истории утопических социальных систем!

Когда г. Воронцов оспаривает какую-нибудь теорию, он любит пускаться в догадки о том, каковы психологические побуждения людей, ее отстаивающих. Таких соображений много как в «Наших направлениях», так и в «Очерках теоретической экономии». Мы не одобряем этой манеры г. Воронцова, но пример заразителен, и мы следуем. Мы спрашиваем себя, почему г. Воронцов так настой-чиво, хотя и неудачно, защищает «трудовую теорию» стоимости? Почему он так горячо любит эту стоимость до тех пор, пока она не искажается капитализмом?

Нам кажется, что ответа на этот вопрос надо искать в нижеследующих строках.

«Справедливость и равенство прав — вот главнейшие устои, на которых буржуа восемнадцатого и девятнадцатого столетий желал бы воздвигнуть свое общественное здание на развалинах феодальных несправедливостей, неравенства и привилегий. Определение же стои­мости товаров трудом и совер-шающийся на основании этого мерила стоимости свободный обмен продуктов труда между равноправными товаровладельцами — это и есть та реальная основа, на которой по­коится вся совокупность политической, юридической и философской

1) «Очерки», стр. 100.

102

идеологии современной буржуазии. Ее лучшие чувства должны глу­боко оскорбляться испорченностью такого мира, где на словах труд признается мерилом стоимости товаров, на деле же этот основной закон справедливости, по-видимо-му, ежеминутно нарушается самым бесцеремонным образом. И именно мелкий буржуа, видящий, как кон­куренция крупного производства и машин ежедневно все более и более обесценивает его честный труд (исполняемый, впрочем, учени­ками и подмастерьями) — именно этот-то мелкий производитель и должен всего сильнее вздыхать о таком обществе, где продукты обменивались бы, наконец, вполне и без всяких исключений, по их трудовой стоимости. Другими словами, он должен вздыхать о таком обществе, где действовал бы исключительно и неограниченно лишь один из законов товарного производства, но были бы устранены те условия, при которых он только и мо-жет действовать, а именно остальные законы товарного, а затем капиталисти-ческого произ­водства».

Объяснив нам закон или «явление» стоимости (мы уже знаем, что г. Воронцов смешивает эти научные термины) с точки зрения «вечных и существенных» отношений производства, наш некласси­ческий экономист переходит к исследованию «частных экономических законов». В трех довольно больших очерках он говорит о капита­листическом законе производства, распределения и потребления, о характере капиталистической промышленности и, наконец, о некото­рых вспомогательных средствах ее эволюции. Мы должны сказать несколько слов об этих очерках.

Очерк «Вспомогательные средства капиталистической эволюции» посвящен вопросу о значении непроизводительного потребления в капиталистическом об-ществе. Г. Воронцов предлагает там то самое «простое» и «так сказать элемен-тарное» решение этого вопроса, которое несколько раньше его предложено было в сочинении Маль­туса «Principes of political Economy», известном всем эконо-мистам и вышедшем... в 1820 году. Смеем думать, что читателю знакомы взгляды Мальтуса, и потому не находим нужным критиковать «ре­шение», предлагаемое г. Воронцовым. Отметим только, что хотя наш автор, правда, ни разу не называет Мальтуса, но зато и не грешит против скромности: он ничего не говорит о «бесплодности поклоне­ния». Мы очень охотно выдвигаем вперед эту последнюю заслугу русского исследователя, мы рады похвалить его, но...

103

Проклятое «но»! Книс сказал как-то о Листе, что его нельзя осудить иначе, как с большою похвалою, и нельзя похвалить иначе, как с большим порицани-ем. Г. Воронцов отчасти похож на Листа. Хотя у нас и нет никаких оснований для того, чтобы порицать его с похвалою, но мы, к сожалению, не можем похвалить его иначе как с большим порицанием. Г. Воронцов изложил взгляды Маль-туса, правда, ни однажды не назвавши его имени, но зато и ни разу не позабыв о том, что скромность есть лучшее украшение писателя. Это очень хорошо. Однако, этой заслугой и ограничивается сделан­ное г. Воронцовым для «теоретической экономии». Отсюда и про­исходит наше «но» или точнее наши «но», потому что их много.

Та «промышленная организация общества», те общественные отношения производства, с которыми никак не может справиться, в своей «теоретической экономии», г. Воронцов, представляет собою неизбежное, независящее от воли людей следствие развития обще­ственных производительных сил. Как и всякий результат историче­ского движения человечества, отношения эти имеют свое начало и свой конец, свое детство, свою юность, свой зрелый возраст и свою старость. Вызванные к жизни развитием общественных производи­тельных сил, они сначала сами содействуют дальнейшему развитию этих сил, и тогда за них более или менее горячо стоят, тогда их более или менее страстно идеализируют все производители, т. е. все общество, за исключением небольшой кучки сторонников попятного движения. Но когда кульминационная точка оказывается пройденной, обнаруживается оборотная сторона медали. Те самые общественные отношения, которые когда-то способствовали развитию общественных производительных сил, теперь начинают препятствовать ему, и это столкновение производительных сил с отношениями производства порождает целый ряд противоречий, которые отражаются на всем ходе общественной жизни и разрешение которых и становится важнейшей общественной задачей данного времени.

От этой судьбы не ушла ни одна до сих пор существовавшая система общественных отношений производителей. Не ушел от нее и капиталистический способ производства. Развитые им колоссальные производительные силы передовых стран Запада все энергичнее и энергичнее сталкиваются теперь со свойственными ему общественны­ми отношениями производителей. В течение довольно долгого времени столкновение это выражалось в периодических промышленных кризи­сах, теперь оно начинает сказываться хроническим переполнением

104

рынка, против которого бессильна как дешевая мудрость вульгарных экономистов, так и добрая воля наученных горьким опытом пред­принимателей.

Об этом столкновении говорят теперь очень многие. Говорит о нем и г. Воронцов. Но, верный своему обыкновению, он немедленно переносит вопрос в ту туманную область, где совершенно пропадают из виду все условия места и времени, и где, поэтому, остается аппелировать лишь к «человеческой природе».

«Если то, что в виде заработной платы входит в издержки производства, потребляется трудящейся частью населения, то приба­вочная стоимость, за исклю-чением доли, назначенной для требующе­гося рынком расширения производства, должна быть уничтожена капиталистами. Если они в силах сделать это и делают его (?) - излишек снабжения товарами не имеет места, если же нет — является перепроизводство продуктов, промышленные кризисы, вытеснение рабочих с фабрик и следующий за ним ряд бедствий, заставляющий одних экономистов проклинать машины, других — требовать увеличе­ния непроизводительного потребления капиталистов, фабрикантов и т. п. Последний совет, впрочем, чуть ли не излишен: не скромность и воздержание фабрикантов служат причиною излишка продуктов, а ограниченность или недостаточная эластичность человеческого орга­низма, не успевающего расширять свои потребительные способности с тою быстротой, с какой растет прибавочная стоимость» 1).

Вопрос о перепроизводстве сводится таким образом к вопросу об эластичности человеческого организма; из области политическом, экономии мы попадаем в область физиологии. Удивительно, что ни­кому из экономистов не пришло до сих пор в голову столь «простое» и «так сказать элементарное решение».

В прошлом веке отправился во Францию, во время регентства, знаменитый польский пан Радзивилл. Он ехал на своих лошадях и для всякого ночлега покупал дом. Прибыв в Париж, он очень сошел­ся с регентом. Однажды ему понадобилось что-то сообщить этому последнему. Он послал к нему своего слугу. Слуга долго бродил по городу, но не нашел Пале-Рояля. — Фу, какая скука, воскликнул Рад­зивилл по возвращении слуги, велите моему поверенному скупить дома между моим дворцом и Пале-Роялем, да и сделайте улицу.

1) «Очерки», стр. 161.

105

чтобы этот дурак не путал, когда я его опять пошлю к регенту! Так образовался passage Radzivill.

Очень возможно, что организм Радзивилла не был эластичнее организма г. Воронцова; это не помешало и не могло помешать ясновельможному пану проживать бесконечно больше, чем прожи­вает г. Воронцов. Одного этого анекдота, слышанного автором «Былого и Дум» от Ворцеля, достаточно, чтобы показать, как мало расходы высших классов зависят от их физиологических потребно­стей — собственно так называемых — и до какой степени неуместно искать в физиологии убежища от затруднений, встречающихся в об­ласти «теоретической экономии». Если бы, составляя смету своих ежегодных расходов, крупные предпри-ниматели должны были считать­ся только с «эластичностью» своего организма, то мы, право, не знаем, где остановились бы эти расходы.

Дело тут вовсе не в эластичности организма, а в тех самых законах капиталистического способа производства, о которых соби­рался говорить наш автор. Рас-ширение производства, а следователь­но и накопление капитала, обязательно для предпринимателя по чисто экономическим причинам. Что в капиталистическом обществе расширение это встречает много препятствий, ведущих к периодиче­ским потрясениям всего производительного общественного организма, это неоспоримо. Но существование этих препятствий вовсе еще не доказывает, что в капиталистических странах сбыт продуктов может увеличиваться только на счет иностранных рынков. Увеличение ем­кости внутреннего рынка таких стран представляет собою бесспорный исторический факт, и от этого факта нельзя отговориться произ­вольными примерными выкладками, наподобие тех, которым предается г. Воронцов в очерке: «Капиталистический закон производства, рас­пре-деления и потребления» (см., напр., стр. 127: «в стране, имену­ющейся у нас Англией», «в нашей, так называемой, Германии» и т. п.). Разумеется, и это увеличение имеет свои пределы, перейти которые капитализм рано или поздно ока-жется неспособным. Но до насту­пле-ния этого времени капитализм каждой из больших промышленных стран бу-дет развиваться не только на счет внешнего, но и на счет внутреннего рынка.

Это тем более приходится сказать о России, которая, по сло­вам г. Воронцо-ва, есть одна из некапиталистических стран (стр. 206). Раз в такой стране нача-лось развитие капитализма, оно, конечно, может встретить и даже непременно встретит — много препятствий

106

со стороны устарелых, отживающих общественных отношений, но оно не встретит тех пределов, которые сами являются лишь, как результат полного торжества капиталистического способа произ­водства.

Постепенное, все более и более быстрое исчезновение в ней старого натуральною хозяйства постоянно открывает перед капита­лом новое, все более и более широкое поле. Капитал, оказавшийся излишком в одной отрасли промышленности, может быть с успехом перенесен в другую, новую область, где ему на-добно будет, да и то не всегда, преодолеть лишь вовсе неопасную конкуренцию произво­дителей, держащихся допотопных способов производства 1).

Устарелые, отживающие общественные отношения производите­лей представляют собой много препятствий для развития капитализма в России. Но в этом нет ровно ничего удивительного. Так было не только в России. Так было везде и всюду до тех пор, пока капита­лизму не удавалось преодолеть препятствия, встречавшиеся ему со стороны устарелых общественных отношений. Но что, несмотря на указанные препятствия, русский капитализм все-таки быстро разви­вается, частью завоевывая, а частью создавая внутренний рынок, этого не могут не сознавать, этого не могут не признавать сами сторонники так называ-емого у нас народного способа производства. Вот, что мы читаем, например, в том самом «Новом Слове», одним из столпов которого является неклассический автор «Очерков теоретической экономии».

«Горное дело на юге России выросло на наших глазах. Это можно сказать буквально о железной промышленности, получившей особенное развитие именно в последнее десятилетие. Каменноугольное дело несколько старше, но и оно за последние 10 лет выросло втрое, и Донецкий бассейн дает теперь больше угля, нежели все остальные каменноугольные районы: польский, уральский, подмосковный и др. » 2).

Это показывает, если не ошибаемся, что в горнозаводской про­мышленности дела капитализма обстоят не так уж плохо, как этого хотелось бы гг. народникам. Подумайте в самом деле: «за последние

1) На это обстоятельство не раз уже указывали г. Воронцову. Указывал на него, между прочим, и г. Туган-Барановский в своем исследовании о промышлен­ных кризисах в Англии (стр. 438, примеч.). Г. Воронцов обошел молчанием это возражение Г. Туган-Барановского. Отличительная черта г. Воронцова заключается в полной неспособности понимать возражения своих противников. В этом отноше­нии «эластичность» его «организма» крайне незначительна.

2) «Новое Слово», октябрь 1895, Библиографический отдел, стр. 80.

107

25 л. эта отрасль в России возросла почти в 10 раз, в то время, как Соединенных Штатах всего в 3½ раза, в Австрии в 3 раза, в Германии 2—3 раза и в Англии в 1½» 1). Не ясно ли, что в этой отрасли капитализм не встречает тех непреодолимых препятствий, которые вырастают для него из... примерных арифметических расче­тов г. Воронцова? А если это так, то не ясно ли, что расчеты эти не вполне состоятельны?

Рецензент «Нового Слова» прибавляет: «Но те же цифры полу­чат совершенно иное значение, если от относительных величин мы перейдем к абсолютным и узнаем, что тогда как средняя ежегодная добыча угля в течение 1881—1890 г. г., сравнительно с пятилетием 1366—1870 г. г., в Австрии повысилась на 853 милл. пуд., в Германии на 2. 635 милл. пуд., в Великобритании на 3. 709 милл. пуд. и в Соеди­ненных Штатах на 4. 853 милл. пуд., в России она увеличилась всего на 261 милл. пуд., — меньше, нежели в крошечной Бельгии (на 337 млн.)».

Нам кажется, что когда речь идет о развитии той или другой отрасли промышленности, то важны прежде всего именно «относительные величины», которые одни только и способны показать, стоит ли она на одном месте, подвигается ли она вперед, или, напро­тив, идет назад. Мы видели, что «относительные величины», показы­вающие рост горного дела в России, не оправдывают народнических предсказаний касательно «судеб русского капитализма». Что же ка­сается абсолютных величин, то они только свидетельствуют, что горное дело развито у нас пока еще слабо; но о будущей судьбе этого дела они не говорят, да и говорить не могут. А если и говорят, то говорят скорее противное тому, в чем хотел бы уверить нас г. Во­ронцов; они показывают, что в этой отрасли промышленности капи­талисты-предприниматели могут еще очень и очень широко расши­рять свое производство. И вот тут-то и является многозначительным свидетельство «относительных величин», из которого явствует, что горное дело растет у нас действительно чрезвычайно быстро. А разви­тие горного дела дает новый толчок другим отраслям промышленности, развитие которых в свою очередь увеличит рынок для сбыта продуктов горного дела. Таков естественный и неизбежный теперь ход вещей, против которого напрасно ополчается г. Воронцов со своими сообра­жениями об «эла-стичности» человеческого организма и со своими примерными расчетами.

1) Там же, стр. 81.

108

«Постоянный избыток товаров на рынке, — говорит наш автор, — должен служить огромным препятствием дальнейшему прогрессу капи­талистической промышленности. При таком избытке цены продуктов падают, многие произво-дители разоряются, другие претерпевают со­кращение доходов» 1).

Что правда, то правда; именно такие явления наблюдаются там, где рынок переполнен товарами. Эти явления до такой степени не­избежны, что там, где мы встречаемся с ними, мы почти без ошибки можем умозаключить к переполнению рынка товарами. Посмотрим же, «разоряются» ли русские производители-капиталисты.

Из опубликованных в «Вестнике финансов» отчетов за 1887 год видно, что чистой прибыли получили:

Российская бумагопрядильня в Петербурге 15 проц.

Товарищество мануфактуры Балина... 16 »

» Викулы Морозова 16 »

Нарвская льнопрядильня 18 »

Сампсониевская бумагопрядильня 21, 3 »

Товарищество Екатерингофской бумагопрядильни... 23 »

бумагокрасильная фабрика Рабенека 25, 4 »

Измайловская бумагопрядильня 26 »

Никольская мануфактура Морозова 28 »

Невская бумагопрядильня 38 »

Кренгольмская мануфактура 44, 9 »

Товарищество шерстяных изделий Торнтона 45 » 2)

Это уже очень почтенные цифры, но говорят, что они не со­ответствуют действительности; что на самом деле чистая прибыль наших предпринимателей еще и очень значительно выше. Так, напри­мер, есть основания думать, что мануфактура Викулы Морозова дала не 16, а 28 процентов чистого дохода, Невская бумагопрядильня не 38, а 53, Никольская мануфактура не 28, а свыше 40 проц. и т. д. 3). Допустим, однако, что это преувеличенный расчет; допу­стим, что наши крупные предприниматели не скрывают истины и не стараются ложными отчетами «сохранить за собою право плакаться на худые дела». Все-таки выходит, что мы очень далеки от того переполнения нашего рынка, которое «едет за собою разорение

1) «Очерки», стр. 180.

2) Ходатайства Императорского Вольного Экономического Общества об изме­нениях в русском таможенном тарифе. С. -Петербург. 1890 г., стр. 150.

3) Там же. стр. 155.

109

предпринимателей, и что какова бы ни была «эластичность» орга­низма наших капиталистов, она не мешает им делать хорошие дела и с уверенностью смот-реть в будущее, как выразился года два тому назад г. Морозов в своей нижего-родской речи. Выходит, что каковы бы ни были препятствия, встречаемые рус-ским капитализмом со стороны наших устарелых «производственных отноше-ний», этот способ производства еще не попал у нас в те противоречия, которые несомненно явятся, когда он станет склоняться к упадку, и на кото­рые хотел ука-зать г. Воронцов своими рассуждениями об эластично­сти человеческого орга-низма.

Предпринимательская прибыль очень высока у нас в настоящее время; и именно этим обстоятельством объясняется ничтожность усилий, делаемых русскими капиталистами для завоевания иностран­ных рынков.

Когда у нас в литературе поднимается вопрос о таком завое­вании, то наши исследователи ограничиваются рутинным и ровно ничего не объясняющим соображением, сводящимся к формуле: «где уж нам». Даже Императорское Вольное Экономическое Общество в своих «Ходатайствах» без дальнейших доказательств и объяснений заявляет, что и самые распространенные у нас хлопчатобу-мажные изделия, «68 лет уже протежируемые запретительными пошлинами, все еще не могут конкурировать с дешевыми чужестранными ни на одном доступном рынке» (стр. 35). Это совсем не верно, как это хорошо знают иностранцы, знакомые с состоянием русской хлопча­тобумажной промышленности и с качеством ее изделий.

«В общем русская хлопчатобумажная промышленность удиви­тельно растет... — говорит гг. Кун — изготовляются преимущественно низшие номера пряжи, но что касается этих номеров, то Россия может успешно соперничать даже с Англией 1).

А что говорят сами англичане, бесспорно наиболее компетент­ные судьи в этом деле?

13-го сентября 1889 года Джордж Н. Кэрцон прочитал перед собранием Британской Ассоциации в Ньюкэстле доклад, посвященный вопросу о торговом соперничестве России и Англии на среднеазиат­ских рынках. Общий вывод Кэрцона тот, что «русские торговцы все более и более укрепляются в Средней Азии, вследствие чего деньги

1) «Die Baumwolle, ihre Kultur, Structur und Verbreitung». Wien. Pest. Leipzig 92, стр. 264—265.

110

перестают приливать в бомбейские и манчестерские карманы, направляясь в карманы нижегородские и московские» 1).

Кэрцон повторяет и подтверждает этот вывод в своем большом сочинении: «Russia in Central Asia». London, 1889.

Калькуттский «Englishman» в № от 12 октября 1892 года за­являет, что с постройкой Закаспийской железной дороги рынки Сред­ней Азии оказываются фак-тически закрытыми (closed) для англо­индийских продуктов.

Лондонский «Board of Trade Journal» далек от пессимизма Кэрцона. В статье «Manchester Cotton Goods in Persia», напечатанной в мартовской книжке этого журнала за 1894 год, приводится мнение одного сведущего человека, который думает, что англичане могут удержать за собою все свои прежние персидские рынки за исключением Мешеда. Но эта надежда основывается главным образом вот на каком соображении:

«Говоря вообще, английские хлопчатобумажные изделия предпо­читаются в Персии и продаются там дороже русских, так как они более приспособлены ко вкусам персиян. Русские ткани вообще лучше качеством (курсив наш), но уже английских» (стр. 322):

Это мнение англичанина-практика о качестве русских хлопча­тобумажных из-делий удивит многих из тех русских читателей, кото­рые принимают за хорошую монету тенденциозные, а отчасти и просто невежественные суждения некоторой части нашей печати. Но в английской публике мнение это не является чем-либо исклю­чительным.

В 1886 г. генеральный консул У. Дек. Эббот предпринял целое следствие касательно сбыта английских хлопчатобумажных изделий в Персии. Вот что узнал он между прочим:

It is asserted that these Russian goods leave completely in the background those which are now being imported into this market from Manchester; that they are superior as regards colour, printing, cloth, and especially so in soundness 2).

Эббот не сомневается в том, что Манчестер может производить ситцы лучше московских (еще бы усомнились в этом англичане, быв-

1) «Asiatic Quarterly Review», October 1889, стр. 439.

2) Т. е. что русские изделия этого рода (дело идет о миткале и ситце) оста­вляют далеко за собою манчестерские изделия в смысле качества тканей, их на­бивки, красок и особенно прочно-сти. «Foreign Office», Miscellaneous series, 1886, № 15. «Persia. Report on the importation of cotton goods of an inferior quality into Persia» p. 3.

111

шие до последнего времени царями хлопчатобумажных рынков!). Мо­сква не убьет Манчестера. Но в восьмидесятых годах привозимые в Персию русские изделия все-таки оказались значительно лучше английских, и Эббот обращает на это внимание английского прави­тельства и английских фабрикантов, замечая, что обстоятельство это стоит в тесной связи (this subject is intimately connected) с большим развитием русской торговли не только в Персии, но и во всей Средней Азии 1).

Предостережение Эббота было принято к сведению манчестер­скими фабри-кантами. Под влиянием русской конкуренции, во второй половине восьмидеся-тых годов, равно как и в девяностых, качество хлопчатобумажных изделий, при-сылаемых в Персию английскими фа­брикантами, значительно улучшается. Со-ответственно этому изме­няется и тон консульских отчетов. Теперь реже встреча-ются заявле­ния о безусловном превосходстве московских изделий. Генеральный консул в Мешеде Р. Томпсон в своем докладе за 1892—1893 гг. гово­рит, что эти изделия не могут сравниться с манчестерскими. «Но, — прибавляет он — рус-ские бодрствуют, между тем, как мы спим; их изделия очень сильно улучшаются с каждым днем». Особенно прогрес­сируют, по его мнению, русские ситцы: они «have improved immen­sely». Поэтому общий вы-вод его не особенно утешителен для англичан: «статистика показывает, — говорит он — что в течение последне-го года наша торговля сделала большие успехи, а русские пошли назад. За это мы должны благодарить холеру... Если холера явится и в этом году, то нас ожидает результат, подобный прошлогоднему, а если нет, то нам предстоят большие поражения» 2).

Замечательно, что как ни горды англичане качеством своих ман­честерских изделий, но они вынуждены были признать, что на персид-

1) Там же, стр. 5.

2) «Foreign Office». 1893. Annual Series, № 1268. «Report for the year 1892—1893 on the Trade of the consular district of Meshed», p. p. 3 a. 4. Ср. также доклад ген. консула Мак-Лина за 1889—1890 г.г.: «All articles of English manufacture are considered infinitely superior and are much preferred to Russian goods, but being of better materials and having to be brought a longer distance, they cannot be sold so cheaply. At the present moment English and Russian chintzes are selling at the same price in the bazaars. The Russians are trying to force the English articles out the market by the importation of large quantities of their own chintz, which they are selling at a very small profit. The English chintz, on the other hand, must be got rid of, and so it too is being sold at a loss, or at no profit», etc.

Мнению Мак-Лина можно противопоставить выше цитированное мнение ан­глийского сведущего человека о лучшем качестве русских изделий, цитируемое Черчиллем, консулом в Реште, в отчете за 18921893 гг.

112

ском рынке некоторые русские ткани, например, кумач, даже будучи уже ан-глийских на несколько дюймов, спрашиваются больше и опла­чиваются дороже *). Им пришлось поэтому подражать московским изделиям **).

Мы могли бы заимствовать из отчетов тех же консулов не без­ынтересные сведения о сбыте в Персии русских металлических изделий, сахара и т. п. Но это выходит из пределов нашей задачи. Мы хотели лишь указать на то, что, вопреки мнению Императорского Вольного Экономического Общества, русские хлопчатобумажные изделия могли бы успешно конкурировать даже с английскими, ес-ли бы... если бы наши предприниматели дорожили иностранными рынками. Но они не дорожат, да, при нынешнем положении дел, и не имеют основания до­ро-жить ими.

Послушаем опять англичан.

«Наши торговцы более обстоятельные люди и довольствуются низшим уровнем прибыли», говорит генеральный консул Айет, в отчете за 1893—1894 годы, вполне соглашаясь в этом случае с мнением цити­руемой им газеты «Кавказ» ***).

«Русский и особенно московский хлопчатобумажный фабрикант не довольствуется умеренной прибылью, скажем в 5 процентов. Обык­новенно он стремит-ся получить 15, 20 и даже более процентов на свой капитал, — говорит в своем докладе за 1892 год петербургский консул Майгелль... Он не захочет взяться за предприятие, не сулящее ему по­добной, необыкновенно высокой прибыли» ****).

Майгелль указывает и причину этой необыкновенной «эластич­ности организ-ма» русских хлопчатобумажных фабрикантов. Они при­выкли получать высокий уровень прибыли благодаря излишнему по­кровительству (excessive protection), говорит он. И это мнение разде­ляется очень многими иностранцами.

Если оно справедливо, а мы думаем, что оно совершенно спра­ведливо, то слабый вывоз наших мануфактурных изделий объясняется

1) «Foreign office», 1894. Annual Series, № 1376. «Persia. Report for the years 1892-1893 and 1893-1894 on the trade etc. of the consular district of Ispa­han», p. 19.

2) Там же, стр. 68: «our importers have... found it necessary to have cotton goods printed in the same style and designs as some of the Russian chintz. These are known in bazaars as chit-oorus or Russian chintz »

3) «F. O. A. S. » № 1429, стр. 2.

4) «Board of Trade Journal, sept. 1893 год, ст. «Cotton manufacture in Russia» стр. 303.

113

не тем, что «куда уж нам», а тем, что «зачем же нам» и «стоит ли руки марать из-за пустяков»?

Если бы наш внутренний рынок действительно был хронически переполнен мануфактурными изделиями, как в этом нас стараются уверить наши старомодные противники капитализма, то тогда наши фабриканты, перестав получать привычную для них, непомерно высо­кую прибыль, обратили бы серьезное внимание на иностранные рынки. Теперь же их не тянет на иностранные рынки по той простой при­чине, что им достаточно хорошо, даже более, необыкновенно хорошо и у себя дома.

«Вывоз из России изделий стал с половины восьмидесятых годов довольно сильно возрастать, — говорит г. Морев. — До 1886 года их ни­когда не вывозилось более, чем на 7. 360. 000 рублей, в среднем же вы­воде за десятилетие 1876—1885 гг. вывоз составлял только 6. 107. 000 руб.; в последнее же пятилетие с 1888 по 1892 гг. средний вывоз изде­лий равнялся 25. 144. 000, следователь-но, увеличился в 4 раза. Несмотря, однако, на такое быстрое увеличение вывоза изделий, они и теперь еще составляют очень незначительную часть в общей сум-ме нашего отпуска» *).

Это безусловно справедливо и, как мы видели, вполне понятно.

Покровительственный тариф в течение некоторого времени был совершенно необходим для развития нашей крупной и вообще капита­листической промышленности. Но теперь и особенно при тех размерах, которые приняло покровительство в девяностых годах, он, продолжая быть выгодным для некоторого слоя русских капиталистов, начи­нает задерживать дальнейшее развитие русского ка-питализма. На­ша, промышленность не сделает всех тех успехов, которые она мо­жет сделать, до тех пор, пока существует нынешняя почти запретитель­ная си-стема. Впрочем, она не может быть долговечной. Чем более капиталистический способ производства будет охватывать наше земле­делие **), тем сильнее скажется необходимость уступок нашим фрит­рэдерам, и теперь в значительной сте-пени сознательно или бессозна­тельно вдохновляемых интересами земледельческого капитала, и всякая такая уступка послужит сильным толчком для развития нашей

*) «Очерк коммерческой географии и промышленной статистики России». Издание четвер-тое, стр. 304.

**) Ниже мы увидим, в каком виде этот способ производства является у нас, местами, в земледелии.

114

обрабатывающей промышленности *). Тогда и дело завоевания внеш­них рын-ков примет у нас другой оборот, а лучше сказать, — тогда оно действительно начнется. А теперь мы можем, да не видим надоб­ности.

Наши старомодные «враги капитализма» воображают, что раз на всемирном рынке утвердились «более передовые страны», то стра­нам «отсталым» там решительно нечего делать. Это представление не соответствует действительности. На самом деле «отсталые страны» силою вещей вынуждаются догонять «передовые» и часто соперни­чают с ними очень успешно. Было время, когда немцам странно было бы и думать о соперничестве с Англией, а теперь горький опыт по-ка­зывает англичанам, какие быстрые успехи делает немецкая промыш­ленность **).

Да что немцы! Теперь с англичанами конкурирует (на китайских рынках) уже Ост-Индия и даже Япония ***). Промышленная монопо­лия Англии отошла уже в область предания, — и это обстоятельстве имеет огромную важность для всего культурного мира: оно не­сомненно будет способствовать новому, прогрессивному видоизменению общественных отношений производителей в самой Англии, и в тс же время оно означает, что «отсталые страны» все более и более разрывают с идиотизмом ветхозаветной сельской жизни, что одна Обломовка за другою пробуждается от своего вековою сна. Сожалеть об этом могут только те, которые сами еще не совсем проснулись или которым хотелось бы по той или иной причине усыпить других.

Г. Воронцов уверяет, что он вовсе не сторонник промышленного сна и эконо-мического застоя, что он тоже сторонник поступательного движения, но что он не видит, почему поступательное движение должно совершаться под знаменем капитализма, а не под знаменем народной промышленности. В последующих главах мы на примере России увидим,

*) Хотя, разумеется, только до известных пределов. О полной свободе тор­говли теперь у нас не может быть речи (да не о ней говорят и наши фритрэ­деры).

**) «There has been for some years a panic among British merchants here with regard to German trade, which, they maintain is beating the British import out of the country». F. O. 1892. A. S. № 1099. «Report district of the consulate-ge­neral at Constantinople», p. 5.

***) До какой степени здесь неуместен схематизм и все зависит от сочетания великого множества отдельных условий, показывает следующий пример. Ост-Индские хлопчатобумажные ткани с трудом выдерживают на китайских рынках конкуренцию манчестерских, между тем как ост-индская пряжа легче сбывается там, чем английская.

115

до какой степени прав был экономист, сказавший, что тот способ производства, который у г. Воронцова называется народным, превра­щается по своей неизбежной внутренней диалектике в производство капиталистическое. А теперь, подводя итоги сказанному нами о г. Воронцове, как политикоэкономе, заметим:

Взгляды экономистов-классиков во многих отношениях неудо­влетворитель-ны. Это знает теперь всякий школьник. Но если бы мы не имели для замены этих устарелых взглядов ничего, кроме сбивчивых и запутанных экономических воз-зрений г. Воронцова, то нам лучше было бы покрепче держаться за экономистов-классиков: маленькая рыбка все же лучше, чем большой таракан, — справедливо полагал наш сатирик.

ОТДЕЛ ВТОРОЙ

Г. Воронцов, как теоретик народничества

ВСТУПЛЕНИЕ

Г. Кудрин выразил в «Русском Богатстве» ту человеколюбивую мысль, что г. Воронцову следует простить его скитания в дебрях «На­ших направлений». Мы ничего не имеем против этого: и в самом деле, почему не простить г. Воронцову его теоретических злоключений? Мы не понимаем только, почему г. Кудрин не идет дальше и не извиняется также и за «Очерки теоретической экономии»: они еще слабее «На­ших направлений». Вообще, если уж прощать, то прощать целиком и без оговорок. И не мешает помнить при этом, что г. Воронцов остался верен себе и в своих «Очерках современной экономической жизни Рос­сии». Он везде такой же убежденный субъективист и такой же плохой мыслитель, каким мы видим его в непроходимых дебрях «Наших на­правлений».

В этом отделе мы хотим изучить г. Воронцова, как теоретика народничества.

Г. Воронцов говорит: «Интересы народа, как цель, формы, вырабатываемые его коллективной мыслью, или другие, соответствующие его желаниям, как средство, и самодеятельность населения, как рычаг общественной эволюции, — таковы три положения, характеризующие народничество, каким оно определилось в пореформенную эпоху на­шей истории. Практическое осуществление этих pia desideria требует умственного подъема массы, который поэтому и поставлен, как главная задача переживаемого момента» *).

Для ознакомления с формами, вырабатываемыми коллективной мыслью народа, нам надо ознакомиться с общиной и с кустарной про­мышленностью. Мы начнем с общины.

*) «Наши направления», стр. 7.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

О Б Щ И и А


Основное социологическое положение г. Воронцова, как мы уже знаем, гласит, что форма общественного быта представляет собою «производное» человеческих чувств и воззрений. Верный этому своему first principle, г. Воронцов в «Итогах экономического исследования России по данным земской статистики» стремится показать, что у русских крестьян существует независимое от внешних условий «стре­мление к общине, как к форме быта» *).

Он уверяет нас, что, когда бывшие однодворцы переходят от так называемого четвертного землевладения к общинному, то решающим моментом в деле это-го перехода являются не экономические нужды зе­млевладельцев и государства, а «чувства и мысли массы». Экономия является, таким образом, функцией психологии.

Если это положение г. Воронцова вообще может быть доказано то, разумеет-ся, нигде нельзя найти более убедительных доказательств в его пользу, как именно в тех случаях, когда однодворцы от частной собственности на землю, су-ществовавшей у них с очень отдаленного времени, переходят к общинному зем-левладению. Самый факт подоб­ного перехода, совершающеюся подчас на на-ших глазах, по-видимому, делает указанное положение совершенно несомнен-ным и уж, конечно, проливает яркий свет на «формы, вырабатываемые коллективной мыслью» народа.

Приглядимся же к нему внимательнее. По словам г. Семевского уже в начале второй половины XVIII века однодворцы стали созна­вать необходимость введения переделов. Это сознание сказывается в некоторых наказах депутатам в известную Екатерининскую комиссию. «Одновременно с этим, - прибавляет г. Воронцов, — о необходимости введения переделов раздаются голоса и из среды местной админи­страции (курсив наш). Толчком к фактическому осуществлению ука-

*) «Крестьянская община», стр. 42.

121

занного стремления было генеральное межевание, при котором одно­дворческая земля отводилась не каждому владельцу особо, а вместе целому селению, разверстание же отведенной площади между совла­дельцами предоставлено было самим крестьянам. При этом местами произошло, вероятно, то же самое, что можно было наблюдать при размежевании четвертных земель в новейшее время: малоземельные крестьяне настаивали на разверстании земли по душам, такое требо­вание находило поддержку в спутанности землевладения и затрудни­тель-ности определить юридическую долю каждого совладельца в об­щей площади угодья. Где встретилась указанная комбинация обстоя­тельств, там вопрос разрешался распределением земли по душам. При таких, вероятно, условиях произошло обращение четвертного владе­ния в общинное в конце прошлого века. Но хотя описываемое время представлялось весьма удобным моментом для этого процесса, так как, при благоприятном идее уравнения настроении правительства, тогда шло всеобщее размежевание, но в массе населения идея перехода от подворного владения к общинному, по-видимому, недостаточно еще на­зрела, а при относительном многоземелии переход к общине и не мог представляться настолько необходимым, как в настоящее время, вслед­ствие чего обращение четвертного владения в общинное осуществилось сравнительно в небольшом числе поселений. Зато, раз начавшись, процесс продолжал развиваться и после исчезновения указанных бла­гоприятных условий, что доказывается существованием переходов от четвертей на души в 10-х и 20-х гг. текущего столетия... Новый тол­чок процесс обращения четвертного владения в общинное получил в 30-х годах, благодаря сочувственному отношению к общине учрежде­ний, находившихся под управлением графа Киселева... Третьим мо­ментом, оказавшим влияние на процесс обращения четвертного владе­ния в душевое, было специальное размежевание последних десятиле­тий, имевшее целью уничтожение чересполосицы разных владений... и размежевании четвертные земли каждого селения по возмож­ности собирались в один кусок и отмежевывались от соседних вла­дений каз-ны и других крестьянских обществ и помещиков. Раз это было сделано, кресть-янам ставилась задача... разбить общую площадь чет­вертной земли между совла-дельцами так, чтобы каждый из них по­лучил долю, какою пользовался до разме-жевания. Во многих случаях задача эта была довольно затруднительна, так как постоянное раздробление участков привело к тому, что до размежевания владение каждого нередко состояло из разбросанных там и здесь клочков не

122

точно определенной величины, а местами площадь, принадлежащая каждому члену общины, измерялась не десятинами, а неопределенною мерою — «четверть», или даже выражалась в частях общего владения в зависимости, между прочим, от степени близости родства владельца с родоначальником общества. Этот способ измерения владений сооб­щественников иногда приводил к такой за-путанности землевладении, что и до размежевания крестьянам трудно было раз-бираться в своих участках. Так, в татарской деревне Тетюшского уезда, Степные Енали, единственным лицом, знающим и ведающим дела односельцев, является Хасан Ислаков. «Без Хасана беда, — говорят крестьяне, — он кончаль (умрет) — айда спор, — лучше бы уже под одну шапку». Такой исход спутанности и дробности землевладения, как подведение «под одну шапку», встречается неред-ко и имеет место как при размежевании, так и вне его» *).

Все это с поразительной ясностью доказывает, что в факте пе­рехода крестьян от четвертного владения к общинному роль «внешних условий» была очень велика. Раз возникло у читателя это убеждение, — а оно не может не возникнуть, — он естественно спрашивает себя: да уж не в этих ли условиях и все дело? Не ими ли создалось, не ими ли поддерживалось стремление четвертных крестьян «к общине, как к форме быта»?

Г. Воронцов торопится рассеять эти сомнения.

«Такая запутанность и неопределенность землевладения, од­нако, — говорит он, — существовала далеко не во всех обществах, пе­решедших от четвертей на души; ее нельзя считать единственным и даже главным основанием такого перехода. С другой стороны, при известном психическом настроении массы, распределение земли между совладельцами и при запутанности отношений могло бы все-таки раз­решиться на принципе старого владения, хотя бы для этого и при­шлось неоднократно обращаться к суду. В крайнем случае, наконец, общество решилось бы на то, чтобы разрубить гордиев узел подуш­ной разверсткой земли, прибегая к этой мере лишь как способу разверстания, за неимением лучшего, и оставляя юридические основания землевладения нетронутыми, сохраняя наследственное владение землей. Легкое согласие крестьян на применение этого способа разрешения затруднений, конечно, свидетельствовало бы о значительном развитии социальных чувств в населении и отсутствии того индивидуализма,

*) «Крестьянская община» 31—35.

123

развивающегося па почве частной собственности, который является большим препятствием к мирному разрешению земельных затрудне­ний. Но если, не ограничиваясь единовременным переделом земли, общество вводило его в обычную практику, это доказывает нечто большее, чем социальную покладистость населения; оно свидетель­ствует о сочувствии массы к идее, определяющей тот или другой склад социальных отношений» *).

Итак, значительное развитие социальных чувств и отсутствие индивидуализма в крестьянской среде способствовало мирному раз­решению поземельных затруднений. Это столь отрадно, что мы при­глашаем читателя вместе с нами подольше насладиться зрелищем такой идиллии.

Вот, напр., как произошло «мирное разрешение поземельных затруднений» в Раненбургском уезде Рязанской губернии.

«Когда неравномерность владения у различных семей станови­лась резко заметной, когда значительной части домохозяев станови­лось тесно на их наделах, малоземельные начинали агитацию о пе­ределе всей земли по душам; они составляли многочисленную и очень дружную группу и скоро склоняли на свою сторону преобладающее большинство домохозяев; при этом многие, даже из предвидевших уменьшение своего владения вследствие передела, без сопротивления соглашались на него, предвидя от нового порядка пользу в будущем, при увеличении семьи. Стоявшее за передел большинство домохозяев уговаривало, уламывало остальных; многих подпаивали и при этом добивались их согласия, подписи за передел; самых упорных запуги­вали, нередко избивали, портили их посевы, увозили телеги со дво­ров, бывали случаи поджогов и т. п. Одним словом, употреблялись все средства, чтобы вынудить у противившихся переделу («земляков») т. е. многоземельных) согласие на него. В некоторых случаях этих собственных средств оказывалось достаточно, и вся земля переделя­лась без вмешательства суда и вообще начальства; но нередко, не­смотря на все усилия большинства, оставалась некоторая, обыкно­венно небольшая, часть домохозяев, не уступавших никаким натис­кам, не согласных на передел. Тогда дело переходило к начальству, в суд. В большинстве случаев и здесь «душевые» принимали меры, чтобы склонить «начальников» на свою сторону, и имели в этом обыкновенно гораздо больше успеха, чем их малочисленные против-

*) Там же, стр. 36—37.

124

ники. По решению суда и после «увещаний» начальства переделялась или вся земля, или за исключением участков нескольких самых мно­гоземельных и упорных домохозяев» *).

Во многих случаях попытки земельного передела совершенно разбились о сопротивление «земляков», иначе — «широкодачников». Так, напр., в д. Кондратьевой, Спасской волости, Курского уезда крестьяне «выезжали уже на поле делить землю по душам, но ши­рокодачники помешали, чуть было смертоубийства не сделали». В селе Высоком той же волости «составили приговор о переделе на души и выехали в поле приводить его в исполнение, но широкодач­ник затеял драку, в которой убили одного крестьянина, что и по­мешало совершению передела». В деревне Ваниной, Старковской во­лости, передел по приговору состоялся, владели по душам четыре года, но потом широкодачники дело назад по-вернули; обошлось им это больше 2. 000 рублей» **). В селе Грязновке, Троиц-кой волости, Раненбургского уезда «во время размежевания поднялись сильные споры о переделе земли по душам; согласились было на это все, кроме двух-трех самых многоземельных дворов, которые затем пере­тянули на свою сторону еще нескольких хозяев. Ожесточение про­тив них было сильное; на полях дрались в колья, и т. д. Наконец, обе стороны наняли адвокатов и повели дело судом, который решил ею в пользу четвертного владения» ***). В Белгородском уезде, в д. Быкове, Карповской волости «в 40-х годах два раза переходили на души, но оба раза из-за смут возвращались к четвертям. Дело доходило, говорят, до кольев и ножей, так что священник выходил в поле в церковном облачении и с крестом в руках» ****).

При ближайшем рассмотрении идиллия оказывается не столь привлекательной, как это мы думали, основываясь на словах г. Во­ронцова. Запугивание и притеснение несогласных на передел, под­жоги, драки на полях кольями и ножами, убийства, «увещание» со стороны «начальников» — все это придает мирному разрешению по­земельных затруднений несколько воинственный вид. С другой сто­роны, «стремление к общине, как к форме быта», обнаруживается только у малоземельных крестьян и совершенно чуждо широкодач-

*) К. П—в. «Четвертное землевладение». «Русская Мысль», 1886, № 3, стр. 28-29.

**) «Сборник статистических сведений по Курской губ. Выпуск первый. Кур­ский уезд». Москва 1883, стр. 60.

***) К. П—в, цитированная статья. «Русская Мысль», 1886, № 3, стр. 30.

****) В. В. «Крестьянская община», стр. 49.

125

никам. А это значит, что оно является результатом тех самых «внешних условий», от которых оно, по уверению г. Воронцова, не зависит. До какой степени велико здесь значение внешних условий, показывает следующий замечательный случай. «В с. Колыбельском и Демкине около 1860 года переделили было по душам большую часть земли, выделив на угол участки не соглашавшихся на это; но затем многие из давших сначала свое согласие на передел потребовали восстановления прежнего владения: соглашаясь, они имели в виду передел всей земли, а суд разрешил переделить лишь земли «со­гласных»; за выделом самых многоземельных, как несогласных, мно­гим из согласившихся прежде на передел он стал невыгоден и по­тому не состоялся» *). Иначе сказать, пока малоземельные надеялись, что им удастся поживиться землей широкодачников, у них было сильное «стремление к общине, как к форме быта», а когда ожи­давшаяся добыча ускользнула из их рук, они вдруг почувствовали совершенно противоположное стремление к частной собственности. Г. Воронцов и сам видит, что факты плохо согласуются с его тео­рией. «Переходя к психологическим основаниям изучаемого процесса, нельзя не остановиться прежде всего на узко эгоистических его мо­тивах» **), — сознается он. Однако, его еще не покидает надежда спра­виться с фактами, примирить их со «стремлением к общине, как к форме быта».

«Но признавая всю важность стремлений малоземельных крестьян расширить свои участки на счет широкодачников, как причины пе­рехода (от) четвертей на души, мы не можем этому мотиву припи­сать в процессе обращения чет-вертного владения в общинное решаю­щую роль. Для того чтобы переход совершился, за него должно стоять огромное большинство общества; невероятно, чтобы все это большинство выигрывало при этом на величине участка. Это было бы верно, если бы четвертные владельцы распадались на массу крайне малоземельных и небольшое число очень многоземельных крестьян. Но подобные крайности неравномерного распределения земли встречались, вероятно, редко; обыкновенно же наряду с край­ними группами стояла группа крестьян среднеземельных, для кото­рых подушное уравнение земли не приносило ни заметного прира­щения, ни уменьшения участков. Эта группа своим голосом нередко

*) К. П—в, цитированная статья, стр. 30. Это далеко не единственный слу­чай возврата крестьян от душевого владения к четвертному.

**) «Крестьянская община», стр. 40.

126

решала вопрос в пользу уравнения... Присоединение среднеземельного крестьянина к сторонникам уравнения заставляет предполагать, что в последнем крестьяне видят нечто более благовидное, чем экспро­приацию владений богатых в пользу бедных, что переход к общине значит для них не одно только уравнение земли в настоящем, в ко­тором данная группа не участвует, что идея общины свя-зывается в их представлении с идеей формы быта, формы отношений, отличной от той, какая свойственна четвертному владению.

«Это стремление к иной организации быта... существует и в со­знании малоземельных, которым такой переход выгоден непосред­ственно... Сторонники передела весьма часто прибегают к различным благо- и неблаговидным средствам побуждения широкодачников не от­деляться от мира — прибегают потому, что перспектива расширения их участков составляет, как мы сказали, важный мотив, склоняющий крестьян к общине, — и не успев в этом, иногда откладывают наме­рение перейти на души; но столь же часто, а может быть и чаще, общество распадается при этом на два: несколько богачей остаются при старых правах, масса мало- и среднеземельных крестьян обра­щает подворную форму владения в общинную. В таких случаях вы­воды, проистекающие от увеличения участка, сводятся к минимуму в том смысле, что таковое увеличение достается самой малоземельной гpуппе крестьян. Если же на переход согласилось и остальное боль­шинство, то уж не из-за возможности попользоваться при этом чу­жою собственностью, а из-за иных преимуществ новых порядков, иначе говоря, из стремления к общине, как к форме быта» *). «Благо­приятное отношение к общине доказали и некоторые из крестьян, не перешедших со всеми односельцами на души, когда, через не­сколько лет отдельного существования на своих больших участках, они согласились присоединить свои угодья к общему владению» **).

Обращаемся опять к фактам.

В Новооскольском уезде, при переходе в 1859 году деревни Цыпляевки, Троицкой волости, на души, 85 ревиз. душ из 437 оста­лись при старом владении и получили землю в особняк. Но «такой раскол оказался невыгодным для протестантов, так как, имея незна­чительный особняк, они были лишены возможности пасти на нем скот, а миряне на свою землю его не пускали». Поэтому, 78 «проте­стантов» пожелали присоединиться к общине ***).

*) «Крестьянская община», стр. 41-42.

**) «Крестьянская община», стр. 43.

***) Там же, стр. 40.

127

В Белгородском уезде, «в с. Мясоедовке, против передела про­тестовали две фамилии из семи, но им пригрозили нарезать землю вдали от усадеб и не пропу-скать туда скота, и они согласились с большинством».

В селе Севрюкове того же уезда «недоволен переделом был лишь один до-мохозяин, который за это и был миром публично вы­сечен».

В д. Нечаевке, Мценского уезда, «широкодачник согласился пу­стить свои 25 десятин земли в передел с условием, чтобы сверх ше­сти десятин, приходящихся ему по душевой разверстке, ему дали бы еще по одной десятине лучшей земли в каждом поле» *).

Довольно. Оставляя неразрешенным мало исследованный нами вопрос о том, насколько «публичное сечение миром» способствует рождению в широкодачниках «стремления к общине, как форме быта», мы заметим, что все остальные из указанных случаев доказывают как раз противное тому, что г. Воронцову хотелось бы доказать. Во всех этих случаях широкодачники присоединились к общине именно под влиянием «внешних» условий самого недвусмысленного характера. В своей, уже цитированной нами, статье «Четвертное землевладение» г. К. П—в признает это без всяких обиняков. «Иногда и эти послед­ние (широкодачники), провладев два-три года отдельно ют остальных, отдавали затем свою землю в общий передел, вынуждаемые к этому множеством притеснений со стороны громадного числа односельцев, которые выделяли четвертным самую пло-хую землю, не пускали их скота на общие выпасы, донимали штрафами за по-травы, при рас­кладке податей облагали «не по совести», «зря» и т. п. Там, где не согласившиеся на передел составляли более многочисленную и сильную группу, они удержались в своей новой позиции на выделен­ном от остальных участке» (стр. 29). Кажется, ясно? Г. К. П—в тоже имеет очень сильное «стремление и общине, как к форме быта», но, более добросовестный исследователь, он не пытается, по крайней мере в угоду этому стремлению, извратить совершенно очевидный смысл фактов.

В селе Тросном, Елецкого уезда, превращению в душевое владе­ние «подверглась» не только четвертная земля, о которой еще можно было спорить, но даже и земля, купленная отдельными домохозяевами, т. е. такая земля, относительно которой всякие споры были невоз-

*) Там же, стр. 44, примечание.

128

можны по существу. Положим, это произошло «по предписанию ка­зенной па-латы, разъяснившей, что эта земля не подходит под кате­горию признаваемой личной собственностью однодворцев, в которую включаются лишь земли, приобретенные у посторонних лиц до вре­мени запрещения таких покупок межевой инструкцией»! *). Но каким образом в это дело вмешалась палата? Не вследствие ли ходатайства малоземельных крестьян, которые, как мы знаем, нередко обращаются за помощью к «начальникам»? Это по меньшей мере вероятно. А если это вероятно, то не совпало ли при этом у малоземельных «стремление к общине, как к форме быта», со стремлением «пополь­зоваться чужою собственностью»? По-видимому, совпало как нельзя лучше.

Мы не хотим ставить в вину сельской бедноте это неуважение к праву собственности зажиточного слоя деревенского населения. Для него есть много смягчающих обстоятельств. Но мы решительно ста­вим в вину г. Воронцову попытку придать этому неуважению мисти­ческий вид, найти его источник в недрах народного духа, как и до­ныне выражаются некоторые теоретики «народности», вместо того, чтобы искать его там, где он действительно находится, т. е. в эко­номии.

Что касается сочувствия переделу «среднеземельных» крестьян, которым переход к общине не обещает будто бы никакой выгоды, го и оно ровно ничего не доказывает. Во-первых, переделу сочув­ствуют далеко не все «среднеземельные», как это ясно показывают те случаи, в которых передел не мог состояться **).

Во-вторых, там, где среднеземельные крестьяне сочувствуют ему, их сочувствие обусловливается рядом «внешних условий», имеющих

*) «Крестьянская община», стр. 47, прим.

**) Где имеются более полные данные, там представляется возможность сде­лать» заключе-ние, что обращение четвертной земли в общинную совершается в разных местностях далеко не равномерно. Так, следующие уезды с широким раз­витием четвертного землевладения характеризуются в то же время и его устойчи­востью. В Тимском уезде, где четвертные крестьяне составляют три четверти на селения, а остальная четверть почти сплошь занята крестьянами бывшими поме­щичьими, от подворного к общинному владению перешло всего три общества... В Курском уезде, где число обществ, владеющих землей на четвертном праве, до­стигает 162, к общине перешло всего три общества четвертных крестьян; в Коро­чанском уезде крестьян частью или всецело четвертных насчитывается более 50 обществ, переход от четвертной на души известен для 4 обществ... в Щигровском уезде в четвертном владении состоит земля у 82 обществ, переход же от четверт­ного владения к душевому известен для 9 общин государственных крестьян; в Мценском уезде из 72 обществ четвертных крестьян к душевому владению пере­шла одна деревня «Не-чаевка» и т. д. «Крестьянская община», стр. 27—24.

129

прямое отношение к их интересам. Здесь повторяется то же самое, что сплошь и рядом происходит в местностях с издавна установив­шимся общинным землевладением. В этих местностях, «по произве­денным вычислениям, обыкновенно остается в выигрыше от передела с небольшим половина домохозяев» *). Между тем для его совершения нужно согласие ⅔ членов общины. На первый взгляд, кажется, по­этому, что часть домохозяев, соглашающихся на передел, руковод­ствуется исключительно «альтруистическими соображениями». Но при ближайшем знакомстве с делом оно представляется в другом свете. Вот поучительные факты. В Бердянском уезде, в с. Орловке крестьяне приступили к переделу на том основании, что малоземельные домо­хозяева слишком обременены были «натуральными повинностями, распределяемыми по рабочей силе». Высказываясь за передел, среднеземельные крестьяне, не имея основания предполагать увеличения своих наделов, повиновались, однако, самому элементарному сообра­жению выгоды: ведь круговая порука заставляет их отвечать за не­состоятель-ных членов общины. В с. Н. Троицком, Днепровского уезда, «жители которого занимались больше скотоводством, нежели хлебо­пашеством, и многие бросали землю и уходили на сторону, первый передел по наличным душам в 1878 году имел целью распределение убылых душ и избавление общества от платежа за них; следующий передел по наличным же душам в 1884 г. произведен с целью устра­нения от пользования землей лиц, причисленных к обществу без на­дела, но захвативших мирские угодья». В Бугурусланском уезде «стремление крестьян распределить недоимки на новых основаниях между платежными силами всюду служило почти главным регулято­ром при переделах земли» **).

*) «Крестьянская община», стр. 58.

**) «Крестьянская община», стр. 148—150.

В селе Таловке, Соламатинской волости, Камышинского у. «раньше землей владели по числу ревизских душ... Выморочные души переходили к обществу, которое, если находило нужным, отдавало их в другие семьи. Вследствие накопления недоимок в 1881 г. земля была переделена на новое число душ» (Сборник ист. сведений по Сарат. губ., том XI, Камышинский уезд, Саратов, 1891, отд. III, стр. 305). Накопление недоимок очень часто побуждает крестьян к переделам. Но иногда оно же и затрудняет переделы. В хуторе Чижовом, Красноярской волости, того же уезда, «лег уже десять, как складка и накладка по силе домохозяев прекратилась... решено поделить землю на число наличных душ, передел отложен до тех пор, пока не будут уплачены недоимки, которые общество затрудняется распределить на новое число душ» (там же, стр. 258). «Д. Бирюковка, Посельской волости (Хвал. уезда) не считает возможным перейти к наличным душам ранее, как через 5 лет, когда покроются все недоимки... Та же причина удерживала от передела Телятниковскую общину Баранов. вол. Прошлый год просили

130

Во всех таких случаях — а их можно было бы указать еще ве­ликое множество — среднеземельным крестьянам, чтобы высказаться за передел, не было решительно никакой надобности ни в «альтруи­стических побуждениях», ни в стремлении «к общине, как к форме быта» *).

Допуская, что не вызывают никаких сомнений те вычисления, по которым в выигрыше от передела остается с небольшим половина домохозяев, несомнен-но, что эта «с небольшим половина» есть сред­нее число, т. е. своего рода абстракция. В отдельных случаях дей­ствительность очень отклоняется от этой абстракции: часто от пере­дела выигрывает гораздо большая часть домохозяев, которая цели­ком и стоит за него помимо всякого «стремления к общине» и пр. Когда г. Воронцов встречается с такими случаями, он, помня лишь отвлеченное сред-нее число, не может объяснить их иначе, как «аль­труистическими побуждени-ями» общинников.

Кроме того, как группируются поземельные интересы в тех об­щинах, где передел выгоден действительно только «с небольшим по­ловине домохозяев»? Про-тив него высказывается, очевидно, лишь более или менее незначительное мень-шинство, так как часть средне-земельных ничего не выигрывает, но и ничего не проигрывает, от передела. Борьба ведется, значит, сторонами очень неравными по численности; но в таком случае тем среднеземельным крестьянам, которые прямо не заинтересованы в переделе, часто окажется вы-

старшину дозволить передел, а он сказал: «погодите, еще успеете». В будущем году надеются набрать две трети голосов за передел, но сначала хотят покрыть недоимку» (Сборник статист. сведений по Сар. губ., том V, Хвалынский уезд. Саратов 1886, стр. 26). Одна и та же причина приводит к диаметрально про­тивоположным следствиям. Из этого видно, как легко ошибиться, вдаваясь в огульные суждения о современной русской крестьянской жизни, особенно при склонности переносить в область «народного» духа такие причины явлений, кото­рые коренятся исключительно в крестьянском хозяйстве.

*) Иногда совсем напротив. В с. Рубановке, Мелитопольского уезда, и 1869 г., по совету начальства, крестьяне, прежде владевшие землею по праву первого захвата, поделили землю на ревизские души, чтобы избежать накопления недоимок и дать возможность беднякам сдавать свои наделы за арендную плату. Подобные же мотивы побудили к переделу и Юзкуйскую общину в 1842 году. (Сборник статистических сведений по Таврической губернии, том I, вып. II, часть II, стр. 49). В этом случае среднеземельные могли высказываться за пере­дел с заднею мыслью вознаградить себя арендой надельных земель. Кроме того, среднеземельные семьи, уже достигшие предела рождаемости и рассчитывающие в будущем не на увеличение, а на уменьшение числа своих душ, естественно бу­дут против переделов; те же среднеземельные семьи, которые рассчитывают на увеличение числа душ, выскажутся за них. Следовательно, отношение «к общине, как к форме быта», здесь будет определяться простым расчетом выгоды.

131

годнее поддержать большинство просто из страха каких-нибудь при­теснений с его стороны.

Очень часто многие крестьяне высказываются за передел именно потому, что он не затрагивает их непосредственных хозяйственных интересов. В д. Андреевке, Нижне-Добринской вол., Камышинского уезда «землю надельную всегда разверстывали по рабочей силе... Впрочем, эти правила соблюдаются не строго, потому что обладание душевым наделом не представляет ни большого интереса, ни боль­шого убытка» *). В этом случае среднеземельным крестьянам не трудно согласиться на передел и тем дать г. Воронцову повод к их идеали­зации. А вот крестьянам собственникам, бывшим г. Хомутовой, в с. Поповке, того же уезда, передел представляется уже не столь без­различным явлением. «До освобождения ежегодно делили паровое поле по тяглам, а каждое (из трех) поле делилось, следовательно, через два года на третий. По выходе на волю каждое поле тоже де­лили через два года на третий и, вследствие тяжести лежащих на земле платежей, при каждой переверстке производили складку и накладку душ; складывали души с умерших, с солдат, с больных и с несостоятельных, а со стариков — по усмотрению общества; не скла­дывали иногда даже и с 70-летних. Накладывали на 15— 18-летних ½ души, 18-летнего — 1 душу и на женатого — 1½ души. Теперь, вследствие понижения выкупных платежей, «туго дают, да почти и вовсе не дают земли. Наделы солдат теперь остаются в их семьях» **). Теперь, при новых условиях, против переделов высказываются вероятно многие из тех, которые прежде за них стояли. Достаточно было незначительного облегчения податной тяготы, чтобы изменилось направление «народной мысли».

Наконец, если бы часть крестьян высказывалась в данное время за переделы совершенно независимо от каких-нибудь соображений выгоды, то и это еще нимало не доказывало бы правильности взгляда г. Воронцова на русскую общину. Мысли, чувства, привычки и склонности людей создаются условиями их жизни. Выросший в общине крестьянин естественно привыкает к ней и стоит за нее даже там, где он от этого ровно ничего не выигрывает, а пожалуй даже и теряет. В этом сказывается лишь сила привычки, «die Macht der Tradition», как выражается г. Кейслер в своем известном сочинении об общине.

*) Сборник статист. сведений по Сарат. губ., том XI, отдел III, стр. 234.

**) Там же, стр. 112—113.

132

Нередко общинник даже и не подозревает, что может существо­вать какой-нибудь иной род крестьянского землевладения. Это давно уже констатировали у нас земские статистики, о чем с великой ра­достью напоминает г. Воронцов на стр. 141 своей книги — «Крестьян­ская община». Но эта неспособность крестьянина хоть на минуту выйти мыслью из круга обычных представлений свидетельствует лишь об ограниченности его миросозерцания, а вовсе не о том, что его стремление к общине независимо от «внешних условий». Покойный Орлов хорошо понимал это, говоря: «Воззрения крестьян Московской губернии на мирское землевладение различны и обусловливаются они главным образом хозяйственным положением общин, к которым принадлежат высказывающиеся крестьяне, а, с другой стороны, разни­цей в имущественном положении отдель-ных дворов».

Г. Воронцов приводит (стр. 142) этот вывод Орлова, не дога­дываясь, что он ниспровергает все его рассуждения о независимой от «внешних условий» приверженности крестьян к общине, «как к форме быта». Еще более противоречат его положению следующие слова Орлова: «В тех общинах, в которых не имеется благоприят­ных условий для земледельческого хозяйства... крестьяне среднего состояния стоят за сохранение мирского владения; крестьяне же крайних состояний, т. е. наиболее и наименее состоятельные, со­чувственно относятся к замене мирского владения подворно-наслед­ственным» *).

Но это замечательное явление интересно для нас не только тем, что оно показывает, до какой степени лишены всякого основа­ния славянофильские рассуждения г. Воронцова. Оно свидетельствует также о том, что крестьянская мысль уже покидает у нас свои ста­рые привычки, что новые хозяйственные условия приводят крестья­нина к новым взглядам на поземельные отношения. Г. Воронцов, староверческого упорства которого не поколеблют никакие «внеш­ние условия», никакие перемены в нашем народном хозяйстве, очень кстати позабыл об интересном свидетельстве московского статистика.

По справедливости надо заметить, однако, что не один г. Во­ронцов склонен у нас изображать «стремление к общине», как нечто независимое от «внешних условий». Эту склонность разделяют с ним многие исследователи народной жизни. Г. Ф. Щербина, указав на

*) См. стр. 289-290 известного исследования его: «Формы крестьянского землевладения в Московской губернии».

133

семь общин Воронежского уезда, замечает: «Не подлежит ни малей­шему сомне-нию тот факт, что переделы земли во всех семи общи­нах могли произойти при наличности прямых выгод не у двух тре­тей домохозяев. Факт, конечно, могущий свидетельствовать только о том, что крестьяне руководились в этих случаях началом спра­ведливости, а не одними материальными выгодами, и что, поэтому, часть из большинства домохозяев сознательно поступилась своими интересами в пользу меньшинства. По крайней мере иного объясне­ния приведенным выше цифрам никаких нельзя дать, не насилуя фак­тов» *).

Приведенные г. Щербиной цифры указывают лишь перемены, вызванные переделом в размерах участков отдельных домохозяев. Мы уже знаем, что переделы могут быть выгодны, скажем более — необходимы крестьянам, совершенно независимо от этих перемен. Поэтому, мы можем сказать, что указанные им фак-ты еще ровно ничего не доказывают. А если бы и доказывали, то разве только одно: силу привычки, «die Macht der Tradition». Как велика эта сила, «свидетельствует» сам г. Щербина. «Другой формы владения землей крестьяне, собственно говоря, не понимают даже в применении к своей жизни. На вопрос о том, нет ли желающих поделить подворно земли на вечные времена, крестьяне, вместо ответа, не без внутрен­ней тревоги твердят обыкновенно: «так не полагается», «так нельзя», «это не по-русски», «бог с ним», «за это нас дети проклянут» и проч. и проч. Часто в ответ на этот вопрос целые сходы обнару­живают свое недоумение одним лишь выразительным «н-ну?!» Еще чаще приходится повторять десять раз одно и то же в разных видах и с различными разъяснениями, пока крестьянин не успеет, наконец, уловить основной смысл понятия о подворном землевладении» **). Дальше этого некуда идти привычке. Но привычка — ненадежная опора: мы видели, что в Московской губ. она уже в семидесятых годах была совсем подорвана новыми условиями жизни. Мало того, при­вычка дело обоюдоострое, как об этом опять «свидетельствует» сам г. Щербина. «Переходя к совершившимся уже фактам переделов у го­сударственных крестьян, — говорит он, — необходимо прежде всего за­метить, что за исключением одного Кондрашевского поселка, Мо­сковской волости, в котором передел со времени ревизии произведен

*) «Сборник статист. свед. по Воронежской губернии», т. 1. Воронеж, 188} стр. 72-73.

**) Цитир. сборник, стр. 86-87.

134

уже в третий раз, в остальных 56 общинах (Воронежского уезда), коренная пере-верстка угодий является в первый раз после ревизии. Двадцать слишком лет от-сутствия фактов этого рода настолько отучили крестьян от периодических де-лежей, что последние оказываются своего рода новинкою для позднейших кре-стьянских поколений и, поэтому, в большинстве случаев совершены как бы в ви-де опыта, имеющего измениться и принять вполне законченные формы только с течением времени» *). Как видите, сила привычки поворачивается теперь от-части уже против общинного землевладения даже в земле­дельческой Воронеж-ской губернии. Со временем она, разумеется, еще больше повернется против нее. А это показывает, что очень непроч­ны приуроченные к этой силе упования гг. народников.

В том же самом Курском уезде, где четвертные крестьяне об­наружили «стремление, к общине, как к форме быта», государствен­ные и помещичьи кре-стьяне, издавна жившие при условиях общин­ного владения, обнаружили как раз обратное стремление. «В Кур­ском уезде со времени последней ревизии, в те-чение 24 лет, не было не только общих коренных переделов, т. е. таких, при которых изменяется все количество единиц разверстки и каждый домохозяин получает по какому-либо признаку новое количество этих единиц, в нем не было даже так называемых свалок и навалок, т. е. снятия известного количества наделов с одних домохозяев и навалки их на других. Участки приняли тот же характер родовой собственности, как и у соседей — четвертных владельцев; мало того, переход их по наследству практикуется даже в более широких размерах, чем у чет­вертников: бездетная вдова получает весь надел мужа и «оправды­вает» подати, между тем как у четвертных владельцев вдова ничего не получает. Наделы душевых крестьян всегда переходят к прямым наследникам, если их нет, — к дальним родственникам, и только в слу­чае полнейшей выморочности земля «поступает на общество», кото­рое сдает ее на пополнение общественных расходов. В д. Ломоновой, Рышковской волости, нам сообщили, что «многие крестьяне пе-редали свои земли, кому хотели, некоторые наделы перешли к посторонним лицам по домашним завещаниям - мир ничего поделать с ними не может»; в заключение крестьяне прибавляют: «у нас только начни когда-нибудь переделы - такое побоище выйдет!» **).

*) Там же, стр. 75-76.

**) «Сборн. стат. свед. по Курской губ.», выпуск I, стр. 69—70.

135

«Из сказанного, - прибавляют исследователи Курского уезда, — видно... что поскольку четвертное землевладение утрачивало свой характер родовой собственности и приобретало особенности, характеризующие общинную форму, постольку, наоборот, последняя утрачивала в Курском уезде этот характер и самое общинное землевладение представляется далеко не преследующим ту точную уравнительность, которая достигается в общинах средней полосы России» *).

Г. Воронцов думает, что у русских крестьян слабо развито «чувство личной собственности» **). Вообще говоря, это, разумеется, совсем не верно. Что касается движимой собственности, то наш крестьянин стоит за нее ровно в такой же мере, как и крестьянин Западной Европы ***}. Но по отношению к земле чувство личной собственности местами действительно «слабо развито» в нем, на что существует совершенно достаточная причина: история отучила ею смотреть на землю, как на объект личного присвоения.

В истории русского крестьянского, — да и не одного только крестьянского, — землевладения остается до сих пор не мало темных вопросов, разъяснение которых составит одну из важнейших задач наших будущих историков. Но как бы ни было ограничено наше зна­ние судеб русского землевладения, уже теперь совершенно несомнен­но то обстоятельство, что современная наша община с переделами во­все не есть тот остаток первобытного коммунизма, за который еще недавно принимали ее многие русские и западно-европейские писа­тели. «Учреждения наших общин суть произведения нового времени, — говорит г. Чичерин, заканчивая свою знаменитую статью: «Обзор ис­ториче-ского развития сельской общины в России», — и сравнивать их с патриархальными общинами других народов значит отрицать в нас историческое развитие» ****). Исторические взгляды, высказанные т. Чичериным в этой статье, теперь уже во многих отношениях уста-

*) Там же, стр. 70—71. **) «Крестьянская община», стр. 49.

***) «Известной дозой кулачества обладает каждый крестьянин за исключением недоумков да особенно добродушных людей и вообще «карасей». Каждый мужик в известной степени кулак, щука, которая на то и в море, чтобы карась дремал. Я не раз указывал, что у крестьян крайне развит индивидуализм, эгоизм, стремление к эксплуатации... каждый гордится быть щукой и стремится пожрать карася» (Энгельгардт. «Из деревни». С.-Петербург 1885, стр. 491). «Мы, лю-ди деревни, живущие среди крестьян и имеющие с ними постоянные сношения, знаем, что при нынешней степени их развития и при их нынешних этических взглядах, разве лишь в весьма редком из них нет «кулака» в зародыше». (И.М. Рева. «Киевский крестьянин и его хозяйство». Киев, 1893, стр. 14.

****) «Опыты по истории русского права». Москва 1858, стр. 58.

136

рели, да и в момент их обнародования они, может быть, не чужды были некоторой тенденциозности. Но окончательный вывод г. Чиче­рина неоспорим и теперь: действительно, нельзя уподоблять нашу современную поземельную общину родовым общинам первобытных народов; действительно, эта община есть продукт длинного исто­рического развития, смысл которого давно уже пора понять нашим народолюбцам.

Разложение первобытных кровных союзов привело у нас к тому, что г-жа А. Ефименко очень удачно назвала долевой деревенской орга­низацией. «Это не было общинное владение, так как величина участка каждого деревенского совладельца определяется наследованием, покуп­кой и т. п. основаниями, не имеющими ничего общего с теми осно­ваниями, которыми теперь определяется право об-щинника на его долю. Но это не было и подворно-участковое владение, так как каждый деревенский совладелец являлся представителем идеальной доли цело-го, деревни, всего, «что к той деревне исстарь потягло». Каждый сосед, склад-чик, сябер в смысле поземельного владения есть только дробь деревенской еди-ницы и уж, конечно, еще гораздо дальше от­стоит от современного крестьянина-собственника, чем от крестья­нина-общинника» *). Это был чрезвычайно важный переходный мо­мент в развитии поземельной собственности. «Долевая деревенская организация может быть сочтена за материнскую форму, которая заключает в себе в зародыше все существенные черты обеих развив­шихся из нее форм поземельного владения, как общинной, так и подворно-участковой. От посторонних влияний зависело, которые стороны будут подхвачены жизненным процессом, получат питание и рост, которые замрут. Существеннейшим из таких влияний было то, в каком отношении останется крестьянин к своей земле. Если он сохранит на нее право собственности... то неизбежное последствие разрушение деревенской организации и возникновение участкового владения, начало которого мы и видим на севере в XVIII веке. Если право собственности на землю будет отделено от земледельческого класса и перейдет к государству или к другому классу, как было в центре, — те стороны, под давлением которых развивалось индиви­дуальное владение, замрут, и получат возможность роста и развития лишь те, которые будут поддерживать коллективность формы» **).

*) «Исследование народной жизни», выпуск I, Москва, 1884, стр. 225.

**) Там же стр. 225 -226.

137

Развитие «коллективности формы» совершенно правильно ста­вится г-жей Ефименко в связь с отделением права собственности от земледельческого класса, т. е., говоря проще, с экспроприацией этого класса. Но одной экспроприации его было еще недостаточно: экспро­приация могла бы повести только к созданию безземельного проле­тариата. Чтобы вместо такого пролетариата появился крестьянин-общинник, надо было лишить земледельческий класс не только права собственности на землю, но также и права собственности на самого себя, т. е. свободы: надо было закрепостить его высшим классам или государством. При этом условии «коллективность формы» не только могла возникнуть, но и возникала так же неизбежно, как возникала она во всяком рабовладельческом хозяйстве, где ни одна рабочая сила не в состоянии предъявить права частной собственности на то помещение и на те орудия труда, которыми она пользовалась и ко­торые она употребляла в дело с разрешения и в интересах хозяина. «Коллективные формы», подобные нашей общине, являлись всюду, где по тем или иным историческим причинам оказывались налицо оба указанные нами условия: в Византии, в древнем Египте, в Индии, в Китае.

По мере того, как росли нужды Московского государства, земли черносошных крестьян, равно как и сами эти крестьяне, все более и более превращались в государственную собственность. Пока много было «порозжих», «диких» земель, которыми можно было «доволь­ствовать» безземельных, редко представлялась надобность отрезы­вать «лишние» земли у тех крестьян, которые издавна владели ими. Но, по мере роста народонаселения и захвата земель служилым со­словием и духовенством, такая надобность стала встречаться все ча­ще и чаще. Поэтому уже в московском периоде обнаруживается зна­чительное стремление к тому, что впоследствии названо было, — по­средством меткого, хотя и произвольного словосочетания, — генераль­ным поравнением. Уже уложение царя Алексея Михайловича лишает тяглых людей в черных сотнях и слободах всех прав поземельной собственности, угрожая им жестоким наказанием за продажу или залог своей земли («а кто черные люди те свои дворы продадут или заложат, и тех черных людей за воровство бити кнутом»). Но мо­сковский период знал только цветики этой поземельной политики: ее ягодки созрели в XVIII столетии. «Казалось, московская формула: «чтобы земля не выходила из тягла» — была всеобъемлюща; но это только казалось, — говорит г-жа Ефименко. — На самом деле масса сил

138

выскользала из-под нее, выдвигая впереди себя тяглецов, которые и расплачивались перед государством за все про все... Ревизия (1719 г.) и указ о введении подушной подати (1722 года) ввели, на место ста­рого принципа, «чтобы земля не выходила из тягла», новый, «чтобы никто не был в избылых», т. е. «чтобы никто не был без платежа подушной подати»... Но очевидно, что выбираться подать должна была с той же земли. Правительство это так и понимало с самого начала» *). Подушное распределение земли сделалось сознательной и неизбежной целью его поземельной политики: «Если государство есть настоящий собственник тяглой земли, а не крестьянство, если каждая душа должна платить, — естественный вывод, что государство обя­зано обеспечить за каждою душой возможность платить путем на­деления ее землей» **) Знаменитые межевые инструкции совершают целый переворот в крестьянском землевладении. Местами крестьяне настойчиво ходатайствуют о «неотъеме от них старинной их владеемой земли», их просьбы остаются без последствий. Местами они даже восстают «многолюдственно, с дубьем и дреколием», их сопротивле­ние, как это понятно само собою, подавляется, им «чинят нещадное батожьем наказание», а землю все-таки переделяют сообразно госу­дарственным видам. Переделы земли между крестьянами выходят за границы отдельных общин или даже целых волостей и распростра­няются, по крайней мере в принципе, на все государство ***).

«Генеральное поравнение» коснулось также и владельцев четверт­ных земель. Потомки служилых людей низшего разряда, охранявших некогда московские украйны, владельцы эти уже в царствование Петра Великого были положены в подушный оклад и почти совер­шенно сравнены с другими крестьянами. Прежде земля давалась им на началах поместного права. Но с течением времени понятие о по­местье, как о жаловании за службу, теряло свое значение: поместья

*) Там же, стр. 325.

**) Там же, стр. 326. Ср. также Кейслера Zur Geschichte und Kritik des Gemeindebesitzes in Russland, I, стр. 106-107, и III, стр. 33 и след.

***) В 1800 году производившие ревизию сенаторы докладывают сенату, что смоленская казенная палата поступает неправильно, делая разверстку по каждой волости, между тем как ей надо «соблюсти в предлежащем случае по крайней возможности такое правило, чтобы всякий из поселян казенных, будучи одинаковою повинностью обязан, одинаковые же со стороны земляного пространства и почвы имел выгоды». (В. Якушкин, «Очерки по истории русской поземельной политики и XVIII и XIX веке». Москва 1890, стр. 160). — «Бывшие до крестьянской реформы 1861 года земские управители в Алтае очень часто собственною властью, по одно­му словесному распоряжению, даже без отметок на планах, уравнивали селен-ные наделы...» «Алтай». Ист.-стат. сборн., ред. П. Голубева. Томск 1890, стр. 28). —

139

служилых людей высших разрядов мало-помалу приравнены были к вотчинам, поместья же «однодворцев» сошли на степень крестьян­ского надела, который, как мы уже знаем, признавался собствен­ностью государства. В интересах казны государство и здесь не пе­рестает заботиться как об «удовольствовании» владельцев землею, так и о неотчуждаемости их участков. Указ Верховного Тайного Совета от 14 августа 1727 г. повелевает «впредь сего у однодвор­цев, которые по переписи в поголовный оклад положены и содержат ландмилицкие полки, дачи их земель, которыми они владеют, никому не покупать и никаким образом не крепить и не записывать, чтобы из того в платеже подушных денег и в содержании ландмилицких полков помешательства не было». Инструкция межевщикам 1754 го­да, в которой целая глава посвящена однодворцам, предписывает на­межевать каждому двору, считая его в четыре души, по десяти чет­вертей в поле, на усадьбу и всякие угодья — по 30 дес., «и по наме­рении толикого числа земли на каждые четыре души, отмежевать к слободам, селам и деревням в одну окружную межу ото всякого чина помещичьих земель особо, а в той меже делить им ту землю для содержания себя по пропорции, и из той общей межи им, однодвор­цам, земель своих никому, в силу 1727 г. указа, не продавать и не закладывать и в наем не отдавать, а если кто продаст или заложит, то оным купчим или закладным недействительным быть». Третий пункт той же инструкции предписывает: «если в каком селении одно­дворческой земли не хватит до указанной пропорции, а в других се­лениях того же уезда окажется излишество, то из недостаточных селений переселять в изобильные нужное число однодворцев по жре­бию; а если в уезде таких лишних земель не оказывается, то о пе­реселении в другие места сноситься с ландмилицкой украинской кан­целярией». То же подтверждается и инструкцией 1766 г. *). Смысл

Основной мотив всех этих мероприятий ясно выражается указом 19 мая 1769 года, который повелевает: «В случае неуплаты крестьянами в годовой срок подушной недоимки, забирать в города старост и выборных, держать под караулом, употреб­лять их в тяжкие работы без платежа заработных денег, доколе вся недоимка заплачена не будет». Г. Заблоцкий-Десятовский, приведя этот «жестокий указ», за­мечает, что он имел огромные последствия для экономического быта го-сударствен­ных крестьян: «он уничтожил личную ответственность плательщика за подать, ввел круговую поруку, обратил сельские свободные общины в податные единицы, а податной системе придавал значение постоянной контрибуции». «Граф П.Д. Киселев и его время». С.-Петербург, 1882, т. 2-й. стр. 30. На счет свободы сельских общин мы заметим, что она и прежде была очень ограничена. Но то не­сомненно, что указ 19 мая дал сильный «толчок» развитию нашей общины.

*) Б. Якушкин. Цитированное сочинение, стр. 106 и 163.

140

этих распоряжений очевиден. Предписывая однодворцам делить отме­жеванную им землю «для содержания себя по пропорции» и указы­вая, какова должна быть эта «пропорция», государство тем самым объявляло вне закона установившееся у четвертных семейно-наслед­ственное владение. Неудивительно, поэтому, если, как говорит г. Во­ронцов, генеральное межевание послужило «толчком» для перехода от четвертного владения к общинному. Удивительно только, что г. Воронцов счел возможным изобразить этот переход, как следствие независимой от «внешних условий» эволюции народной мысли. Нечего сказать, хороша независимость! Саратовские статистики по­няли это интересное явление гораздо лучше, чем наш трудолюбивый, но мало сообразительный теоретик народничества.

Вот, напр., что читаем мы в «Сборнике статистических сведений по Хвалынскому уезду» (речь идет о бывших служилых татарах, не­когда владевших землею на основе подворно-семейного права).

«Генеральное межевание 1798 г. обмежевало земли татар от казны и соседних владельцев по душам пятой ревизии, определив на каждую 15 десятин, а всю остальную землю под названием «пример­ной» оставило при тех же селениях, где она и была. Этот акт имел огромное значение. Во-первых, он ввел, вместо подворного наслед­ственного владения с четвертями разной меры, общинное, уравни­тельное по числу душ ревизии, во-вторых, отверг поместный хара­ктер жалованных земель, признав их казенно-общественными... Есте­ственные результаты генерального межевания обнаружились весьма скоро. Казенная палата стала распоряжаться четвертными землями, как казенно-общественными, а не как поместными. Она стала отме­жевывать примерные земли в виде излишних от одних татарских селений к дачам тех селений, у которых не хватало до указанной 15-тидесятинной пропорции на ревизскую душу» *).

Кажется ясно? Обратив бывших служилых людей в податное сословие, государство обращает в свою собственность их земли, с которыми оно и обращается затем по своему усмотрению, имея в виду прежде всего интересы своего казначейства.

Г. Воронцов старательно оттеняет ту гармонию, которая обна­ружилась в этом случае между видами государства, с одной стороны, и пресловутыми народными идеалами — с другой. По его словам, «успех правительственной агитации (подразумевается та агитация в

*) См. стр. 7-8 названного сборника.

141

пользу общинного землевладения, которую вели впоследствии чиновники графа Киселева)... имевшей результатом превращение в течение года сотен тысяч десятин земли из частного владения в общинное, конечно, может быть объяснен только тем, что само население стре­милось к тому же, и что предложение правительства совпало с мыслью большинства. Делая свое предложение, правительство не вно­сило в сознание крестьян новой идеи, а, так сказать, заявляло сто­ронникам уравнения, что в их борьбе с противниками оно будет на их стороне» *).

Эта гармония сводится к следующему.

Уже ко времени генерального межевания некоторые из четверт­ных владельцев были, вследствие семейных разделов и продажи сво­их участков, частью почти совсем обезземелены, частью сильно стес­нены. Сравнительно большой надел, обещанный им правительствен­ными указами, являлся для них желанным выходом из тяжелого эко­номического положения. Поэтому они обрадовались этим указам, увидя в них желание правительства прийти к ним на помощь. Хва­лын-ские четвертные татары **) немедленно — и очень наивно — изъявили «жела-ние на решение в наделении их землею» (назв. сборн., стр. 8). Само собою понят-но, что в тех случаях, когда правительство в со­стоянии было исполнить это «же-лание на решение в наделении», ма­лоземельные четвертные владельцы радостно приветствовали новый порядок вещей: он приносил им прямую, очевидную выгоду. Но зато там, где по недостатку земель, наделы четвертных не могли быть увеличены до обещанной «пропорции», и где, следовательно, ожидав­шееся четвертными владельцами «наделение» землею не состоялось, они были сильно разочарованы, и когда, в начале XIX века, казен­ные палаты, продолжая «правительственную агитацию», предлагали им перейти к душевой разверстке, они уже гораздо чаще давали отри­цательный ответ. В Сарат. г. Хвал. и Кузн. уу. некоторые татар­ские деревни, как, напр., Могилки, Демина, Сулеймановка и друг., по­головно отказались от уравнительного раздела земель и всецело оста­лись при четвертном владении без всякой перемены; в других дерев­нях в пользу общины высказались лишь малоземельные четвертные владельцы ***). «Широкодачники» решительно протестовали теперь про-

*) «Крестьянская община», стр. 33.

**) Т. е. собственно малоземельные, имеющие меньше обещанных 15 дес. на душу.

***) «Сарат. Дневник», 1886 года № 50, статья г. Чекалина; цитировано в «Сборн. статист. свед. по Кузнецкому уезду», стр. 95.

142

тив нее. И это понятно. Первоначально широкодачники могли вместе с малоземельными выражать свое «желание на решение в наделении», полагая, что правительство лишь приведет дачи бедняков к 15-ти-десятинной норме прирезкой к ним незанятых казенных земель. А когда они увидели, что «решение в наделении» означает уменьше­ние размеров их собственных участков, они восстали против него, как против вопиющей несправедливости. Там, где план правительства осуществлен был вопреки их сопротивлению, они местами и до сих пор не могут забыть нанесенной им обиды.

Даже там, где переход к общинному землевладению и не со­стоялся, бывшие четвертные владельцы, сохранившие память о своих старых привилегиях, негодуют на обращение их в податное сословие. Так, напр., «в настоящее время могилковские татары считают по­пранными свои законные права... К общинному владению и связан­ной с ним круговой поруке татары относятся крайне враждебно и, наоборот, очень дорожат своим четвертным земельным устройством, с которым для них связаны представления о старинных привилегиях и надежды на возобновление этих привилегий в будущем» *).

Г. Воронцов изображает ход этих событий применительно к вышеуказанной любезной ему гармонии. У него выходит, как мы знаем, что в конце прошлого века идея перехода от четвертного владения к общинному «недостаточно еще назрела в массе населе­ния», и поэтому он совершается тогда лишь в небольшом числе по­селений. Для своего дальнейшего «назревания« идея эта нуждалась в новых «толчках» со стороны государства, которые, к счастью для России, и были даны ей сначала графом Киселевым, а потом спе­циальным размежением последних десятилетий.

Известное латинское изречение гласит, что книги имеют свою судьбу. Имеют свою судьбу и государственные деятели. Судьба по­койного графа П. Д. Киселева замечательна тем, что он, прекрасно понятый и оцененный императором Николаем I, был совершенно не понят как своим преемником, графом Муравьевым, так и нашей на­родолюбивой «интеллигенцией». У этой последней вошло в обычаи превозносить бывшего министра государственных имуществ не за то, что он действительно сделал для государства, а за то, что он является в ее воображении каким-то предтечей народничества. Даже г. Семевский, от которого, как от мужа науки, можно было бы ожи-

*) «Сборн. статист. свед. по Кузнецкому уезду», отдел III, стр. 13.

143

дать более осмотрительною и вдумчивого отношения к предмету, изображает Киселева чуть не Гракхом. Нечего и говорить, что та­кое изображение ни мало не соответствует действительности и что оно наверное вызвало бы справедливо-не-годующее изумление в са­мом Павле Дмитриевиче. Как мало похожи были взгля-ды графа на «идеалы» гг. народников, показывает его записка о «мерах к усиле­нию действия закона о свободным хлебопашцах» (делаем выписки по книге самого г. Семевского «Крестьянский вопрос», т. II, стр. 37—38). «В Англии, Ирландии и некоторых частях Италии, подобно тому, как у нас в остзейских губерниях, с освобождением крестьян земли остались в полном и неограниченном распоряжении дворян­ства; крестьяне, за малым исключением кортомщиков или фермарей, сделались вольными поденщиками, т. е. бобылями: положение опас­ное при всяком недостатке выгодной работы для бобылей и особенно при неурожае или внутренних замешательствах, где люди, не имею­щие оседлости, обыкновенно бывают орудием злоумышленных дей­ствий. Во Франции, Швейца-рии и некоторых частях Германии кре­стьяне вместе со свободою получили прежние крестьянские поля, а помещикам оставлены одни господские запашки. В Пруссии земли также разделены между помещиками и крестьянами. Сим распоряже­нием, во-первых, нарушены права собственности дворянства, во-вто­рых, ослаблена самостоятельность высшего государственного сословия и через то уничтожена важнейшая нравственная сила, через кото­рую верховная власть дей-ствовала на народ, и, в-третьих, по праву вотчинной собственности привлечена к участию в важнейших предме­тах государственного управления масса народа, которая силою не­обузданного большинства ниспровергает равновесие в частях и коле­блет порядок государственного устройства». «Система Франции, Швей­ца-рии, некоторых частей Германии и Пруссии, утвердившая за кре­стьянами право вотчинничества, основанная на началах демократии и порожденная политическими переворотами, должна быть чужда всякого применения к России». В России нужно поставить «крестьян на приличную для них степень свободных или обязанных земледель­цев», но не следует давать им «права, принадлежащие одному только дворянству».

Эти взгляды Киселев высказал в то время, когда он уже был министром государственных имуществ, т. е. когда он мог, сообразно с ними, оказывать сильное влияние на поземельные порядки госу­дарственных крестьян. Крестьяне этого разряда были, как мы уже

144

знаем, закрепощены государству, которое и обращалось с ними, как помещик обращался со своими крепостными *). Помещик заботился о том, чтобы своевременно «использовать» всякую новую рабочую силу, выросшую в его деревне: как только крепостной крестьянин приходил в надлежащий возраст, его женили и «сажали на тягло», т. е. ему давали известный надел, налагая на него известные обязан­ности. Подобное же тягло налагало на каждого из своих крестьян и государство. Периодически происходившие ревизии имели целью именно приведение в известность того числа крестьян, которое в данное время можно было «использовать». Заняв пост министра го­сударственных имуществ, граф Киселев ни на йоту не отступил от этой экономической политики. Но он держался ее строже, он про­водил ее последовательнее, чем это делалось когда-либо прежде. В этом и заключается главная отличительная черта его деятельности, как министра государственных имуществ.

Ко времени назначения его министром, на казенных крестьянах накопилось множество недоимок **). Это было, разумеется, очень не­удобно, и император Николай I указал на необходимость «твердых правил к постоянному платежу податей». Чтобы положить конец не­приятному положению дел, Киселев решился атаковать зло в его источнике, а источником зла явилась, по крайней мире во многих местностях, недостаточность крестьянских наделов. Граф нашел, что на каждую казенную ревизскую душу должно быть отведено от 8 (в «малоземельных») до 15 (во «многоземельных» губерниях) десятин земли. В действительности эта мера никогда не была осуществлена даже с приблизительною точностью, но верно то, что всюду, где было приступлено к ее осуществлению, она послужила сильным «толчком» к переходу крестьянских земель из одних рук в другие. У крестьян, как государственных, так и четвертных и удельных, до

*) «Смотря по тому, на чьей земле находились крестьяне: на казенной (го­сударственной), удельной (принадлежавшей императорской фамилии) или поме­щичьей (принадлежавшей дворянам), — крестьяне назывались государственными. удельными или помещичьими. До 19-го февраля 1861 года все крестьяне были крепостными (т. е. находились в крепостной зависимости или во владении) госу­дарства, уделов (управлений имениями императорского дома) или помещиков-дво­рян», «Сельское и лесное хозяйство России», издание департамента земледелия сельской промышленности министерства государственных имуществ, С. -Петер­бург 1893, стр. 55).

**) «Несмотря на то, что в 1814 году сложено было со счетов недоимок 30 милл. руб. асс. и с 1826 по 1836 г. на 17 милл. руб., к 1 января 1838 года в не­доимке оставалось 64 милл. руб.». (Л. Ходский. «Земля и Земледелец» С. -Петер­бург 1891 г., т. II, стр. 143).

145

пор сохранилось довольно живое воспоминание об этом «толчке». Вот примеры.

Деревня Ушаковка, Золотовской волости, Камышинского уезда. «До 30-х годов нынешнего столетия «пахали вольницу»; к этому вре­мени сложилось довольно устойчивое подворно-участковое землевла­дение, на что указывают сохранившиеся до сего времени названия частей пашни по прозваниям их владель-цев: Шишкина пашня, Мозо­лев хутор и пр. К душевому владению перешли по настоянию вла­стей, вероятно, одновременно с переходом в удел, когда их заставили разделить пашни на три поля и нарезать их на десятины. Распоря­жение это встретило сильное сопротивление, окончившееся ссылкой нескольких человек в Сибирь» *).

«При переходе от четверти на души д. Заломской, Булановск. волости, Новооскольского уезда (в конце 50-х годов), начальство, в лице окружного, по словам крестьян, деятельно способствовало этому переходу в виду того, что душевое владение подчиняло крестьян за­кону о круговой поруке в платеже податей... » «В Белгородском уезде, с. Наумовка, Толоконской волости, перешло на души после X реви­зии при размежевании под влиянием, с одной стороны, требования малоземельных, а с другой — настояния начальства, руководствовав­шегося тем, что при введении общинного владения с общества можно будет по круговой по-руке взыскать недоимку, в больших суммах накопившуюся за некоторыми до-мохозяевами. Крестьяне с. Черная Поляна, Старогородской волости, в конце 50-х годов поделили было землю на души, при поддержке окружного начальства, но когда узнали, что для перехода требуется согласие ⅔ хозяев, а большин­ство, желавшее уравнения, не достигало этой цифры, то вернулись к четвертному владению» **). В Обоянском уезде по единогласному отзыву крестьян «община создана или прямо и непосредственно правительством, или же по его инициативе и при его более или ме­нее активном участии». Время этого «создания» относится к 1839—1840 г., когда по уезду разъезжали чиновники, предлагавшие кре­стьянам переделить их подворные четвертные участки по ревизским душам. Эта «агитация» вызвала чрезвычайно сильное волнение между крестьянами. Если министерство государственных имуществ руково­дилось тем соображением, что переход на души равносилен был до-

*) «Сборн. статист. свед. по Камышинскому уезду», отд. III, стр. 59.

**) «Крестьянская община», стр. 34.

146

бровольному принятию крестьянами на себя значительных платежей, от которых были свободны четвертные владельцы, то малоземельные хозяева надеялись поживиться на счет более зажиточных семей, с своей стороны, всеми силами противодействовавших этим планам добрых соседей. Дело не раз доходило до открытого сопротивления властям со всеми его последствиями. В большинстве случаев непо­корные должны были смириться, но иногда им, сверх чаяния, удава­лось «отхлопотать свою землю от душевого передела» *).

Граф Киселев был лучшим представителем той поземельной по­литики, кото-рая подсказывалась московской и потом петербургской России отсталым состоя-нием ее производительных сил и неотлож­ными нуждами государственного управления. При тогдашнем эконо­мическом положении России нужды эти не могли быть удовлетворены иначе, как посредством превращения в несвободных тяглых людей всех производителей. Но как ни разумна была, при указанных усло­виях, эта экономическая политика, она в последнем счете привела к результатам, идеализировать которые в высшей степени странно. Она поставила землевладельца в то самое положение, в каком мы видим его, например, в древнем Египте **), и, в конце концов, превра­тилась в сильнейшее препятствие для развития тех самых произ­водительных сил, от недостатка которых издавна страдало русское государство. Теперь она уже ни в каком случае не может быть про­должаема, и чем скорее она будет устранена, тем более выиграет и народное, и государственное хозяйство. Всякие колебания в этом отношении, — а их до сих пор было слишком много, — только усилят то тяжелое, даже прямо невыносимое положение, в котором нахо­дится теперь русский производитель и в котором он, оставаясь по-прежнему несвободным и беззащитным тяглецом, «госу-даревым сиротою», страдает одновременно и от существенных неудобств ста­рой экономической политики и от дурных сторон нового порефор­менного хозяйства. Нужно много наивности и много «интеллигентной» беззаботности на счет народных интересов, чтобы, подобно г. Во­ронцову, строить утопии на почве идеализации нашей старой позе­мельной политики. Что было, то быльем поросло, а что будет, будет не по-старому, а по-новому!

*) См. сборн. стат. свед. по Обоянскому у. Курской г., ч. II, стр. 1—2.

**) См. Масперо: Du genre épistolaire chez les Egyptiens de l'époque pharao­nique. Paris 1872.

147

В ноябрьской книжке «Нового Слова», в статье: «По поводу внутренних вопросов», г. С. К., жалуясь на современное состояние русской литературы, между прочим говорит:

«Вот статьи против народников, напоминающие прежние статьи западников против славянофилов и не желающие знать, что народ­ничеству не меньше их авторов близки все положительные стороны и идеалы европейской жизни» (стр. 191).

Мы не имеем удовольствия знать, какие идеалы «близки» г. С. К., но, что касается гг. народников вообще, то нельзя не видеть, что идеалы восточной жизни им гораздо ближе, чем идеалы Европы, и что единственное название, приличествующее им в настоящее вре­мя, это — название восточников.

Но возвратимся к русской общине.

Что крестьянин, в течение долгого времени испытывавший на се­бе влияние указанной поземельной политики, постепенно приспосо­бил к ней свои взгляды на землевладение, в этом нет ровно ничего удивительного: было бы удивительно; если бы не произошло такого приспособления. Но видеть в нем результат независимого от внеш­них условий движения народной мысли, значит ровно ничего не по­нимать в психологии русского народа.

Накладывая тягло на крестьянина, государство говорило ему: вот тебе земля, которая даст тебе возможность исполнять мои тре­бования. Известно, что крестьянин часто искал в бегстве спасения и от земли, и от требований. Но когда бегство было невозможно или неудобно, когда волей-неволей приходилось исполнять требования, он естественно желал, чтобы им соответствовал известный поземельный надел. Малоземельный крестьянин просил за свою «службу» земли, нисколько не заботясь о том, откуда возьмет «казна» эту землю: отрежет ли она ее от участков «широкодачников», или от своих собственных владений. Совершенно так же помещичий крестьянин просил земли у бурмистра или старосты, сажавшего его на тягло. Когда, в начале восьмидесятых годов, во многих губерниях на­чалось между крестьянами движение в пользу коренных переделов об-щинных земель, одним из главных доводов, выдвигавшихся сторон­никами «рав-нения», была ссылка на то обстоятельство, что сельская молодежь пошла в военную службу, не получив, однако, никакого на­дела (известно, что у государственных крестьян переделов не было большинстве случаев с времени последней ревизии *). Здесь ясно

*) В настоящее время большинство крестьян (государств. Славян. -серб. у.)

148

высказался выработанный историей взгляд крестьянина на поземель­ный надел, как на противоядие податям и повинностям.

Понятно, что существует неоспоримая гармония между таким взглядом крестьянина на землю и нашей старой поземельной поли­тикой. Но не менее понятно, во-первых, то, что существование у крестьян подобного взгляда на землю во-все не служит доказатель­ством «самостоятельной» эволюции народной мысли, а, во-вторых, то, что он не ручается за прочность дорогих г. Воронцову «усто-ев». Неизбежный когда-то продукт экономических отношений нашей стра­ны, он неизбежно исчезнет при новых экономических условиях. И он уже колеблется, он, как мы видели, уже исчезает там, где сильнее сказываются новые, «пореформенные» условия нашей общественно-экономической жизни *).

К тому же указанная гармония установилась не без труда и не сразу. В своем докладе императору Николаю от 17 мая 1837 г. граф Киселев говорил: «В Московской и Владимирской губерниях распространились между крестьянами слухи о новом устройстве их на военном положении со введением общественной за-пашки, произ­вели в них опасение и побудили богатейших к переходу в городское состояние» **).

В Пермской губернии крестьяне говорили, что начальство, 6eз ведома царя, продало их какому-то важному барину, которого на-

настойчиво добивается раздела земли. «В солдаты пошел, а земли нема», «сы­нов берут, а мы без земли», «царя ли мы служители?», «век не жить на будках-то» — энергично иллюстрируют крестьяне необходимость коренного передела земли». «Сборн. статист. свед. по Екатеринославской губ., выпуск III, Славяно­сербск. уезд, Ёкатеринослав 1886, стр. 72—73.

*) Вот еще пример. «Зеленовское общество Лепатихской волости (составилось в 1862 году из подворных владельцев Киевской губ.) делит землю по наличным душам передела 1881 г., но меньшая доля домохозяев хочет раздела на ревизские души в виду того, что «мало земли стало на душу», что «уж сколько лет старые владельцы платили за землю, а тут вдруг у них отбирают». На претензию моло­дежи: «где же им земли достать» — они отвечают: «наши отцы выпросили себе землю (в 1862 году), выпрашивайте и вы у казны: в Крыму земли много». На наш вопрос — чье мнение восторжествует — сход ответил: «сделаем так, как в ста­рых слободах». В Ново-Ко-нотоповке в 1882 году состоялся приговор о разделе земли на ревизские души. На то соображе-ние, что молодые люди служат царю и отечеству, а земли им при ревизской раскладке не дают - конотоповцы возражают: «в Полтавской и Черниговской губерниях (крестьяне Ново-Коното-повки эмигри­ровали в Мелитопольский уезд в 1862 году из Конотоповского уезда, Чернигов­ской губ.) тоже служат в солдатах, а земли не получают». Как на причину, по­будившую к переделу земли по ревизским душам, крестьяне указывают на то, что «кругом мужики стали покупать вечную землю». («Сборник статист. сведений по Таврической губернии», т. I, вып. II, ч. II, стр. 54). Вообще, за аргументами против общинного владения у крестьян дело не станет.

**) Заблоцкий-Десятовский, цит. соч., т. II, стр. 50.

149

зывали то Киселевым, то Кульневым, то Медведевым (так как на злостных управлениях выставлен был местный герб — медведь). Эти слухи, в связи с некоторыми неудачными распоряжениями нового министерства, привели к крестьянским волнениям, охватившим целых три уезда. Порядок был восстановлен лишь с помощью военной си­лы. «Мятежники, — говорит официальный документ, касающийся волнений в Камышловском уезде, — обнаружили сильный испуг, но в постоянном убеждении о правости своего дела не изъявили никакого признака сожаления о содеянном, а тем менее раскаяния» *).

Г. Воронцов рассуждает так: прежде переделы совершались у государственных крестьян лишь во время ревизий; теперь во многих местах крестьяне совершили их, не дождавшись новой ревизии. Это значит, что «принцип государственного регулирования периодического перераспределения земли» уступил место «началу свободной инициа­тивы общины», а из этого следует, что народная мысль ушла впе­ред в своем развитии **). Это рассуждение нашего автора, подобно всем прочим, не выдерживает самого легкого прикосновения самой снисходительной критики.

В крепостной общине переделы совершались по воле помещика. Выражаясь словами г. Воронцова, мы можем сказать, что при кре­постном праве господствовал принцип помещичьего регулирования периодического перераспределения земли. Но и при крепостном пра­ве переделы совершались иногда по почину крестьян, как в этом могут убедить г. Воронцова случаи, указываемые г. Семеновым, ко­торого он же цитирует на стр. 58—60 своей книги. Из слов г. Се­менова видно, что «свободная инициатива общины» проявлялась то­гда, когда особенно давало себя чувствовать «неудовлетворительное положение» некоторых тягол, а помещик почему-либо медлил пред­писать передел. При этом «начало свободной инициативы общины» всегда стояло в совершенно подчиненном отношении к принципу по­мещичьего регулирования. Крестьяне не считали себя в праве совер­шить самовольный передел; они просили на него позволения у по­мещика. Совершенно то же видим мы в переделах, совершавшихся в течение прошлого десятилетия и давших г. Воронцову повод со­чинить «эволюцию» народной мысли. Почувствовав нужду в переде­ле, крестьяне долго не решаются приступить к нему без «царского

*) Об этом см. интересную статью г. Колюпанова: «Камышловское дело» в Вестнике «Европы» 1870 г., кн. 10.

**) «Крестьянская община», стр. 56.

150

указа». Они с нетерпением, ждут новой ревизии, чтобы распределить землю по наличным душам, которые будут записаны в новых ревиз­ских сказках.

Но так как ревизии все нет и нет, а нужда в переделе сказывается все сильнее, то самые смелые или наиболее понукаемые нуждою об­щины решаются, наконец, совершить его «самовольно». Видя, что по­добное «самовольство» не влечет за собою никакого возмездия со стороны начальства, соседние общины также приступают к переделу, и раз начавшееся движение усиливается. В настоящее время есть уезды, где «самовольные ревизии» произошли, за малыми исключе­ниями, повсеместно. Иногда новый передел совершался на определен­ный срок, а иногда крестьяне формально оговаривались, что новое распределение земли должно оставаться в силе до казенной ревизии, до ожидаемого указа. «Начало свободной инициативы общины» громко заявляло, таким образом, о своем подчинении «принципу государст­венного регулирования». Это — знакомое нам дореформенное отноше­ние.

Что, совершая переделы, крестьяне вовсе не думали посягать на «принцип го-сударственного регулирования», доказывают очень многие факты.

В селе Митякине, Руднянской волости, Камышинского уезда, крестьяне в 1886 году «переделили землю отчасти «по предписанию» исправника и отчасти потому, что семейный состав не соответство­вал ревизским душам» *). В Хвалын-ском уезде первый передел у го­сударственных крестьян произошел в 1881 году в деревне Дубовом Гае, где «по совету местного предводителя дворянства, В. В. Безоб­разова, крестьяне разделили... земли на наличные души»). В Мели­тополь-ском уезде движение в пользу переделов очень усилилось после того, как мировые посредники на вопрос крестьян, как вла­деть землей, отвечали: хотите — по дворам владейте, хотите - по ре­визским душам; хоть по наличным, хоть на баб, хоть на скот дели­те. В Славяносероском уезде в с. Первозвановском передача не-ревиз­ским подросткам наделов умерших ревизских душ совершилась по внуше-нию непременного члена присутствия по крестьянским делам ***) В..., но, ка-жется, нет надобности приводить новые примеры. Дело

*) «Сборн. стат. свед. по Сарат. губ. », т. IX, отд. III, стр. 484.

**) «Сборн. стат. свед. по Сарат. губ. », т. V, стр. 23.

***) Крестьянская община», стр. 109.

151

ясно, как день. В переделах новейшего времени сказалась не «эволюция» народной мысли, а верность ее старым преданиям.

По мнению г. Воронцова, «сущность процесса, совершавшегося о послед-них лет среди государственных крестьян», состояла не толь­ко в замене извест-ного «принципа» известным «началом», но и в «переходе от разверстки земли по душам мужского пола к более со­вершенным системам» (он замечает, правда, что этот последний пе­реход заметен «уже гораздо меньше» *). Проверим и это мнение на­шего автора с помощью фактов, причем остановимся прежде на фактах, имевших место в среде государственных крестьян.

Государственные крестьяне до последних переделов владели зем­лею по ревизским душам. Это всем известное явление. Но в изложении г. Воронцова и оно искажается. Мы узнаем, что распределение зем­ли между государственными крестьянами совершалось «по душам мужского пола, т. е. по потребительной норме» (курсив наш). Это чистейший вздор, нечто вроде круглого квадрата, по той простой причине, что распределение земли по потребительной норме ни в каком случае не могло бы считаться только с душами мужского пола: разве женщины не «потребляют»? Распределять что бы то ни было по потребительной норме значит руководствоваться принципом: каждому по потребностям. У нас же и государство, и община при распределении земли руководствовались скорее противоположным принципом: с каждого (члена податного сословия) до последнего воз­можности. Платя подати по числу записанных в ней ревизских душ, община, естественно, распределяла свою землю по той же самой «норме», т. е. по числу тех же самых дул. В момент ревизии число этих душ совпадало с числом наличных душ «мужеска пола» в каждой общине, и тогда распределение земли соответствовало произ­води-тельной норме. Правда, норма эта не определялась с достаточ­ной точностью: две семьи, имеющие одно и то же число душ муж­ского пола, далеко не всегда обладают одинаковой производительной силой. Но государство не имело практической возможности полнее осуществить свой принцип. Оно должно было довольствоваться гру­бым, приблизительным определением производительной нормы, да периодическим устранением (посредством новых ревизий) того не­соответствия, которое непременно возникало, с течением времени, между «ревизскими сказками», с одной стороны, и числом наличных

*) «Крестьянская община», стр. 50-57.

152

душ в каждой общине — с другой. Когда крестьяне, не дождавшись новой ревизии, решились «самовольно» переделить землю и развер­стали ее по числу наличных душ, то никакого перехода к «более совершенным системам» при этом не произошло. Крестьяне посту­пили так, как поступали их отцы, деды, прадеды и т. д. Допустим, что такая верность преданию представляет собою нечто очень от­радное. Но и в этом случае очевидно, что перед нами явление, ко­торое, выражаясь языком покойного И.С. Аксакова, надо назвать спасительною неподвижностью, а вовсе не эволюцией; благодетель­ной косностью, а вовсе не движением вперед *).

Но косность проявилась только там, где крестьяне, в момент «самовольной ревизии», распределили, как это делалось и прежде, по числу наличных душ свою общинную землю. Это имело место, однако, далеко не во всех общинах, совершивших новый коренной передел. Местами крестьяне очень отклонились от старой системы разверстки, чем и доказали, во-первых, что их мысль уже начинает расставаться со спасительной неподвижностью, а во-вторых — и еще раз, — что она подчиняется тем самым «внешним условиям», от вли­яния которых хотел бы освободить ее г. Воронцов.

Прежде всего укажем на некоторые общины, в которых новая разверстка по наличным душам не могла состояться. В Камышин­ском у. ко времени исследования (1886—1887 гг.) из 57 общин быв­ших государственных крестьян к наличной разверстке перешло лишь 32, т. е. около 56 % общего числа. Правда, во время исследования шли толки о переделах и в некоторых других общинах, но в то же

*) Противопоставим мнению г. Воронцова, опирающегося на «данные зем­ской статистики», мнение людей, занимавшихся статистикой на месте. «При ка­ждой ревизии государственным крестьянам нарезалась 8-мидесятинная пропорция (изредка 15-тидесятинная) на ревизскую м. п. душу; подушная подать и госу­дарственный земский сбор взимались казною с ревизских м. п. душ, и по этим же душам во всех казенных селениях Мелитопольского уезда и разверстывались, круговая порука связывала ревизские м. п. души. Раскладочная единица дана бы­ла государством, оставалось применить ее к разделу земли. Теперь, когда со вре­мени ревизии прошло 26 лет, ревизская душа есть величина мнимая, формальная. Когда же были периодические, быстро следовавшие одна за другой ревизии, то они регистрировали действительное наличное население. Вот почему никогда не нужно забывать, что в переходе государственных крестьян от ревизской к на-лич­ной разверстке земли и платежей нельзя констатировать никакого нового прин­ципа обложения. Крестьяне, делившие землю в 1858 году (X ревизия) по ревиз­ским мужским душам, а в 1872 году по наличным м. п. душам, не создали ни­какой новой раскладочной единицы, а лишь произвели как бы новую ревизию, только при несколько иных условиях». («Сборн. стат. свед. по Таврической губ.». т. I, вып. II, часть II, стр. 52).

153

были случаи возврата от наличной разверстки к ревизской *). Нам не важно здесь знать, сколько еще общин бывших государст­венных крестьян этого уезда перешло к наличной разверстке: до­пустим, что при ревизской разверстке осталось только 10 % общин (хотя это и мало вероятно). Эти 10 (или сколько их там окажется) процентов свидетельствуют о том, что старый порядок крестьянского землевладения очень сильно шатается. Владение надельной землей по старым ревизским душам есть, без сомнения, тоже общинное владение, но уже совершенно особого порядка: при нем значительная часть сельского населения лишается права на земельный надел, а общинники-землевладельцы являются привилегированным слоем. Та­ким образом, то простое обстоятельство, что часть крестьян удер­живает ревизскую разверстку, наносит смертельный удар той общи­не, которую наши народники привыкли считать воплощением прав­ды и справедли-вости. Это Федот, да не тот **).

») См. «Сборн. статист. свед. по Камышинскому уезду», отдел I, стр. 157. Подобные случаи возврата были, разумеется, и в других местах. По словам г. Постникова в Новороссии, «с 1880 годов в группе государственных крестьян, перешедших от ревизской к наличной раскладке, начинается попятное движение к ревизской раскладке. Земская статистика зарегистрировала 23 та-ких обратных перехода. Случалось, что одно и то же селение меняло в течение десятилетия не-сколько раз систему своих раскладок». («Южно-русское крестьянское хозяйство», Москва, 1891, стр. 41).

«При первом переделе на наличные души многие общины удержали тот се размер пашни на наличную душу, коим владела ревизская душа; в других общинах этот размер только немного понизился. Достигалось это очень просто путем распашки выгона. Но после 2—3 переделов по наличным душам почти весь выгон оказался распаханным, прирост населения продолжался своим чередом и наличная душа м. п. делалась владельцем только 3½—4 дес. земли вместо преж­ней 8-мидесятинной пропорции. Через 15 лет эти 4 дес. превратятся в 2, а потом 1 десятину, на которой можно заниматься садоводством или огородничеством, но сеять хлеб уже нельзя. Это быстрое уничтожение толоки, это измельчание ду­шевого надела напугало крестьян, и 80-ые годы обнаружили антиобщинные тен­денции. Многие крестьянские общества стали составлять приговоры о возврате старой раскладочной единице — ревизской душе. Мало того, большинство об­щин прямо стало стремиться к выкупу земли и разделу ее на подворно-наслед­ственные участки, т. е. к полному уничтожению общинного землевладения». («Сборн. статист. свед. Таврич. губ. Мелитопольский уезд», стр. 52—53).

**) Не надо думать, что наличная разверстка везде практикуется теперь большинством общин. В Ростовском-на-Дону уезде «надельные земли во всех без исключения русских об-щинах распределяются между домохозяевами по числу ревизских душ, получивших надел». В Херсонской губернии «преобладают в огромном числе общины, сохраняющие ревизскую раскладку земли (95% общего числа), и чем большая часть их не производит у себя никаких ни частных пе-ределов-переверсток, ни пережеребьевок». В Днепровском уезде Таврической губернии в боль-шинстве общин «сохраняется пока еще ревизская раскладка» (Постников, цитир. соч., стр. 51, 44 и 42).

154

Но там, где состоялся переход от ревизской разверстки к налич­ной, явление это осложнилось многими обстоятельствами, придавшими ему весьма поучительный смысл. Так, например, в слободе Слюсаревой Камышинского уезда, с 1883 года разверстывали землю по наличным душам мужского пола с 12-тилетнего возраста. Но при этом «новое число разверсточных душ пригонялось к старому, чтобы на душу доставалось тоже количество земли» *). Это опять Федот и опять не тот. В с. Большое Костырево того же уезда в 1884 году решено было, вследствие неравномерного распределения земли, переделить ее по наличным душам, «при чем, однако, тем, кто были малосильны или в глазах общества неаккуратны в платежах, земли было дано не на всех мальчиков, а на меньшее число душ, по усмотрению общества» **). И здесь черты Федота оказываются измененными «несимпатичным» образом. В с. Малое Костырево при переделе земли в 1885 году по наличным душам недоимщики были совсем лишены надела ***). В с. Мокрая Ольховка 1885 году переделали землю на наличные души, отобрав землю у недоимщиков. Всех наличных душ в этой общине было 1051, а лишенных земли недоимщиков оказалось 273 души ****). Федот стал совсем уже непривлекателен. Столь же непривлекателен он в хуторе Большом Петрунине, где при переделе в 1884 году по наличным душам «надел на всех мальчиков давали лишь аккуратным

*) См. цитир. сборник, отдел II, стр. 279.

В Мелитопольском уезде прежде других возвратились к ревизской развер­стке с. Ново-Нико-лаевка (Шульговка). «В 1873 году шульговцы были увлечены общим движением и поделили зем-лю на наличные души, но уже через 5 лет они раскаялись в этом и в 1878 году составили приго-вор, о разделе земли на старые ревизские души. Вслед затем Ново-Ивановка в 1880 году перешла от наличных душ к ревизским, в 1881 году - Орлинск, в 1882 году уже 5 общин составили приговор о переводе от наличной к ревизской раскладке (Горелое, Кириловка, Ново-Конотоповка, Ново-Поповка, Ново-Успеновка), в 1883 году - Ефремовка и Песко­шенное. Движение в пользу ревизской раскладки охватило целую массу селений (Михай-ловку, Шотовку, Семеновку, Богдановку, Гавриловку, Матвеевку, Веселое, Манчекуры и др.); здесь тоже составлялись приговоры на ревизскую раскладку, но ⅔ голосов не хватило в подписях, и присутствие признало приговоры непра­вильными. В некоторых селениях, как Матвеевка, Богдановка и Семеновка, кре­стьяне разделились на две партии: поборников ревизской и наличной раскладки; эти партии враждовали по целым годам, дело доходило до отчаянных драк, «до ножей». Набиралось хозяев 79—100 од-ной партии, отбирали друг у друга руки и, не составив приговора, двигались на мирскую землю с саженью делить ее в натуре на свои души. Противная партия, заметив эволюции врагов, бросалась с кольями, и на мирных пажитях разыгрывалась жестокая кровопролитная драма» («Сборн. стат. свед. Таврич. губ.», т. I, вып. II, часть II, стр. 53).

Замечательная эволюция общинной мысли!

**) «Сборн. стат. свед. по Камыш. у.», стр. 319.

***) Там же, стр. 322.

****) Там же, стр. 332.

155

платежах домохозяевам», а жившие на стороне земли совсем не получили. В довершение через два года покинули эту будто бы на­личную разверстку и вернулись к ревизской: «старики не захотели давать землю на малолетних» *). Во многих местах Таврической и отчасти Херсонской губернии практикуется смешанная раскладка, при которой «наличные души, неревизионные, получают надел вдвое меньший, чем ревизские, но в некоторых селениях в три, четыре и даже в пять раз менее». Напр., в с. Орлянске, Мелитопольского уезда, по разделу 1886 года ревизская душа получила 7½ дес., а нереви­зионная l½ дес., в Михайловке — 8 и 2½ дес. и т. д. **). В большин­стве селений того же Мелитопольского уезда, а также и Бердянского, проявляется стремление лишать наделов лиц, уходящих из селений на жительство в другие места. Это стремление составляет «в местном крестьянстве одну из злоб дня, порождающую бесчисленные споры и жалобы в уездные по крестьянским делам присутствия» ***). Интересно, что эти последние выступали нередко защитниками старого позе­мельною порядка, поставив на вид сельским обществам, что они не имеют права лишать наделов тех из живущих на стороне крестьян, которые имеют в своем обществе усадьбу и ведут хозяйство сами или через других членов своей семьи. Если бы мы, подобно г. Ворон­цову, обладали склонностью к неосновательным обобщениям, то мы могли бы теперь предаться размышлениям на ту тему, что вот, мол, «внешние условия» влияют на крестьян в смысле сохранения старой общины, а народная мысль, независимо от этих условий, направляется в сторону индивидуализма. Но, не обладая счастливою склонностью нашего автора, мы взглянем на дело с другой стороны и постараемся выяснить, не существует ли «условий», способствующих разложению общины с такой силой, с какой не справятся ни уездные присутствия, ни наша сантиментальная «интеллигенция».

Г. Постников спросил одного зажиточного крестьянина Мелито­польского уезда, какая из раскладок земли лучше? «Если земли мно­го, — был ответ, — то лучше уравнительная по наличным душам, но если мало, то такая, какая есть» (в селении, к которому принадлежал крестьянин, утвердилась смешанная раскладка ****). Это в высшей сте­пени замечательный ответ. Мысль крестьянина, его давшего, далеко не

*) Там же, стр. 434.

**) Постников, цит. соч., стр. 61.

***) Там же, стр. 63.

****) Там же, стр. 65.

156

пропитана «индивидуализмом»: в принципе он стоит за уравнитель­ную раскладку; но земли мало, и он вынужден признать, что лучше смешанная раскладка. Он считается с «внешними условиями» и по­неволе подчиняется им.

Г. Постников говорит, что фактически общинное землевладение не спасает крестьян от безземелья. Мы видели, что это совершенная правда. Так же справедливо и следующее соображение того же писа­теля (стр. 65).

«Не трудно... предвидеть, что число таких крестьян, de jure имею­щих право на землю, но de facto ею не пользующихся, будет постоянно возрастать в сельском обществе. По мере дробления земли и умень­шения надела, приходящегося на домохозяев, последние все более будут терять в валовом и чистом доходе от своего земледелия. С уменьше­нием площади хозяйства избыток продуктов с нее над собственным потреблением и содержанием скота и хозяйственного инвентаря может настолько уменьшиться, что он не обеспечит уже возможности уплаты податей, даст крестьянину менее того, что он может добыть своим трудом на стороне. Дальнейшее ведение хозяйства станет для него невозможным, и, так как в собственном селе спрос на работни­ков ограниченный, он должен идти на сторону и, следовательно, в данном случае лишаться своей надельной земли».

Конечно, можно запретить обезземеление отсутствующих членов общины. Но это не поведет ни к чему. Это не устранит «тесноты», существующей в современной деревне, а неизбежным следствием тес­ноты будет стремление одной части общинников поживиться на счет наделов другой части, почему-либо неспособной выдержать все более обостряющуюся борьбу за существование. Прогоните антагонизм в дверь, он влетит в окно.

Г. Воронцов, подгоняющий факты под свою любимую идейку об эволюции «критической мысли» крестьян в сторону усовершенствован­ного землевладения, рассказывает, что «критика существующего не остановилась и перед формальным правом: требование передела разда­лось и в тех селениях, которые юридически установили у себя подворное владение; а нашлись и такие подворники, кото-рые вовсе отрицали свой переход от одной формы владения к другой, несмотря на то, что этот переход санкционирован формальным приговором *).

*) «Крестьянская община», стр. 65.

157

В настоящее время дело почти повсюду обстоит так, что многие крестьяне не остановятся перед каким бы и чьим бы то ни было «формальным правом» ради хотя бы временного увеличения своего надела. Случается, как мы уже сказали, что общины настаивают на переделе даже «купчих» земель своих более зажиточных членов, чего прежде никогда не было. Но все это указывает лишь на затруд­нительность современного экономического положения крестьян, за­трудни-тельность, ведущую за собою полную расшатку старых «устоев» крестьянского миросозерцания. А что эта расшатка приве­дет вовсе не к торжеству «идеи передела» и общинного землевладе­ния, за это ручается хотя бы та дифференциация в среде деревен­ского населения, на которую единогласно указывают все бес-пристраст­ные исследователи нашей народной жизни.

«В данный момент ясно уже обособились, каждая со своими специфическими интересами, три группы в среде крестьян: а) богачи, владеющие промышленными капиталами и скопившие эти капиталы путем индивидуальной предприимчивости, помимо общины (кулаки, промышленники, подрядчики-хозяева, землевладельцы-собственники, живущие в общине и пр.); b) умственно-хозяйствен-ные мужички-зем­лепашцы, коренные общинники, «середняки» по достатку, ис-ключи­тельно стремящиеся к скоплению в своих хозяйствах возможно более на-дельных или арендных общинных земель; с) общинный пролетарий-вольница, безлошадные, бобыли, батраки на собственных наделах и пр.». Это писал еще в начале восьмидесятых годов, горячий, убежден­ный народник Н.Н. Златовратский. Его наблюдения относились, главным образом, к промышленной Владимирской губернии. А вот что пишет десять лет спустя г. В. Постников о земле-дельческих но­вороссийских губерниях.

«В настоящее время всякое сколько-нибудь значительное южно­русское село (и то же, вероятно, можно сказать о большинстве местностей России) представлеяет только разнообразия в экономи­ческом положении отдельных групп своего населения, что крайне трудно говорить о благосостоянии отдельных селений, как целых еди­ниц, и рисовать это благосостояние средними цифрами. Такие средние цифры указывают некоторые общие определяющие условия экономи­че-ского быта крестьянства, но они не дают никакого понятия о всем разнообразии экономических явлений в действительности» *).

*) Цитир. соч., стр. 106.

158

Совершенно то же слышим мы от г. Рева, как видно, обстоя­тельно изучившего положение крестьян в Киевской губернии.

«Со времени освобождения крестьян по настоящий момент де­ревня наша весьма значительно изменила свою физиономию и в ней произошли крупные изменения не земельного владения, а земельного пользования. Обстоятельство это совершенно ускользает от формаль­ной официальной статистики, а между тем, для определения эконо­мического благосостояния крестьянской массы, оно имеет почти решающее значение. De jure каждая крестьянская семья владеет целым неделимым участком, de facto — ничего подобного нет. За последние 30 лет в крестьянстве нашем образовалась глубокая трещина, в нем произошло (самый процесс этот, впрочем, еще далеко не закончен) разложение на два диаметрально противоположные лагеря: на крестьян достаточных и крестьян малоимущих» *).

В самом деле, в новороссийских губерниях земледелие составляет почти исключительное занятие сельского населения. Если к этому прибавить, что в них очень распространено общинное землевладение, то, довольствуясь средними ци-фрами, можно с полным, по-видимому. правом предаться отрадным размышле-ниям на ту тему, что Новорос­сия — не Запад, и что наше южно-русское крестьянство до сих пор, несмотря ни на что, верно «устоям». Но присмотритесь поближе к быту этого крестьянства, и вы увидите, что ваш оптимизм обязан своим происхождением простой ошибке.

Земская перепись дает следующие поучительные цифры по трем материковым уездам Таврической губернии **):

Колонии Прочие селения.

Общее число дворов 9. 496 74. 539

Число дворов без рабочего скота 972 11. 555

» » » посева 865 5. 477

Оставляя в стороне колонии, как поставленные вообще в исклю­чительное по-ложение, мы видим, что в «прочих селениях» около ¼ части крестьян не имеют рабочего скота, а отчасти и посева. Это уже не так отрадно, как преобладание земледелия, широкое распространение общины и проч. Но к этому вы должны прибавить еще вот что:

*) «Киевский крестьянин», стр. 12—13.

**) В. Постников, стр. 134.

159

«В сущности, не сеющие домохозяева и мало сеющие, обрабаты­вающие свою землю наймом чужого скота, не представляют большой разницы в своем хозяйственном положении. Первые сдают в аренду односельцам всю свою землю, вто-рые только часть ее, но как те, так и другие либо служат батраками у своих од-носельчан, либо про­мышляют сторонними и большею частью земледельческими же зара­ботками, проживая в собственной усадьбе. Поэтому обе категории крестьян — не сеющих и мало сеющих — можно рассматривать вместе: и те и другие принадлежат к домохозяевам, теряющим свое хозяйство, в большинстве слу-чаев разорившимся или разоряю­щимся, не имеющим нужного для ведения хо-зяйства скота и инвен­таря» *).

В Таврической губернии около ⅓ части домохозяев не эксплуа­тируют своей надельной земли, сдавая ее в аренду. Между сдающими есть меньшинство, имеющее собственную, «купчую», землю и арен­дующее значительные участки на стороне. Это та же крестьянская аристократия, те же «богачи», «промышленники», с которыми встре­чался г. Златовратский во Владимирской губернии. Только на юге они «промышляют» землею, а не пряденьем, не ткачеством и т. п. Южно-русские «богачи» и по своему образу жизни, и по своим нрав­ственным привычкам, и даже по своим умственным потребностям не имеют уже ничего общего с тою голью, которая сдает свои наделы по бедности и «промышляет» единственно продажей своей рабочей силы. По словам г. Постникова, богачи не-редко «отличаются стро­гими нравственными правилами, читают газеты и журналы». Не то с бедняками, с «шалтаями». Эти, кажется, не очень строги по части нравственности. Они нередко «запутываются в разгульной жизни и преступлениях». Из них «набираются» конокрады и т. д. Богачи и вообще зажиточные крестьяне относятся к ним с тем, вполне по­нятным презрением, с которым истинная добродетель издавна при­выкла, несмотря на свою скромность, смотреть на порок: «шляется, гуляет, о хозяйстве никогда не думает» **). Само собою разумеется, что добродетель не отказывается при случае вознаградить себя за неприятности, причиняемые ей пороком. Она снимает у порока его землю, при чем снисходит до «угощения» его вином, к которому

*) Там же, стр. 134—135.

**) См. там же, 130 и след.

160

порок испытывает, разумеется, непреодолимое влечение *). Она при­думывает подчас очень хитроумные комбинации с «убыльной землей», т. е. с наделами умерших или разорившихся домохозяев, земли кото­рых поступают «в мир». Так, напр., из статистического описания Бахмутского уезда видно, что «под влиянием богатых домохозяев в убыльное поле отрезывается от надельной дачи кусок самой лучшей по качеству земли и, под предлогом исправного поступления аренды, раздается сельским начальством тем же богачам и зажиточным круп­ными частями, иногда в несколько десятков десятин, а бедным кре­стьянам из нее или ничего не достается, или достается немногим по 1—3 десятины. Такой именно «порядок» установился с течением времени в селах Троицком, Скотоватом, Ясеноватом и Зайцеве, в ко­торых убыльной земли ежегодно отдается в аренду 8. 221 дес. При всем этом, много земли разбирается теми же богатыми крестьянами даром, без уплаты аренды, чего они достигают путем утайки от об­щества... или, вернее, от бедных крестьян целых клеток в 25 дес; способствуют им в этом деле «мерщики», которых мир наряжает, по просьбе самих же богатых крестьян, для проверки земли в натуре, и которых богатые арендаторы обязательно угощают за показание впоследствии за ними, арендаторами, меньшего количества земли, чем есть в действительности. Арендная плата за убыльную землю назначается ниже существующей в данной местности цены на землю не только того же, но и худшего качества, по крайней мере в 2—3 раза» **). Та же самая добродетель «учит» порок в волостном правле-

*) «Надельная земля служит в настоящее время предметом обширной спеку­ляции в южно-русском крестьянском быту. Под землю получаются займы с выда­чею векселей, весьма распространенных здесь между таврическими крестьянами, при чем доход от земли остается в пользу ссудившего впредь до уплаты долга, земля сдается или продается на год, два и более долгие сроки, 8, 9, и 11 лет, и такие сдачи наделов формально свидетельствуются в волостных и сельских правле­ниях. По воскресным и праздничным дням мне случалось видеть в больших селах перед зданием сельских правлений целые толпы оживленного народа. На вопрос о причинах сбора, мне отвечали, что это идет угощение и продажа наделов, сви­детельствуемых в книгах сельскими властями. Казенные недоимки у крестьян слу­жат также обычною причиною продажи земли, но крестьяне редко допускают, чтобы эта продажа происходила у них вынуждено через расправу (которая по закону имеет право отобрания части надела у крестьян при недоимках), потому что тогда их земля идет дешевле и «без верхов». Продавая же свою землю сам, крестьянин получает «верхи» в несколько рублей на десятину, а покупщик обя­зывается внести за его землю все подати. В больших селах мне называли и таких кулаков, которые, скупая наделы у нуждающихся крестьян, потом продавали их в пользование других, разумеется, с надбавкой за комиссию». (В. Постников, цитиров. сочинение, стр. 139).

**) «Сборник статистических сведений по Екатеринославской губернии», т. II, Бахмутский уезд, Екатеринослав, 1886, Отд. II, стр. 181.

161

нии *). Наконец, она же, пользуясь предоставленным общине правом удалять своих порочных членов, упекает порок в места более или менее отдаленные. «В большом селе Михайловке, Мелитопольского уезда, — сообщает г. Постников, — в 1889 году такими мирскими при­говорами удалены были из селения целых 29 семейств» (!) **).

Помощи от зажиточной добродетели бедный порок, естественно, не имеет никакой. «Как ему дать, — говорят крестьяне, — когда с него нечего взять». В Таврической губ. очень распространены сельские ссудо-сберегательные товарищества, пользующиеся поддержкой со сто­роны государственного банка; «но пользуются займами из них лишь зажиточные и достаточные домохозяева» ***). При арендах земли «обществами» безземельные и вообще беднейшие крестьяне совсем устраняются от пользования снятыми участками. По книгам упра­вления государственных имуществ, в 1890 году, в трех материковых уездах Таврической губернии около 63 % всей сданной в аренду ка­зенной земли находилось в руках крестьянских обществ. Но в дей­ствительности снятая обществами земля досталась лишь очень не­большой группе зажиточных домохозяев. — «В Днепровском уезде у зажиточной группы крестьян находилось в пользовании более ½ всей арендованной пашни, в Бердянском уезде более ⅔, а в Мелитополь­ском, где всего более арендуется казенной земли, даже более 4/5 арен­дованной площади. У беднейшей же группы крестьян (засевающих до 10 дес. пашни) находилось во всех уездах всего 1. 938 дес. или около 4% арендованных земель» ****).

Очень ошибся бы тот, кто подумал бы, что подобная практика «общественных» аренд представляет собою печальное исключение. Совершенно напротив. Эта практика все более и более становится общим правилом, как в этом может убедить читателя свидетельство г. Карышева, посвятившего «крестьянским вненадельным арендам» особое исследование *****). Вот вывод г. Карышева.

*) На этот счет интересные данные можно найти у г. Харизоменова: «Про­мыслы Владимир-ской губ.», вып. III, Москва, 1882. В этой губернии беднота занимается кустарными промыс-лами, работая на «фабрикантов», роль которых играют богатые крестьяне. «Экономическая ка-бала ткачей повела к юридическому беспра­вию, но нигде это бесправие не выразилось так рель-ефно, как в обычае подвер­гать ткачей-должников экзекуции за неуплату долга фабриканту» (стр. 57 и след. ).

**) Цит. соч., стр. 131.

***) Постников, там же, стр. 138- 139.

****) Там же, стр. 150.

*****) Оно вышло, как известно, в Дерпте, в 1892 г. и составляет второй том «Итогов эконо-мического исследования России по данным земской статистики».

162

«Чаще всего в мирской (заметьте, читатель, в мирской) аренде участвуют не все члены мира. Исключаются из пользования снятой землей именно те, кто в ней больше других нуждается, — хозяева маломощные, обедневшие, обладающие меньшим количеством рабочих сил и скота. Арендуемая земля делится на паи, при чем те, кто мо­гут заплатить больше, получают по целому паю, по несколько паев, а те, которые не могут этого сделать, получают один пай на несколько хозяев. Или земля делится просто «по деньгам», «по капиталу», «по спроможности» и т. д. В иных местах при начале аренды «вписыва­ются» все домохозяева, но многие лишь затем, чтобы немедленно переуступить свои доли более состоятельным сообщинникам... Нако­нец, появляется даже пересдача мир-ской аренды своим же сочленам за повышенную плату. Шаг далее — мирская аренда меняет даже на­звание, превращаясь в артельную. Более состоятельные домохозяева, не принимая даже формы общинного съема, выделяются в обособлен­ные группы и арендуют землю на свое имя... Такое выделение более состоятельного крестьянского слоя, сливок земледельческой массы, имеет крайне невыгодные последствия для хозяйственного быта осталь­ных домохозяев. Последним создается конкуренция в съеме земель и тем более могучая, чем сильнее разница в имущественном положе­нии обоих классов... Более обеспеченные могут приобретать еще, а менее обеспеченные отстраняются конкуренцией на второй план» (стр. 219—220) *).

Если бы народная мысль действительно развилась независимо от «внешних условий», то, пожалуй, можно было бы надеяться, что группы, различные между собой и даже враждебные одна другой по своему экономическому положению, дружно пойдут рядом по пути развития общинных «идеалов» и духа солидарности. Но так как указанная независимость существует лишь в воображении г. Ворон­цова, то не может быть и речи о солидарности и прочности общин­ных идеалов в современной русской деревне, — по крайней мере в той, которой уже коснулось влияние новейшего экономического движения. Солидарность уступает место ожесточенному соперничеству, община становится орудием эксплуатации бедных крестьян зажиточными и богатыми Как сильно это орудие, показали отчасти уже выше

*) Этим, оттесняемым на второй план, наименее состоятельным арендаторам, приходится платить за землю гораздо дороже, чем состоятельным. Об этом смотри у г. Карышева. у В. Постникова и др.

163

приведенные факты (пусть припомнит читатель массовую ссылку «шалтаев»), а отчасти покажет следующий случай.

В Днепровском уезде арендовали казенную землю, между прочими, сель-ские общества Больше-Копанское и Ново-Алексеевское. В обоих обществах снятою землею на самом деле пользовалась лишь небольшая часть зажиточных кре-стьян. Но и этим крестьянам не удалось «осилить» нанятые за сравнительно вы-сокую цену участки. Они оказались несостоятельными. Тогда земля была у них отобрана казною и снова сдана в аренду «хозяйственным способом», по цене вдвое низшей. Недочет обязаны были уплатить старые арендаторы (а он для Но-во-Алексеевки доходил до 4. 000 руб.). Но кто же эти ста­рые арендаторы? Вероятно, те зажиточные крестьяне, которые поль­зовались казенною землею? Нет, земля была сдана в мирскую аренду, а потому и отвечать за нее пришлось миру. Недостающие суммы разложены были по душам *). Если бы аренда принесла выгоду, то бедняки не имели бы к ней доступа; но так как она принесла убы­ток, то этот последний был братски разложен между всеми членами названных общин. Нечего сказать, замечательная эволюция «общин­ной идеи»!

Г. Воронцова умиляют коренные переделы, совершившиеся в очень многих общинах государственных крестьян в течение послед­него двадцатилетия. Г. Воронцов видит только внешнюю сторону этих явлений; он не замечает того, что скрывается за нею, по крайней мере, делает вид, что не замечает. Пусть же недосказанное одним народником доскажет другой, пусть г. Златовратский допол­нит г. Воронцова.

«Передел все больше и больше теряет свое практически-раци­ональное значение и делается игрой в «свалку и навалку душ», при которой на второй же день после передела только что уравненные наделы снова складываются в прежнее status quo, с незначительными изменениями: наделы подбираются экономиче-ски-мощными хозяевами, иногда группирующими в своих руках до 8—10 наделов, обрабаты­вать которые нанимают батраков, между тем как сами хозяева этих наделов уходят в города, в заработки или в батраки на соб­ственные наделы... Мы можем указать в особенности на большие села, которые представляют характерные примеры особого рода землевладения, именно общин землевладельцев, а не общин земле-

*) Постников, цит. соч., стр. 152-153.

164

дельцев. В этих селах фактически владеют землей из 700 душ всего 40 хозяев, которые берут на себя обработку всей надельной земли, нанимая на время летних работ целые армии батраков. Настоящий же «правовой» хозяин земли ходит в заработках или просто по миру... Вы совершенно поражаетесь, когда видите, что в селе с 500—700 душ весь сельский сход состоит только из 40 человек, да из них только половина работает сама, а прочие — лавочники, кабатчики, кулаки, «хозяева», собственно же рабочая масса — жен­щины, батраки и владельцы наделов, ушедшие в заработки, — не при­нимают тут никакого участия и на схо-ды не ходят. Вследствие всего этого весь хозяйственный инвентарь все более сосредоточивается в руках незначительного меньшинства; большинство почти совсем перестает его заводить и начинает «жить на хлебах» *).

Русская община отличается поразительной гибкостью, — уве­ряют нас гг. народники, — она умеет приспособиться ко всевозмож­ным внешним условиям.

Мы видим теперь, что гг. народники не ошибаются: действи­тельно, трудно придумать что-нибудь более «гибкое», чем русская община; она не перестает быть общиной даже в том случае, когда превращается в свою собственную противоположность.

Наши старые народники — Златовратский, Успенский и многие другие - относятся к новейшим народникам à la Воронцов, как буржуазные экономисты-классики к вульгарным экономистам после­дующей эпохи. Старые народники бесстрашно описывали то, что совершалось перед ними; они не боялись истины, потому что еще не вкусили от древа познания добра и зла, потому что им даже и в голову не приходило, что истина противоречит их «идеалам». Г. Воронцов и ему подобные подкрашивают действительность и подслащают мужика, потому что они поняли, что неподкрашенная действитель-ность и неподслащенный мужик сводят на - нет их «идеалы».

Что такое крестьяне, не имеющие рабочего скота? Это те, по выражению Г.И. Успенского, нули целых, связь которых с землей уже совершенно подорвана. А между тем домохозяев, не имеющих скота, у нас везде очень много. Они составляют по край­ней мере четвертую часть крестьянского населения Европейской России (не считая 3 остзейских и 10 польских). Не многим обеспе-

*) «Русская Мысль», январь 1884 г., «Очерки народного настроения», стр. 102.

165.

ченнее и положение тех хозяйств, в которых приходится по одной штуке рабочего скота: неурожай, падеж, даже простая «заминка» в делах, «недохватка» в деньгах, — которых, разумеется, и без того немного, — и крестьянин лишается последнего «живота», отчего все его хозяйство быстро идет под гору. Хозяйств, обладающих одной штукой скота, у нас считается более 25 % крестьянского населения. Взятые вместе, эти кандидаты в пролетарии состав-ляют поистине ужасающую сумму. Вот внушительная таблица, заимствуемая нами у г. П. Скворцова *):


ХОЗЯЙСТВ

Без рабочего С 1 штукой ра- Тех и
скота. бочего скота. других.

Всего, % Всего, % %

Полесье центральное.... 85. 852 28, 0 105. 813 36, 9 64, 9

Полесье северное 54. 661 19, 7 127. 470 46, 0 65, 7

Северный трехпольный чернозем 216. 022 29, 4 232. 181 34, 0 63, 4
Северный экстенсивный черно-­
зем 64. 875 18, 7 67. 575 19, 5 38, 2

Южный экстенсивный чернозем. 78. 501 25, 5 19. 586 9, 5 35, 0

Южный трехпольный чернозем. 230. 086 25, 1 231. 569 25, 3 50, 4

И т о г о 729. 997 25, 3 784. 194 27, 2 52, 5

Более пятидесяти процентов разорившихся хозяев, кандидатов в полные пролетарии! И это по данным восьмидесятых годов. Неуро­жаи 1891 и 1892 гг. еще более увеличили эту цифру. Зная, что именно домохозяева, имеющие мало скота или вовсе его не име­ющие, чаще всего сдают свои наделы, мы поймем, как силь-но должна быть распространена сдача этих последних, а зная это, мы выну­жде-ны будем согласиться, что не много преувеличения в вышеприве­денных словах г. Златовратского; что, действительно, передел все более и более утрачивает свое старое практическое значение и становится иг-рой в свалку и навалку душ, про-исходящей прежде всего в интересах сельской добродетели, — кулаков, кабат-чиков,

*) «Юридический Вестн.», 1892, № 11, «Итоги крестьянского хозяйства», стр. 440.

166

лавочников, хозяйственных мужичков и других щук, жадно глота­ющих задремавших карасей *).

Должны будем согласиться... Вот до чего мы дошли! В девяно­стых годах приходится с цифрами в руках доказывать, как новые, те истины, которые счита-лись старыми в семидесятых **). Но что прикажете? Такова «эволюция» нашего народничества. Прежде на­родники кричали о разложении общины, а теперь, даже в специаль­ных исследованиях, посвященных именно общине, они предпочитают распространяться на тему об «эволюции» крестьянской мысли в сто­рону любезных народникам идеалов. Старость не радость!..

Но послушаем еще г. Воронцова: может быть, он и в самом деле открыл такие явления, которые должны вызвать целый перево­рот в нашем взгляде на народную жизнь. Может быть, и в самом деле, вопреки неблагоприятным «внешним условиям», совершился у нас, по крайней мере кое-где, переход к более совершенным систе­мам распределения земли? До сих пор мы в словах г. Воронцова указаний на это не видели. Но ведь его речь еще не окончена; кто поручится, что она не сделается более убедительной?

«Прошлая жизнь дала крестьянину-общиннику систему развер­стки земли по потребительной норме, именно по душам мужского пола, записанным в ревизию (мы уже видели, что норма эта вовсе не потребительная, а грубо, неточно определенная производитель-

*) Много данных, касающихся сдачи наделов, собрано гг. Сазоновым в статье: «Значение аренды крестьянских земель в вопросе о неотчуждаемости их», составляющей приложение к его книге: «Неотчуждаемость крестьянских земель в связи е государственно-экономической программой» (чьей? вероятно г. Сазонова). С.-Петербург, 1889. Г. Сазонов, столь твердо верую-щий во всемогу­щество государственного вмешательства, как видно, считает прекращение сдачи крестьянских наделов целью весьма трудно достижимой. «Несмотря на всю важ­ность неот-чуждаемости, сомнение невольно закрадывается в душу, — меланхолически заявляет он. Положим, законоположение вошло в силу, неотчуждаемость стала фактом. Какие изменения произойдут в землевладении народа? Обширный выше­приведенный материал позволяет усомниться в важности перемены. Теоретически крестьянин будет собственником неотчуждаемой земли, на самом же деле он — собственник фиктивный, ибо земля будет принадлежать кредитору, а собственник ее будет в сущности арендатором, т. е. существенного изменения не произойдет. Дело в том, что земля ускользает из рук мужика не потому, что нет закона о неотчуждаемости, а потому, что существуют непреоборимые для крестьян причи­ны, создающие сдачу наделов»...

**) «Итак, теперь общинное землевладение почти утратило всю свою практи­ческую важность — оно не защищает крестьян от пролетариата, который известен у нас под именем бездом-ного батрачества. Его ненавистное, но законное дитя-мироед, производя последовательно все больше и больше пролетариев, в то же время имеет тенденцию сократить размеры крестьянского производства хлеба» и т. д. В. Гиляранский, «Общественно-экономические отношения в юго-вос-точной России». «Слово», Март, 1878, отд. 1, стр. 152.

167

ная — А. В.). Никто не скажет, чтобы эта система была совершенным выражением идеи, лежащей в основе распределения земли по нуждам семей (еще бы! она к нуждам семей не имела ровно никакого отно­шения!), и, наоборот, есть основание предполагать, что она явилась или по крайней мере сохранилась до новейшего времени в известной мере искусственно (вот это так! Это мы знаем наверное. Только вы слишком нерешительно это выражаете, г. Воронцов: есть основание предполагать, что она именно явилась «искусственно» и столь же «искусственно» сохранилась). Очень возможно, что не будь в прош­лом вмешательства государства в поземельные отношения, — община представилась бы нам иною, чем мы ее видим в настоящее время. Но раз это вмешательство возымело место, возможно, что процесс эволюции идеи уравнения прерван был посредине и станет продол­жаться после того, как будут устранены задерживавшие обстоятель­ства. Считая землю ничьей, божьей, государевой, зная, что ее размерами определяется благосостояние семьи, крестьянин, естественно, приходил к мысли о распределении этого божьего дара между всеми, пропорционально потребностям каждого... Мы не говорим, что начало мужской души внесено в общинную жизнь государством; весьма вероятно, что последнее исходило в своих мероприятиях из того, что уже существовало в действительности (это уже знакомая нам «гармония»); но своим авторитетом оно закрепило существующее, придало ему ту устойчивость, какой при свободном развитии общины оно может быть и не имело бы. С устранением же указанного влияния со стороны, естественно, если прерванный процесс развития общинной идеи возобновится (?) и рядом с душой мужского пола... выдвинутся другие единицы, лучше соответствующие идеальным на­чалам человеческой природы и социальному смыслу рассматриваемой формы землепользования» *). Следуют примеры из жизни крестьян­ского населения Херсонского уезда. Примеры эти вполне заслужи­вают внимательного рассмотрения. Они проливают яркий свет не только на «эволюцию общинной мысли», но и на мышление самого г. Воронцова.

В Херсонском, да и не в одном Херсонском уезде, происходит местами борьба «за девок». Это означает вот что. Когда поднимается вопрос о переходе к наличной разверстке, то домохозяева, у которых много дочерей, доказывают, что наделены землею должны быть души

*) «Крестьянская община», стр. 250-251.

168

моего пола. Херсонские статистики видят в этом результат сравни­тельно равноправного положения женщины среди малорусского насе­ления. А г. Воронцов, ссылаясь на подобные же явления в Велико­россии, полагает, что на них «нельзя смотреть, как на отражение традиционных взглядов, и естественнее предположить, что они слу­жат признаком свежей струи в общинной жизни вообще, что ими открывается новый период в развитии общинной идеи, которое было прервано образованием крепостного дореформенного государства и возобновилось после того, как внешнее давление на общину осла­бело» *).

Заметим прежде всего, что в тех селениях Херсонского уезда. на которые указывает г. Воронцов, - в Новом Буге, Ново-Архангель­ском и Киселевке — «общинная идея» оказывается очень слабой и потому мало надежной: в первом из них долгое время господствовало подворно-наследственное владение, а в двух остальных оно фактиче­ски господствует и теперь, — по крайней мере господствовало в мо­мент исследования, — так как передел в них не мог состояться. При фактическом господстве подворного владения установились порядки, вследствие которых умершим главам семейств наследовали как сы­новья их, так и вдовы с дочерьми. При возникновении вопроса о разверстке по наличным душам, права женщин отстаивались именно теми семьями, в численном составе ко-торых преобладали души жен­ского пола. Предвидя уменьшение своих участков, при переделе земли по душам мужского пола, такие семьи высказывались во-обще против передела: «у меня одна душа мужская наличная, а пять де­вочек; чем же я их буду кормить, когда поступлюсь своей землей на общество»? Это очень естественное соображение. Но оно доказы­вает совсем не то, что хочется доказать г. Воронцову. Так называ­емый им женский вопрос возник в этих селениях вследствие упадка общинной мысли, а вовсе не вследствие ее дальнейшего развития и укрепления. Г. Воронцов изображает явления совершенно обратно тому, как они происходят в действительности.

Это было бы очень неудобно для читателей, если бы наш автор не опровергал самого себя с беспристрастием, заслуживающим полней­шего одобрения. Беспристрастие его блистательно проявилось по по­воду «женского вопроса» в деревне. На стр. 316 своей книги он категорически заявляет. «В некоторых местностях (напр., в Херсон-

*) Там же, стр. 252.

169

ской губернии) мы застаем общину в тот момент ее эволюции (!), когда крестьяне смотрят на землю скорее, как на личную собствен­ность, чем на мирскую, и этот взгляд отражается на отношении женщин к земле. В таких местностях права женщин на надел до­вольно широки, так что вдова и дочь нередко сохраняют за собой участок умершего владельца земли, даже если они выходят замуж за лиц, посторонних обществу. Это широкое право является здесь, следовательно, продуктом идеи личного, а не общинного начала землевладения».

Очень хорошо, г. Воронцов; так хорошо, что с этой стороны мы можем считать «женский вопрос» решенным. Но не объясните ли вы нам теперь, благо настала минута откровенности, — какое значе­ние имеют те случаи возникновения «женского вопроса» в велико­российских деревнях, которые вы назвали признаком свежей струи и т. д.?

Г. Воронцов отвечает:

«Там, где сохраняется ревизская разверстка земли, большим распростране-нием пользуется правило, что вдова или мать (иногда и дочь) умершего оставля-ют за собой надел покойного на общем основании до нового передела земли или до выхода в замужество за иносельца, а местами и за однообщественника. Так как переделы по новым душам получили распространение недавно, то еще не предста­вляется возможности определенно высказаться о том, сохранится ли при-веденное правило в обществах, отступивших от ревизской раз­верстки, т. е. есть ли это правило естественный продукт общинной идеи или является плодом некоторой индивидуализации воззрений, развивающейся вследствие продолжительного отсутствия переделов. Судя по примеру некоторых местностей (см. Мелитопольский уезд), южно полагать, что такое же правило будет иметь применение и в общинах с наличной разверсткой земли. Рассматривая его поэтому как порядок общинных отношений, мы можем видеть в нем только средство простого призрения или же считать результатом признания о стороны общины за женщиной права на землю, как таковую, — права, получающего осуществление чрез посредство мужской части семьи, а за отсутствием таковой лично» *).

Г. Воронцов высказывается неопределенно. Он уже не хочет отрицать свой собственный взгляд с тою похвальною решительностью,

*) Там же, та же страница.

170

с какой он только что сделал это относительно Херсонского уезда. И тем не менее, г. Воронцов отступает по всей линии. Как ни за­путанно его объяснение, мы все-таки имеем полное право сделать из него следующие выводы.

1) Очень может быть, что «женский вопрос» есть «плод неко­торой инди-видуализации воззрений» не в одном только Херсонском уезде. Это наше предположение перейдет в полную уверенность, если, при замене ревизской разверстки наличною, права женщин на землю будут ограничены.

  1. Но есть основание думать, что они при этом ограничены не будут. А если это так, то отвод женщинам земли можно рассматривать «только как средство простого призрения».

  2. Можно, однако, взглянуть на него и иначе. Можно допустить, что оно есть результат признания за женщиной права на землю, как таковую.

  3. Но тогда надо помнить, что, будучи признано, право это осуществляется, однако, лишь через «посредство мужской части семьи», т. е., другими словами, вовсе отрицается, так как чрез по­средство мужской части осуществляются пра-ва только мужской части.

  4. За отсутствием мужской части семьи названное право осуществляется, однако, и «лично», т. е. «чрез посредство части женской», если такие случаи не означают «простого призрения». «Свежая струя» низводится до таких ничтожных размеров, что самое существование ее можно «рассматривать», как нечто совер­шенно сомнительное, тем более, что уже с очень давних пор кре­стьянские женщины местами пользуются у нас наделом по смерти мужа, т. е. «за отсутствием мужской части семьи». Свежая струя оказывается, значит, и не весьма свежей: она есть «результат» дав­него обычая, который даже возведен в закон правительствующим сенатом, согласно указам которого: «общество не может обезземе­ливать крестьянок, пользовавшихся земельным наделом по смерти мужа на правах домохозяйки и отбывавших повинности», «пока они не выйдут замуж в другое общество» (там же, стр. 317. примеч.).

Мы могли бы из книги г. Воронцова заимствовать еще много примеров, хорошо выясняющих значение «женского вопроса». Пола­гаем, однако, что оно и без того ясно читателю, а так как места у

171

нас немного, то мы предпочитаем выяснить крестьянский взгляд на землю как на «ничью, божью, государеву» *).

Здесь мы, во-первых, напомним читателю, что русский крестья­нин давно уже не отождествляет «ничьей, божьей» земли с землею казенной, как это доказывают продолжавшиеся в течение целых сто­летий побеги не только помещичьих, но и казенных крестьян в «прекрасную пустыню», с казенной земли на ту, которая действи­тельно была тогда «ничьей, божьей». Но это мимоходом. Главное же вот что.

В Александровском уезде помещичьи крестьяне в первое время по освобождении не только охотно давали выморочные и вообще «пустые» земли лицам, не принадлежавшим к их общинам, но и сами брали на себя инициативу отыскания таких людей, которые согласи­лись бы взять часть их земли. Настоящий золотой век! Самая тро­гательная идиллия! Крестьяне, очевидно, твердо проникнуты тем убе­ждением, что земля ничья, божья, государева, и что ее надо рас­пределять по «потребительной норме». К сожалению, идиллия была недолговечна. В настоящее время «крестьяне начинают теснить по­сторонних пришельцев, не записанных в ревизскую сказку и устав­ную грамоту» **). Что же это за притча? Отчего люди, прежде смо­тревшие на землю, как на ничью, теперь вдруг стали смотреть на нее, как на свою собственность, и вспомнили о своих юридических правах, о ревизских сказках, об уставных грамотах и прочей прозе? Очень простое дело! Прежде земля не окупала лежащих на ней пла­тежей, и тогда принимать на нее посторонних людей было выгодно.

*) Считаем, впрочем, не лишним напомнить читателю, как обстоит «женский вопрос» в Мелитопольском уезде, на который указывает г. Воронцов. «Женщины видимо ратуют за ревизскую раскладку и даже, как мы видели в Семеновке, участвуют в составлении неправильных приговоров, наполненных плутнями. Дело в гом, что при наличной разверстке женщины после смерти мужа владеют землею только до следующего передела, стало быть не более 10 лет (наиболее длинный промежуток между двумя переделами), а затем надел у них отбирается, и только «безродным» вдовам дается несколько десятин мироплатимой земли. При ревизской разверстке, по смерти отца семейства, его душа на всю жизнь остается у вдовы, которая обыкновенно живет с одним из разделившихся сыновей. Положение матери, владеющей землею, далеко не таково, как безземельной: уходя от сына, она уносит с собою 8 десятин земли; это обстоятельство заставляет детей почитать старуху, слушаться ее. Таким образом, при ревизской раскладке даже бездетная вдова на всю жизнь обеспечена 8-десятинным наделом, а при детях положение вдовы более почетно и независимо, чем положение безземельной старухи при наличной разверстке». «Сборн. статист. сведений по Таврическ. губ.», т. I, вып. II, ч. II, стр. 57». Женские права плохо уживаются с общиной, как она должна была бы быть, т. е. с наличной разверсткой... Поэтому женщины против общины, т. е. за ее искажение посредством ревизской разверстки.

**) В. Постников, цит. соч., стр. 53.

172

А теперь доходность надельной земли повысилась; теперь владение ею не представляет уже тягости; теперь выгодно стало уже не при­глашение в общину посторонних людей, а, напротив, их удаление, — вот и удаляют этих людей, посредством ревизских сказок и устав­ных грамот. Прежде земля чересчур уже была казенной, поэтому и старался каждый домохозяин, чтобы она сделалась если не «ничьей» (это было невозможно), то хоть чужою землею, - землею другого домохозяина, все равно, принадлежащего или не принадлежащего к данному об-ществу. А теперь принадлежность земли «казне» чувствуется уже не так сильно, и каждому крестьянину хочется сделать из нее свою землю, вырвать ее из чужих рук. Что может быть проще этого? Но, с другой стороны, что же остается от «по-требительной нормы»?

«Такого же рода борьба отмечается и в уездах Екатеринослав­ской губ., — продолжает г. Постников, — где она указана земской ста­тистикой в восточных уездах губернии, в местностях, где сильнее шло возвышение цен на землю» *). Повторяем, это очень просто и естественно. И чтобы убедиться в этом, достаточно проникнуться тем убеждением, что человеческая мысль вообще, а, следовательно, и крестьянская в частности, никогда и нигде не развивается незави­симо от «внешних условий». Чуждый этого убеждения, г. Воронцов, несмотря на массу упорного труда (в этом отношении ему надо отдать полную справедливость, трудолюбия у него бездна, охота у него смерт-ная), до сих пор не мог до-работаться до сколько-нибудь определенного, непротиворечивого взгляда на значение современных крестьянских переделов (участь г. Воронцова в этом слу-чае очень горькая). А вот г. Григорьев, по-видимому без труда, совершенно точ-но и определенно понял это значение. «В группе (общин) с наиболее до­ходным наделом, — писал он еще в начале восьмидесятых годов о кре­стьянах Саратовского уезда, — к коренному переделу приступило со времени X ревизии менее половины общин: 48, 6 %, а там, где надел в тягость большинству дворов, корен-ной передел произведен почти всеми обществами — 93 %. Подобное явление отмечено и исследовате­лями Московской, Рязанской и проч. губ. Так как в Саратовском уезде число общин с малодоходным наделом весьма значительно, то и про­цент общин, совершивших коренной передел со времени X ревизии весьма велик — 70 %» **).

*) Цит. соч.. стр. 54.

**) «Русская Мысль», апрель 1884 г. «Земско-статистические исследовании по Саратовской губернии», стр. 44.

173

Как видите, и здесь то, что г. Воронцову представляется резуль­татом прогрессивного развития общинной мысли, есть на самом деле результат бедности крестьян, отягощения их непосильными платежами. Независимость же народной мысли от «внешних условий» оказывается просто «безлепичным» мифом. Имен-но этими условиями и определяется то или иное отношение крестьян к переде-лам. Настаивая на переделе или отказываясь от него, крестьянин руководству-ет-ся не отвлечен­ными принципами, а простым расчетом выгоды. Так несомненно про­исходит дело в тех местностях, где крестьянская мысль, под влия­нием ново-го склада экономических отношений, освободилась уже от господства предания. А таких местностей теперь уже очень много: русский крестьянин теперь уже не тот, каким он был до реформы 1861 года *). А раз отношение крестьянина к об-щине стало опреде­ляться простым расчетом выгоды, над общиной, — т. е. над старой общиной, которую любят гг. народники, — надо поставить крест или, по крайней мере, надо заблаговременно заготовить этот крест, по­тому что все реже и реже будут происходить, все реже и реже бу­дут повторяться такие сочетания интересов отдельных домохозяев, которые необходимы для новых переделов. И теперь уже к общине отрицательно относятся не только кулаки, на которых мы привыкли сваливать все общинные неурядицы и которые иногда — тоже расчет выгоды! — являются горячими сторонниками общинного землевладения, но и беднейшая часть общинников, а это уже гораздо более злове­щий признак.

Привыкнув видеть в общине чуть не панацею от всех экономических бедствий, наши благодушные народолюбцы воображают, что именно деревенская-то беднота и должна всего энергичнее стоять за переделы. А между тем, не говоря уже о тех многочисленных слу­чаях, когда беднота христом-богом отпрашивается от земли, она

*) Пусть не обвиняют нас в искусственном построении: мы и здесь лишь повторяем то, что давно уже было высказано народниками-классиками: «К своей общине крепостной мужик относился, конечно, совершенно иначе, чем относится мужик новейшей формации, — говорит г. Зла-товратский. - Крепостной мужик не мог - имел достаточно сильных побуждений смотреть на свою общину критически: вместе с барином, принял ее, как традиционный факт от дедов... Все хорошее и худое держалось по рутине, по традиции, по убеждению, что все установлено по законам, не при нас писанным, как и существование самого барина». Другое дело — мужик новей-шей формации: «К своей общине, принужденный бороться за существование, он становится в критическое отношение... От этого мужика вы услышите совсем другие рассуждения об его общине, чем от крепостною мужика; он не поклоняется перед ней, как перед священной и заповедной традицией, он знает, что в ней хвалить, что пори-цать» и т. д.

174

очень нередко обнаруживает к переделам совершенное равнодушие. Пример. Село Щербаковка, Банновской вол., Камышинского уезда: «Землю делят по ревизским душам... Потребности в коренном пере­деле не чувствуется: народ бесхозяйственный» *). И таких примеров можно привести множество. И все они по-казывают, как отвлеченно, как поверхностно, как односторонне понимают народные интересы наши защитники общины quand même.

Четвертая глава разбираемой нами теперь книги г. Воронцова посвящена «индивидуалистическим стремлениям в современной об­щине». Там собрано не мало фактов, показывающих силу этих стре­млений. Но г. Воронцову эти факты не мешают твердить об «эволю­ции общинной мысли». Когда он встречается с ними, он или уте­шает себя тем соображением, что процесс распадения общины отли­чается «не вполне сознательным характером» (стр. 162), или приди­рается (читатель сейчас увидит, почему мы говорим: придирается) к отсутствию формальных приговоров о переходе к подворному вла­дению.

«Если считать серьезным решением выражаемое крестьянами вскоре после первого появления идеи передела намерение не делить земли, то это, конечно, равносильно уничтожению общины обычного типа. Но в таком случае общество не остановится на осуждении воз­никшего стремления к переделу, а естественным образом попытается закрепить существующее распределение земли законным приговором о переходе к подворному владению. Пока этого приговора нет, — на отрицательное отношение крестьян к переделу общинных угодий нужно смотреть не иначе, как на переходный момент в эволюции общинно-земельной идеи, за которым может последовать не только переход к подворному владению, но и осуществление передела» (стр. 165).

Что переход к подворному владению не всегда совершается «вполне сознательно», это совершенно верно, но это плохое утеше­ние для гг. народников. Процесс распадения общины и на Западе ни­когда не был «вполне сознательным», однако это не помешало ему совершиться. Глубокие перемены общест-венных отношений всегда бы­вают сначала бессознательными. Но тем хуже для сторонников ста­рых порядков, потому что тем неизбежнее эти перемены **).

*) «Сборн. статист. свед. по Камыш. у.», отдел 2. стр. 100.

**) Насчет «сознательности» г. Воронцов предъявляет очень высокие требо­вания. «Если без приговора, — говорит он, — нет сознательного разрушения обшин-

175

Ссылка на бессознательность имеет в устах г. Воронцова смысл надежды на поворот к лучшему: взглянув сознательно на свои по­земельные отношения, крестьяне, может быть, и изменят свое от­ношение к общине. Читатель согласится, что слаба и эта надежда при нынешних «внешних условиях», когда все ведет к усилению не­равенства внутри общины. Но между «внешними условиями» есть од­но, которое может, по мнению г. Воронцова, сразу произвести же­лательный переворот. Ввиду этого «внешнего условия», наш автор и ухватывается за отсутствие приговоров. Послушайте г. Воронцова:

«По ст. 57 «Общего положения о крестьянах, вышедших из кре­постной за-висимости», подобные приговоры должны записываться в особую книгу. Имея в виду, что значительная часть приговоров о превращении общинного владения в подворное не занесена на бумагу, а из остальных, вероятно, большая часть не была представлена на утверждение присутствия по крестьянским делам (как это известно, напр., относительно случаев Ямбургского у.), — мы можем смело счи­тать эти приговоры незаконными и переход к подворному владению юридически несостоявшимися» *).

Вы понимаете теперь, какое «внешнее условие» имел в виду г. Воронцов, придираясь к отсутствию приговоров? Это внешнее усло­вие должно объявить незаконными уже состоявшиеся случаи дозво­ленного законом перехода к по-дворному владению, и г. Воронцов предупредительно подсказывает ему нужные на сей конец юридиче­ские придирки.

Во взаимном отношении частей уже знакомого нам гармониче­ского целого должна произойти, таким образом, весьма поучительная перемена. Прежде государство являлось только выразителем народ­ных стремлений, оно только давало «толчки» к осуществлению того

ноro владения, то существование первого не доказывает еще наличности вполне сознательного отношения мира к вопросу. Существование подобного приговора... свидетельствует только об отрицательном отношении крестьян к общине в самый момент постановления приговора. Решимость на этот шаг, способный фатально отразиться на судьбе будущих поколении, никоим образом не доказывает, что общество серьезно взвесило слабые и сильные стороны общинного и под-ворного владения... Очень часто приговор о подворном владении постановляется не в виду ясно сознанных преимуществ этой формы владения землей или несоответствия общинного владения миросозерцанию и настроению населения, а по недоразумению или под влиянием слепого эго-изма"... (стр. 169). Надо сознаться, что кто так умеет отговориться от опыта и логики жизни, тот имеет все данные для того, чтобы до самой смерти своей сохранить отрадное убеждение отно-сительно блестящего процветания «общинной идеи».

*) «Крестьянская община», стр. 191.

176

что подготовила сама народная мысль. Теперь государство должно останавливать «самодеятельность» народной мысли, раз она прини­мает неприятное г. Воронцову направление; теперь «толчки» должны разрушать то, что подготовляет-ся народным сознанием. Прежде го­сударство «тащило», теперь оно должно «не пущать».

Кстати о народном сознании. Народники твердят, что во мно­гих общинах крестьяне не переделяют земли единственно по незна­нию своего права на это. Отсюда делается то умозаключение, что, когда сельское население лучше ознакомится со своими правами, «устои» сделаются много прочнее. Но вряд ли это так. Сам г. Во­ронцов признает, напр. (стр. 210), что «незнание крестьянами своего права выкупать наделы отдельно от общества» есть одна из причин слабого развития досрочного выкупа наделов бывшими помещичьими крестьянами. Сам г. Воронцов признает также (стр. 210—211), что «приобретение крестьянами познания своих юридических прав на землю» содействует учащению досрочных выкупов. И г. Воронцов, вопреки своему обычаю, говорит совершенную правду. А ведь это что значит? Это значит, что лучшее знание крестьянами своих прав может и не повести к упрочению устоев. И вернее всего, что устои еще более расшатаются.

Это более или менее смутно «сознают» и сами народники. По­тому-то они и кричат о необходимости отменить те права домо­хозяев, которые противоречат народническим «идеалам». Потому-то знаменитая 165 ст. и подвергалась столь единодушному осуждению с их стороны.

Но о том, что будет, мы успеем поговорить, когда оно будет. Теперь вдумаемся лучше в то, что уже есть в нашей народной жизни.

«Если при переделах общество не отводит земли шалтаям, го­ворит г. Воронцов, то это, главным образом, по причине того, что они не только не пользуются лично землей, но и не платят податей. Другая часть недоимщиков, не занимаясь самостоятельно хозяйством, пробивается в родном селе поденными работами, службой в батра­ках и т. п.; наконец, известная часть неисправных плательщиков го­това бы заниматься хозяйством, да не имеет силы сделаться настоя­щими земледельцами. Так как с пользованием землей связаны из­вестные платежи, которые, в случае неисправности отдельных лиц, ложатся на весь мир, то обществу предстоит отнестись к неплатель­щикам или как к несамостоятельным членам, требующим мер при-

177

зрения, и в таком случае отводит им наделы бесплатно, как они от­водятся иногда вдовам, престарелым или сиротам и т. п., или счи­тать их за самостоятельных членов союза и отбирать у них землю, за которую они не вносят платежей (вот вам и потребительная норма!). Обыкновенно общества становятся на вторую точку зрения, а нередко и сами маломощные крестьяне, опасаясь запущения недои­мок и не особенно дорожа надельной землей, отказываются от всего или части участка, приходящегося им по общественной разверстке» *).

Видите ли, как все хорошо обстоит в русской общине! Во-пер­вых, несостоятельным крестьянам «приходятся» известные участки, чем достигается торжество «потребительной нормы» и доказывается эволюция общинной мысли. Но несостоятельные крестьяне «опасаются запущения недоимок» и потому «сами» от-казываются, частью или целиком, от своих наделов. И это тем легче делать им, что землей они «не особенно дорожат», очевидно, имея на то достаточные ос­но-вания. Из того, что, даже не особенно дорожа землей, крестьяне все более совер-шенствуют свои общинные идеалы, следует, что «внеш­ние условия» действи-тельно не имеют решительного влияния на раз­витие народных идеалов. Далее. Если у шалтаев отбирается земля, то единственно потому, что лично они ею не пользуются, — новое торжество потребительной нормы. Наконец, если лишаются участков даже и такие домохозяева, которые были бы не прочь лично по­пользоваться землею, то это происходит единственно потому, что с ни­ми обращаются, как с «самостоятельными членами», — блестящее под­тверждение той мысли, что община не подавляет личности. Чего лучше? Все идеалы спасены и превознесены, все волки сыты, а если некоторые овцы и не совсем целы, то они, как мы уже знаем, и са­ми «не особенно дорожат» своею целостью.

Благодаря своему удивительному стремлению размалевывать ро­зовыми красками то, что в действительности имеет несомненный черный цвет, г. Воронцов, против собственного ведома и желания, разоблачает перед нами свою истинную сущность, свое настоящее призвание. Г. Воронцов «не особенно дорожит» интересами бедней­шей части крестьянства: «шалтаи» не вызывают в нем чрезмерных симпатий: что и жалеть, коли нечем помочь! Героем его романа яв­ляется хозяйственный мужичек средней зажиточности, — тот мужичек, который не остановится даже перед «формальным правом», когда

*) «Крестьянская община», стр. 300-301.

178

увидит возможность приумножить свое имущество; тот мужичек, ко­торый не постеснится забрать надел бедняка, заставив его «проби­ваться в родном селе поденными работами, службой в батраках и т. п. », а при случае не откажется и подать свой голос за ссылку в Сибирь непокорного «шалтая», - словом мелкий бур-жуа земледелия. Призвание г. Воронцова заключается в идеализации именно этого слоя.

А он обещал нам хранить в чистоте общечеловеческую идею и не облекать ее в классовые костюмы!

Читатель заметил, может быть, что до сих пор мы, говоря о деревенских порядках, брали примеры почти исключительно из быта государственных крестьян. Мы совершенно сознательно держались на почве, наиболее благоприятной для г. Воронцова. В самом деле, про­цесс разложения общины у бывших помещичьих крестьян пошел го­раздо дальше, чем у государственных. Сам г. Воронцов сознается, что «среди значительной части помещичьих крестьян вопрос о бу­дущем общины находится под сомнением и что фактически здесь развиваются черты, свойственные подворному владению *). Нам надо было проследить «эволюцию общинной мысли» там, где она могла быть всего заметнее. Но зато, раз мы убедились, что и там эта «эволюция» совершается в сторону разложения общины, мы можем совсем уж не переносить спора на почву, неблагоприятную для г. Воронцова. Мы вполне можем удовольствоваться его собственным признанием. Но, разумеется, мы ни на минуту не должны забывать, какое значение имеет это драгоценное признание. Мы должны пом­нить, что если г. Воронцов говорит: будущее общины находится под сомнением, — это значит, что нет уже места ни для какого сомнения, что община очевидно и быстро разлагается.

Нам тем более можно и должно оставить без рассмотрения успехи «общинной мысли» среди бывших помещичьих крестьян, что нам надо поберечь место для обсуждения вопроса о том, насколько совместимы общинные порядки с улучшениями в земледельческой технике. Все признают теперь необходимость таких улучшений, да нельзя и не признавать их: слишком уж больно бьет нас, как вы­ражался покойный Энгельгардт, американец долбней по лбу; а еще того больнее бьют неурожаи, сделавшиеся хроническими. Вот и спрашивается, поэтому (по крайней мере, так спрашивают очень

*) Там же, стр. 192.

179

многие), не мешает ли община введению более совершенных приемов обработки земли? Г. Воронцов написал целую книгу для того, чтобы Оказать, что община не только не мешает этому, но, напротив, очень способствует. Как же доказывает он это положение?

«Хотя нельзя отрицать, — говорит он, — что некоторые из поряд­ков общинного владения землей в черноземной полосе, выработан­ные в предшествующую историю под влиянием различных условий, оказываются находящимися в противоречии с требованиями возвы­шения сельскохозяйственной культуры, возникшими в новейшее вре­мя, но следует вместе с тем признать, что община не остается без­участной к этим требованиям, и случаи принятия ею тех или других мер обеспечения хозяевам более или менее продолжительного вла­дения участками считаются многими сотнями или даже тысячами. По высказанным соображениям, никаким образом нельзя утверждать, что применение удобрения в черноземной полосе сделается обще­распространенным явлением лишь после того, как влиянием извне община будет принуждена изменить многие из своих распорядков» *). Что касается черноземной полосы, где давно уже вошло во все­общий обычай удобрение полей, то и здесь «община принимает раз­личного рода меры для того, чтобы обеспечить своим членам извест­ную степень продолжительности пользования одним и тем же участ­ком земли с целью побуждения их к лучшему уходу за нею... Сро­ки, обыкновенно устанавливаемые с этой целью для переделов земли, настолько продолжительны, что ими вполне обеспечивается улучшение земледельческой культуры и в отношении лучшей обработки почвы, изменение экстенсивных севооборотов в интенсивные, введе­ние посева трав, корнеплодов, лекарственных и огородных растений и т. п.» **).

Что длинными сроками переделов вполне обеспечиваются на­званные улучшения, это подтверждается, по мнению нашего автора, примером многих государств Запада, где «развитие самых интенсив­ных систем хозяйства было достигнуто еще при менее благоприят­ных условиях, так как эти системы были применены арендаторами, владевшими чужой землей, приблизительно в течение того же пользуется своим участком русский крестьянин-общинник, и рисковав-

*) «Прогрессивные течения в крестьянском хозяйстве». С. -Петербург 1892, стр. 127.

**) «Прогрессивные течения», стр. 154-155.

180

шими, по окончании арендного контракта, быть вовсе изгнанными с места и, во всяком случае, не имевшими ни малейшей уверенности в том, что возделываемая ими земля хотя частью перейдет к их де­тям» *).

Наконец, г. Воронцов указывает на огородников Ростовского уезда Ярославской губернии, которые ведут очень интенсивное хо­зяйство, а между тем очень крепко держатся за общину **). Пример ростовских огородников кажется г. Воронцову особенно убедитель­ным; он совершенно укрепляет нашего автора в той мысли, что об­щинное владение землею «прекрасно уживается с самыми интенсив­ными системами хозяйства».

Все это очень хорошо, но, к сожалению, неосновательно.

Во-первых, сравнение русского крестьянина-общинника с запад­ноевропей-ским фермером несостоятельно по той простой причине, что положение первого совсем не похоже на положение последнего ***).

Во-вторых, если бы даже и было основательно это поразитель­но легкомысленное сравнение, то оно в лучшем случае доказало бы только то, что община могла бы, при известных условиях, и не мешать сельскохозяйственным улучшениям. Иначе сказать, оно все-таки ни на одну минуту не вывело бы нас из области возможности. Но речь идет не о возможной общине в какой-то фантастической возможной стране, а о действительной русской общине, существую­щей при совершенно определенных действительных русских усло-

*) Там же, стр. 155.

**) Там же, стр. 157—159.

***) На это указал уже г. А.И. Скворцов, возражая г. Постникову. „Сравнение общинного хо-зяйства с арендным неправильно, ибо хотя в том и другом слу­чае мы имеем дело с срочным пользованием, но разница положения арендатора и обшинника громадна. Во-первых, при аренде срочность и срок пользования есть результат соглашения участвующих в договоре сторон и, со-образно сроку и во­обще условиям аренды, устанавливается и плата за пользование; а когда арен-да­тор — крупный капиталист, как в Англии, то не может быть и речи о том, что плата вынужда-ется необходимостью для фермера арендуемого участка. Наоборот, при общине срок пользова-ния или совершенно не определяется, или же опреде­ляется независимо от согласия отдельного члена волею большинства; недоволь­ный установленным сроком не может, подобно фермеру, уй-ти и искать себе земли в другом месте на условиях, более соответствующих его желаниям. Плата же за пользование в нашей общине не зависит даже и от воли целой общины, а опре­деляется совершенно внешними условиями. Во-вторых, определение срока пользо­вания признается английскими фермерами недостаточным для обеспечения куль­туры и они требуют, а кое-где уже добились, системы вознаграждения уходящего фермера за неиспользованные им улучшения почвы. Введение системы таких воз­награждений при нашем общинном хозяйстве совершенно невозможно по той про­стой причине, что тот, к кому переходит улучшенный участок, обыкновенно не имеет для этого средств, да и у общины нет для этого никаких ресурсов“. „Экономические причины голодовок в России", 1894, стр. 82—83.

181

виях. И вот эти-то определенные, действительные русские усло­вия и ставят сельскохозяйственные улучшения в противоречие с общиной.

Только очень наивные или сильно заинтересованные в искаже­нии истины люди могут, рассуждая о желательных улучшениях в на­шем современном крестьянском земледелии, умалчивать о том, что настоящее время есть множество крестьян, решительно не имею­щих экономической возможности не только улуч-шить свое хозяй­ство, но даже просто поддержать его на той низкой ступени, на ко­торой оно стояло прежде. Нечего и говорить о так называемых бес­хозяйных, которые уже, конечно, не перейдут к интенсивной обра­ботке собственных полей, и число которых везде составляет у нас очень значительный процент общего числа домохозяев. Но все без­лошадные и однолошадные, все эти «нули целых», «дроби» или кан­дидаты в нули и дроби, — какие улучшения могут предпринять они в том, что, как бы в насмешку, называется их хозяйством? Возьмем хоть обсеменение полей лучшими сортами зерна. Это еще не бог знает какое улучшение хозяйства, и требует оно сравнительно ничтожных затрат. Но как вы хотите, чтобы эти сравнительно ничтожные за­траты сделаны были людьми, которые совсем не имеют никаких се­мян для посева? Не до жиру, быть бы живу, — совершенно справед­ливо скажут вам такие люди, а ведь имя им легион. Развернем хоть «Статистический ежегодник Московской губ. за 1890 г.», т. е. за год, предшествовавший неурожаю. Там на стр. 44—45 первого отдела мы встречаем такие выдержки из корреспонденций, относящихся к по­севу яровых:

«Недостаток овса оказался большой; по дороговизне его приоб­ретали не все. Картофель занял большую часть земли; он был почти у всех, да и покупался-то он не дороже 10 коп. мерка» (Бронницкий уезд, Рождеств. вол., свящ. С.А. Веселовский).

«Как и прежде, исправные домохозяева соблюли семена на по­сев, а горевые обращались, по обычаю, к своим благодетелям, платя им по 4 рубля и даже с полтинкой за тот сорный и плохой овес, который они же, крестьяне, осенью вручили в уплату по 2 руб. 20 коп. и по 2 р. 50 к. » (Бронницкий у., Ульянинск. вол., свящ. М.А. Суворовский).

«Крестьяне каждую весну нуждаются в овсе, приобретая его большею частью в кредит до 1 октября. За четверть в восемь мер платится по 4 руб. 50 коп., сверх сего поработать во время по-

182

коса, — обыкновенно косить одно утро» (Бронницкий у., Лобановск. вол., управл. А.С. Финогенов).

«Заем семян всегда у нас преобладает, так как полученное лишнее от урожая продается, и на эти деньги делается иногда вы­годный, иногда невыгодный оборот. В конце года крестьяне обыкно­венно занимают с большим процентом у местных кулаков» (Клин­ский у., Борщевской волости, диакон С.М. Львов).

«Две трети домохозяев обсеялись своими семенами, взятыми из общественного хлебного магазина, остальные приобрели зерно займом...» (Рузский у., Ащерин. вол., кр. Ф.П. Петров).

То же самое повторяется, конечно, ежегодно и в других местно­стях. Вот, напр., что происходило в 1889 году в разных уездах Саратовской губернии.

Царицынский у. В Литовской вол. «у бедняков не хватило семян, преимущественно пшеницы, на 1117 десятин». В селе Але­ксандровке «у многих семян не хватило, отчего уменьшились яровые посевы и многие сеяли из половины».

В Ольховской вол. «в семенах был недостаток; покупали у зажиточных крестьян и землевладельцев; часть полей пустовала: некоторые сеяли исполу».

Хвалынский уезд. «Почти все корреспонденты утверждают, что в настоящем году по уезду был большой недостаток в семенах».

Вольский уезд. «Из 28 корреспондентов 2 указывают, что насе­ление при посеве яровых обошлось семенами своего урожая; в остальных же недостаток своих семян пополнялся займом до уро­жая, забором в кредит и покупкой на наличные на базарах. Кредит, впрочем, играл выдающуюся роль» и т. д. *).

Человек ясно видит, что лучше ему было бы засеять свой уча­сток яровой пшеницей или овсом. Но своих семян, положим хоть овса, у него нет, а на по-купку не имеется денег, и вот он засевает свое поле картофелем, благо продает-ся он «не дороже 10 коп. мерка». Иному все-таки удается раздобыть в долг овса, но овес оказывается «сорным и плохим». Между тем, богатый или даже просто зажиточный крестьянин покупает на наличные деньги хоро­шие семена, которые с лихвой возвратят ему его затрату **).

*) «Сельскохозяйственный обзор Саратовской губ. за 1889 г.», выпуск первый. Саратов, 1890, стр. 64-68.

**) В Московской губ. зажиточные крестьяне довольно часто покупают но­вые сорта семян.

183

В Неверхинской вол. Кузнецком уезда крестьяне покупали семена «товариществами и целыми обществами, за круговой порукой, с отсрочкой уплаты до 1-го октября» *). Покупка в долг целым об­ществом, без всякого сомнения, выручает из затруднения даже и бедняка. Но ведь местами покупали не обществами, а товариществами, что далеко не одно и то же. При покупках, равно как и при арендах, товариществами складываются между собою домохозяева приблизительно одинаковой степени зажиточности; бедняки, «горевые», устраняются. До-пустим, что товариществам удается раздобыть хороших семян, значительно луч-ших, чем те, которые употреблялись прежде. Что выходит? Хозяйство «горевых» падает, хозяйство зажи­точных улучшается; вследствие этого расстояние между бедными и зажиточными все более и более увеличивается. Г. Воронцов пре­красно знает это — потому что кто же этого не знает? — и все-таки радостно твердит одно: община не препятствует хозяйственным улуч­шениям. Что это: злая насмешка над «горевыми» крестьянами, или наивность того героя сказки, который на свадьбе поет вечную па­мять, а на похоронах пускается плясать в присядку?

Г. Воронцов много говорит о распространении между кресть­янами улучшен-ных сельскохозяйственных орудий. Мы нимало не сомневаемся в том, что эти орудия распространяются. Даже в таких местностях, где распространение их не-значительно, бывают случаи приобретения крестьянами конных молотилок, сто-ящих до 400 ру­блей **). Но ведь не «горевые» же хозяева покупают эти дорогие машины? Надо думать, что не они: им таких машин не «осилить». Не осилить им даже порядочного плуга, стоящего 40—60 руб., или веялки, стоящей приблизительно столько же. Стало быть, и здесь должно повторяться уже указанное нами явление: расстояние между бедняками и зажиточными домохозяевами, приобретающими усовер­шенствованные орудия, все более и более возрастает. Так это и говорят исследователи, не считающие нужным вводить в заблуждение своих читателей.

«Распространение среди крестьян улучшенных земледельческих орудий, — справедливо пишет г. М. Рева, — только тогда могло бы слу­жить признаком общего прогресса крестьянского хозяйства, если бы новые орудия вполне или хотя приблизительно соответствовали

*) «Сельскохозяйственный обзор Саратовск. губ. за 1889 г.», стр. 66.

**) См. «Сборн. статист. сведен. по Екатерин. губ», выпуск третий, Славяно­сербский уезд, Екатеринослав, 1886 г., отдел 1-й, стр. 221.

184

цене старых, которые ими заменяются. Лишь при такой приблизи­тельной равноценности усовершенствованные земледельческие орудия могли бы делаться до-стоянием возможно большего количества кре­стьянских хозяйств, могли бы способствовать массовому повышению культуры крестьянских полей. Но хорошо известно, что в действи­тельности это-го нет, и потому в данное время распространение среди крестьян улучшенных земледельческих орудий указывает не столько на крестьянский хозяйственный прогресс вообще, сколько на усиле­ние экономической розни между крестьянами. Это не парадокс, это истина, понять которую не трудно» *).

Нам могут заметить, что, попадая в деревню, усовершенство­ванные сельскохозяйственные орудия служат часто не только своим покупщикам, но и многим соседям. Это правда. Но разве собствен­ники сельскохозяйственных орудий даром отдают их в пользование соседей? Не только не даром, но берут за их наем иногда страшно высокую плату. «В с-це Петрово-Красноселье снимают веялки по 1 руб. в день; веялка кр. Пызина, купленная за 50 руб., в год оку­пила себя и дала барыша 20 р. » **). Что же это означает? Это означает, что распространение между крестьянами усовершенство­ванных сельскохозяйственных орудий часто бывает равносильно распространению в их среде способов мелкобуржуазной наживы. Ну а эти способы едва ли много способствуют упрочению устоев!

Это не все. Собственники сельскохозяйственных орудий отдают их в наем другим домохозяевам. Но не всякий домохозяин в состоя­нии нанять эти орудия: не всякий может платить, напр., по рублю в день за пользование чужою веялкой. Вот почему и выходит, что между тем как богатые крестьяне местами пользуются теперь пре­восходными орудиями, бедняки вынуждены довольствоваться самыми допотопными. В Славяносербском уезде «довольно значительное распространение получил способ найма богатыми домохозяевами паровых и — реже — конных молотилок». А бедняки остаются при традиционных «катках-германах», которых приходится к тому же «на несколько хозяев по одному» ***). Богатый становится еще богаче, бедный относительно еще беднее. Это именно и говорит г. Рева.

В Новоузенском уезде земским статистическим исследованием найдено у 529 хозяев: плугов — 1267, веялок — 157, сортировок — 11

*) «Киевский крестьянин», стр. 37—38.

**) «Сборн. статист. свед. по Славяносербскому уезду», отдел 1-й, стр. 223.

***) Там же, стр. 221.

185

соломорезок — 2, конных граблей — 64, косилок — 133, сеялок — 27, жнеек — 84, конных молотилок — 205, паровых молотилок — 23.

В Николаевском уезде, где записывались лишь крупные машины, у 144 домохозяев оказалось: косилок — 86, жнейка — 1, конных граблей - 10, кон-ных молотилок — 98, паровых молотилок — 4.

Что скажете вы, читатель, о столь «прогрессивном» течении в самарском крестьянском хозяйстве? Положим, что вы придете от него в восторг и восклик-нете: ведь вот не мешает же община распространению среди крестьян усовер-шенствованных орудий! Мы охотно разделим ваш восторг, но в то же время мы спросим вас, — сколько тысяч бесхозяйных приходится в названных уездах на эти сотни «умственных мужичков», вооружившихся усовершенствован­ными орудиями? А сколько батраков нанимают умственные мужички? А сколько огромных хуторов, этих настоящих ферм, завели умствен­ные мужички на своих купчих и арендованных землях? А сколько чужих наделов обрабатывают они своими усовершенствованными орудиями?

В названных уездах Самарской губернии есть хутора, занима­ющие сотни, тысячи и даже десятки тысяч десятин земли и име­ющие сотни и даже тысячи голов скота *). Хуторяне во многих случаях продолжают числиться общинниками и умилять сердце г. Воронцова своим «стремлением к общине, как к форме быта». Это напоминает некоторых крупных фабрикантов Московской губер­нии, остающихся в крестьянских обществах и даже получающих надельную землю. В виду таких фактов, всякий не совсем неспособ­ный к мышлению человек согласится, что наши старые «устои» совершенно не в состоянии предупредить возникновение и широкое развитие тех экономических противоречий, которых хотели бы избежать наши народники. Но эти последние имеют очи и не видят, имеют уши и не слышат. Они — со своим протопопом Аввакумом, г. Воронцовым, во главе - упрямо твердят: какая прелесть эти устои!

*) Так, хутор Устинов, Никол. у., имеет более 4 тысяч десятин арендованной земли и 190 голов скота; хутор Вдовин, Новоузенского уезда — 17. 220 десятин купчей земли, 16. 600 де-сятин арендованной и 1. 557 голов скота. Очень, очень «прогрессивное течение»! Не о таком ли воссоединении крестьян с землею говорит г. Воронцов в ноябрьской книжке «Нового Слова»? Такое воссоединение действительно гораздо многозначительнее другого, которое местами имеет место в России (так, напр., в Московской губ. кое-где распахивают теперь давно заброшенные пустыри), но которое ни от чего нас не спасет, потому что на один случай «воссоединения» приходятся сотни случаев разрушения крестьянских хозяйств. Да и надолго ли воссоединится с землею «пу-стырник»? Богатый же хуторянин, раз завладев ею, не легко выпустит ее из рук.

186

И как пышно они развиваются! Правда, в голосе их слышится под­час, как, напр., у г. Сазонова, грустная нота сомнения. Но их грусть не устраняет глубочайшего комизма их положения. Когда мы читаем их разглагольствования на тему об «эволюции общинной мысли», мы невольно вспоминаем некоего Карла Карловича Фишера, «дядюшку», фигурирующего у Н. Михайловского в его очерках «В перемежку». Этот дядюшка постоянно повторял, не помним уже какую именно, нелепую поговорку, произнося ее на особый манер; так попугай произносит иногда заученную фразу, — говорит г. Михайловский: — грустно и некстати. Вот именно так и наши народ­ники твердят об «эволюции общинной мы-сли» грустно и некстати.

Усовершенствование крестьянского сельского хозяйства увели­чивает расстояние между состоятельными членами общины, с одной стороны, и несостоятельными - с другой. А это ведет к разложению общины, потому что немыслима солидарность между людьми, эконо­мическое положение которых очень различно, а интересы часто противоположны. Следовательно, если община действительно не препятствует сельскохозяйственным улучшениям, то тем хуже для общины, потому что тем скорее пробьет час ее гибели.

Но не препятствует успехам сельского хозяйства только суще­ствующая в голове г. Воронцова возможная община, члены которой, по своей экономической состоятельности, по своему развитию и но своей предприимчивости, не уступают английским фермерам. Дей­ствительная же русская община, очень далекая, как извест­но, от такого «идеала», довольно сильно задерживает названные успехи.

Какими бы яркими красками вы ни разрисовывали будто бы «независимые» от внешних условий нравственные свойства крестьяни­на, он не станет удобрять то поле, которое должно перейти от него при предстоящем переделе. Известно, что как только в действитель­ной русской деревне распространяется убеждение в неминуемости передела, удобрение полей прекращается до тех пор, пока новое распределение земли не обеспечит, хоть на несколько лет, хоть сколько-нибудь прочно, владение ими. Это значит, что общинное землевладение затрудняет даже такое сравнительно незначительное «улучшение» хозяйства, как удобрение полей, уже теперь местами безусловно необходимое. Г. Воронцов знает это, но он утешает себя тем соображением, что удлинение сроков переделов «вполне обеспе­чивает улучшение земледельческой культуры».

187

Как же, посредством чего «обеспечивает»? Посредством приго­воров, устанавливающих сроки переделов. Много ли значения имеют в глазах крестьян такие приговоры? Если верить г. Воронцову, то очень немного, потому что, как он уверяет нас в другом своем сочинении, «критическая мысль» крестьян не останавливается даже перед формальным правом, когда передел кажется выгодным боль­шинству домохозяев (см. выше). Но в таком случае, т. е., если ве­рить г. Воронцову, выходит, что приговоры, удлиняющие сроки переделов, ничего ни обеспечивают (т. е., что не надо верить г. Во­ронцову), и что зажиточные крестьяне, опасаясь «критической мы­сли» менее состоятельных домохозяев, должны, при переходе к улуч­шенной системе земледелия, стать в критическое отношение к общине. Другими словами, улучшение земледелия восстановит против общины именно тех крестьян, которые будут иметь наиболее средств для усовершенствованной обработки полей. Дело «устоев» оказы­вается, таким образом, очень мало «обеспеченным».

Сами крестьяне во многих местах указывают на переделы, как на важное препятствие удобрению полей. Но г. Воронцов не придает значения этим отзывам крестьян. По его мнению, если местами крестьяне не удобряют своих полей, то это происходит единственно потому, что они не убеждены в пользе удобрения; ссылаются же они на переделы так себе, между прочим, по той причине, что надо же на что-нибудь ссылаться. Некоторые местные исследователи рассу­ждают в этом случае подобно г. Воронцову. «Критическая мысль» гг. «интеллигентов» становится в «критическое» отношение к «кри­тической мысли» крестьян, как только эта последняя отворачивается от «иде-алов» интеллигенции.

Если бы г. Воронцов и ему подобные были хоть немного склонны к последо-вательному мышлению, то они спросили бы себя: а может быть и общинное зем-левладение существует вовсе не пото­му, что за него стоит «критическая мысль» крестьян? Может быть, эта мысль и в этом случае только оправдывает сущест-вующий факт? Может быть, она с неменьшей убедительностью будет отстаивать подворное владение, когда община разложится под влиянием новых хозяйствен-ных условий? Но последовательность никогда не была отличительным свойст-вом мышления г. Воронцова и ему подобных.

Если приговоры, касающие сроков переделов, мало «обеспечи­вают» участки зажиточных крестьян от покушений на них со сто­роны менее состоятельных домохозяев, то, конечно, законодательная

188

деятельность правительства может много сделать в смысле такого обеспечения. Перед этого рода «формальным правом» «критическая мысль» крестьян поневоле должна «остановиться». Вот почему закон, установивший двенадцатилетний срок для переделов, бесспорно устра­нил некоторые невыгодные для земледелия стороны общинного земле­владения. Но какое влияние окажет этот закон на прочность общины? Прежде чем ответить на этот вопрос, мы предложим читате-лю другой, а именно: содействует ли удлинение ериков переделов росту неравенства между общинниками?

Если нет, то значит общинное землевладение не имеет ника­кого значения для благосостояния народной массы, и мы не пони­маем, почему так много шумят о нем гг. народники.

Если да, то всякое удлинение сроков переделов равносильно усилению не-равенства в общине, и в таком случае нас удивляет г. Воронцов, указывающий на это удлинение, как на новое торже­ство общины.

Полагаем, что читатель и без наших разъяснений видит, поче­му удлинение сроков переделов должно вести к усилению неравен­ства в общине. Точно так же и без наших разъяснений поймет он значение закона, установившего двенадцатилетний срок. Закон этот далеко не «обеспечивает», разумеется, богатому крестьянину резуль­татов всех тех улучшений, которые он мог бы предпринять на своем участке: ведь через двенадцать лет у него все-таки могут отнять по крайней мере часть улучшенного поля. Но этот закон вполне «обеспечивает» такое накопление неравенства между общинниками, при котором дальнейшая судьба всякой данной общины может ока­заться сомнительной. Когда настанет время законного передела, у бедняков не будет, может быть, ни силы, чтобы добиться его, ни охоты его добиваться: ведь мы уже знаем, что бесхозяйные мало интересуются переделами. Выходит, стало быть... выходит, что и с этой стороны тем хуже для общины.

В своей защите общинного землевладения наши народники ни­когда не блистали логичностью аргументации: они до сих пор не привели еще ни одного, ре-шительно ни одного, довода, в основе ко­торого не было бы логической ошибки. Но некогда нелогичность этих добрых и почтенных людей не блистала столь яркою звездою, как в споре об отношении сельскохозяйственных улучшений к об­щинному землевладению. Тут что ни шаг, то самое вопиющее нару-

189

шение самых общеизвестных правил логики. Вот образчик их удиви­тельной аргументации.

Гг. народники обращают взоры на крестьянское хозяйство тех местностей России, в которых нет общинного землевладения. В этих местностях крестьянское землевладение стоит на такой же или почти на такой же ступени, как и там, где существует община. Следовательно, умозаключают они, не община препятствует и т. д.; следовательно, вопрос решен в пользу общины. Спрашивается, на сколько позволительно такое умозаключение?

В местностях подворного землевладения существует много при­чин, препятствующих успехам крестьянского земледелия. Одна из очень важных прекрасно выяснена г. Рева.

«Подворный крестьянин, — говорит он, — в возможности пользо­ваться своей землей стеснен несколько меньше, нежели крестьянин общинник, но все же стеснен настолько значительно, что стеснен­ность эта является одной из весьма серьезных причин слабости урожаев на крестьянских полях. Подворный крестьянин, владея своим наделом среди наделов других крестьян, не может пахать его раньше других своих односельцев, особенно, если вопрос идет о вспашке на пар. Если он вздумает идти против обычая и вспашет свое поле раньше, общественная сельская «череда» (стадо) так утопчет ему эту пахоть, что ее все равно придется перепахивать вновь, на что у крестьянина этого может уже не оказаться ни времени, ни средств». «Все в тех же интересах выпаса скота подворный крестьянин должен и сеять, и убирать посеянное с поля одновременно со всеми остальными односельчанами. Кто запоздает с уборкой или с возкой своего хлеба с поля, тот пусть извинит, но его хлеб непременно потерпит серьезный ущерб и от дневной пастьбы «череды», и от ночного выпаса лошадей. Нередко случается так, что в одну ночь гибнет весь урожай запоздавшего со свозкой крестьянина и он получает тогда только лошадиные объедки» *).

При таких условиях, действительно, невозможно делать какие-нибудь улучшения в сельскохозяйственной системе; трудно даже и вообще вести сносное хо-зяйство. Эти условия должны быть и будут устранены, если только суждено сделать хоть несколько серьезных шагов вперед крестьянскому земледелию. Но что же из этого следует?

Следует то, что и при подворном владении могут явиться непреодо-

*) «Киевский крестьянин», стр. 30-32.

190

лимые или почти непреодолимые препятствия для улучшения сель­ского хозяйства крестьян или даже для простого поддержания его на уже достигнутой незначительной высоте. Но это и все. Умо­заключать отсюда, что община не препятствует «улучшению земле­дельческой культуры», по меньшей мере странно. У Прокопенка хронический бронхит. Следовательно, рассуждаете вы, у Петрова нет ревматизма. Это неожиданно, но не убедительно. Ведь, очень возможно, что на самом-то деле Петров страдает и бронхитом, и ревматизмом. В таком случае и лечить его надо от обеих болезней сразу. Нечто подобное и говорят так называемые народниками про­тивники общинного землевладения, - по крайней мере, многие из них: общинное владение вредит интересам земледелия; но недостаточно устранить его, надобно, кроме того, избавить земледельца от мно­жества тех стеснений, которые затрудняют улучшение земледельче­ской культуры даже в местностях подворного владения. Этих людей не собьешь с позиции указанием на отсталость сельскохозяйственных приемов у крестьян, не знающих преле-стей общины.

Г. Воронцов, который в третьей главе своей книги «Прогрессив­ные течения» широко пользуется указанным приемом алогического мышления, идет еще даль-ше в своем восстании против логики. Он хочет доказать не только то, что общи-на не мешает успехам сель­ского хозяйства, но что она, напротив, очень благо-приятна им.

«Соглашаясь с мнением, что, стесняя личную инициативу, об­щина, сравнительно с подворно-хуторским владением, может задер­жать начало улучшения, мы должны вместе с тем признать за нею преимущества (даже сравнительно с идеальным типом подворной соб­ственности) в деле дальнейшего распространения последнего. Эти преимущества заключаются в следующем. Человек, хозяйственная деятельность которого совершенно свободна, не имеет надобности убе-ждать других в пользе преобразования, в которое сам верит, так как осуществление последнего зависит единственно от него. Кто же связан в этом отношении волею соседей, тот неизбежно приходит к необходимости попытаться повлиять на последних: при всяком слу­чае он будет толковать о необходимости принять известную меру кажущуюся полезной ему, но не пользующуюся кредитом среди его однообщественников, и его проповедь увенчается большим или мень­шим успехом» *).

*) «Прогрессивные течения», стр. 173-174.

191

Итак, прямая, до сих пор никем не подмеченная выгода об­щинного землевла-дения заключается в том, что оно на некоторое время превращает инициатора из человека, практикующего улучшен­ные сельскохозяйственные приемы, в чело-века, пропагандирующего их. Она устанавливает нечто вроде натуральной по-винности в пользу пропаганды, усовершенствованного земледельческой культу-ры. Воронцов забыл прибавить, что когда пропагандист перетянет на свою сто-рону большинство членов общины — отсталое меньшинство закоренелых рутинеров можно будет «высечь на сходе». Мы уже знаем, что такая операция проделывается подчас не без пользы для «эволюции общинной мысли» крестьян, поддавшихся искушениям ин­дивидуализма. Надо надеяться, что полезной окажется она и для исправления сельскохозяйственных понятий общинников.

Всякий поверхностный путешественник, попав в Рочестер, най­дет, по замечанию Диккенса, что улицы этого города могли бы быть менее грязны. Глубокомысленному мистеру Пикквику рочестерская грязь подала повод для самых отрадных размышлений; он увидел в ней новое указание на сильное торговое движение в городе. Мы мо­жем с гордостью сказать, что по части глубокомыслия наш соотече­ственник г. Воронцов ни мало не уступает почтенному герою Дик­кенса.

Если бы г. Воронцова не увлекало соревнование с мистером Пикквиком, то он без труда понял бы, что для пропаганды сельско­хозяйственных, да и всяких других улучшений, особенно в русской крестьянской среде, важнее всего при-мер. Отсюда он с такою же легкостью умозаключил бы, что так как стеснения, налагаемые об­щинным землевладением, мешают новаторам употребить этот наибо­лее убедительный прием пропаганды, то улучшение земледельческой культуры стесняется существованием общины.

Далее. Если бы г. Воронцова не вводило в заблуждение то же соревнова-ние, то он решился бы хоть раз, хоть на одну минуту за засевшую в его голову возможную общину и вспомнить о существовании в России действительной общины. Мы уже знаем, что в этой действительной общине многие члены не имеют решительно никаких средств не только для усовершенствованного земледелия, но даже для самой допотопной обработки и для обсеменения своих полей. Вы можете сколько угодно убеждать этих бедняков в преимуществax рациональной земледельческой культуры, — они не перейдут к ней просто в силу своей бедности. И если тот или другой упря-

192

мый петербургский доктринер может не обращать внимание на это обстоятельство, то сами крестьяне, люди практики, а не резонер­ства, вынуждены считаться с ним.

И они, действительно, считаются: беднота устраняется от поль­зования землей, наделы скопляются в руках зажиточных крестьян. И чем сильнее даст себя почувствовать необходимость сельскохозяйственных улучшений, тем дальше подвинется этот процесс, тем хуже будет для общины.

Г. Воронцов может пренебрежительно относиться к «критиче­ской мысли» крестьян всякий раз, когда она станет в противоречие с выводами его собственной «критической мысли». У нас нет пово­дов для столь пренебрежительного отношения ко взглядам крестьян, мы не связаны доктриной, и потому мы приглашаем читателя вду­маться вместе с нами в следующее явление.

Всюду, где крестьяне практикуют усовершенствованные приемы земледелия, — напр., хоть травосеяние, — они охотнее применяют их на усадебных или на «купчих», чем на подлежащих переделам надель­ных землях. Об этом свидетельствуют не только «противники» об­щинного землевладения, но и самые горячие его сторонники.

«Крестьяне различно ведут земледельческое хозяйство на ка­ждой категории земель, находящихся в их пользовании, — говорит г. Дмитренко. — Самый главный и ценный продукт сельскохозяйственного крестьянского производства — пшеница — занимает самый высокий про­цент (71 %) в посевах других растений на собственной купленной земле. Более или менее вероятной причиной такого явления будет лучший способ ведения полевого хозяйства на этого рода землях. Крестьяне дорожат этой землей, как собственностью, дают ей боль­шее число лет отдыхать под толокой, так что посевы пшеницы на ней дают самую большую вероятность на урожай. Так у государ­ственных крестьян купчей земли 2698, 8 д., из них пашется 702, 5 дес., т. е. меньше ⅓ части всей площади; у усадебников из 124, 2 дес. пашется только 40 дес. Значительно ниже процент пшеницы (58, 6 %) между посевными растениями на арендованных землях, хотя в то же время он выше на целых 12 % площади под пшеницей на надельной земле. Крестьяне считают свою надельную зем-лю самой неурожайной, вследствие ее истощения и невозможности перейти к более обеспечивающим урожаи формам систем полеводства, а арендован­ные помещичьи земли находятся в отдыхе большее число лет сравни­тельно с надельными и потому представляют более возможности на

193

плату труда, вложенного в производство пшеницы. В отношении хлебов малоценных, иначе — хлебов продовольственных, существует обратное явление. Ржи сеется на купленной земле в два раза мень­ше, чем на арендованной и надельной. Ячменем крестьяне занимают на надельной земле самую большую площадь (18 %), на арендованных же и собственных землях ими засевается на 7—8 % меньшее про­странство. С посевом овса то же явление. Ячмень и овес на надель­ных землях почти в три раза родят лучше, чем рожь и пшеница; поэтому станет вполне понятным, почему крестьяне находят более выгодным занимать посевом этих хлебов более высокий процент на­дельной площади, чем собственной и арендованной. Все остальные растения крестьяне предпочитают сеять не на надельной земле» *).

Ясно, что славяносербские крестьяне не хотят ждать того бла­женного времени, когда исчезнут препятствия, мешающие ныне тща­тельной обработке надельных земель; ясно также, что не доволь­ствуются эти крестьяне словесной пропагандой более разумных прие­мов земледелия. Они стараются приобрести собственные земли, кото­рые и подвергают затем наиболее тщательной обработке. Нельзя бу­дет удивляться, если, привыкнув смотреть на «собственную» землю, как на землю, поставленную в наиболее выгодные условия в смысле возделывания, крестьяне вздумают покончить с общиной **).

Приобретать частную поземельную собственность могут только зажиточные домохозяева, обыкновенно пользующиеся большим влия­нием в своей среде. Когда такие домохозяева станут в отрицатель­ное отношение к общине, ее дни будут сочтены. А так как прогресс сельскохозяйственной техники уже теперь заставляет зажиточных

*) «Сборн. стат. свед. по Славяносербскому уезду», отд. 1-й, стр. 205—206.

**) Это мы видим в Таврической губернии. «В Нижних Серогозах, Рубановке, Геническе и Юзкуях (Мелитопольский уезд) община очень крепка, однако, и там идут толки о подворном владении по наличным душам. В Серогозах большая часть достаточных крестьян желает уничтожения периодических переделов и перехода к подворному владению. «Тогда, — говорят они, — каждый свою землю будет пахать лучше и ее можно выкупить, внеся в казначейство 7 рублей за десятину», благодаря чему земля освободится от оброчной подати. То же соображение о выкупе заставляет мечтать и крестьян с. Рубановки о переходе к подворному владению. В с. Юзкуях некоторые крестьяне желают возвратиться к ревизской раскладке, но таких немного. Гораздо больше таких крестьян, которые, отвергая ревизскую раскладку, высказывают желание уничтожить периодические переделы и перейти к подворному владению. Указывают два мотива: «подворный участок можно нарезать в одном углу; его можно продать и уйти в Черноморию или на берег Азовского и Черного моря ловить рыбу». Стремление к прочному и устойчивому подворному владению проглядывает и в приговоре ефремовского сельского схода от 27-го июля 1882 г. и т. д. «Сбор. стат. свед. по Таврич. губ.», том I, часть II, стр. 57—53.

194

домохозяев вкушать от древа познания добра и зла, т. е. сознавать преимущества подворного владения, то ясно, что «эволюция» народной мысли уже приняла неприятное для гг. народников направление *). Пример ростовских огородников, которые, ведя очень интенсив­ное хозяйство, в то же время будто бы очень крепко держатся за общину, ясно показывает основательность наших опасений. Назван­ные огородники, - как мы узнаем от того же г. Воронцова (стр. 158), -внимательно следят за тем, чтобы ни один из членов общины не за­пускал своего участка, и в последнее время стали даже запрещать сдачу земли в аренду, отби-рая на общество наделы тех лиц, кото­рые сами их не обрабатывают. Скажите, читатель, во что обратит­ся русская поземельная община, если, волею судеб и со-стоятельного крестьянства, вся, столь многочисленная ныне, беднота, не имею-щая никакой возможности обрабатывать свои наделы, лишена будет пра­ва сда-вать их в аренду? Во что бы ни обратилась она, мы твердо знаем одно: такая община будет, пожалуй, удовлетворять вкусам г. Воронцова и зажиточных кулачков-домохозяев, но для бедноты станет уже совсем, совсем бесполезной. Центр тяжести интересов «горевых» крестьян целиком окажется вне общины, и этим крестья­нам придется вступить в жестокую борьбу с нею, как с союзом мел­ких сельских буржуа, беззастенчивых, беспощадных, свирепых везде, где дело коснется их заветной «кубышки» **).

*) «Насколько сильно влияет на воззрение крестьян возможность приобрести «вечную» землю, можно судить уже потому, что во всех селениях Веселовский волости стремление к ревизской раскладке проявилось одновременно (1832 г. ) в тот момент, когда прошел слух о продаже 22. 000 десятин земли княжон Оболен­ских мелкими участками и в рассрочку при помощи крестьянского банка. Понятно, что те крестьяне, которые имеют в виду купить участки, должны стремиться к такой форме владения, которая позволила бы им продать надельную землю и сесть на купленные участки, а не вести два хозяйства в разных местах, что сопряжено с лишними расходами и с лишней тратой времени. Такая форма и есть подворное владение». Там же, стр. 63.

**) Что касается собственно ростовских огородников, то они, по крайней ме­ре, некоторые из них, находятся в совершенно исключительных условиях. Так, в селе Поречье, которое служит одним из главных центров огородничества, из 2. 066 десят. надельной земли огородами и постройкой занято лишь 284 десятины, а остальные — лугом и выгоном (а частью находятся в пустошах). Что луг и выгон находятся в общинном землевладении, — это неудивительно, но мы сильно сомне­ваемся, чтобы часто переделялась земля, занятая огородами. Если не ошибаемся в Поречье держится ревизская разверстка. Почти половина мужского населения По­речья ежегодно уходит в отхожие промыслы. Копанье гряд на огородах у мно­гих домохозяев производится наймом. Между «общинниками»-поречанами встре­чаются такие капиталисты-предприниматели, как Устинов, бр. Пыховы, Абрамов, Коркунов, Королев и др., а рядом с ними существует-таки порядочная беднота, хотя Поречье — вообще зажиточное село. (См. «Труды Комиссии но исследованию

195

«Противуобщинная тенденция, — говорит г. Воронцов, — развивает­ся главным образом на почве малоземелья, а интенсирование земле­делия, требуя сосредоточения труда и средств хозяина на меньшей площади и дозволяя ему получать с небольшого участка достаточ­ный доход, парализует невыгодные экономические последствия мало­земелья и этим ослабляет недовольство переделами земли, вытекаю­щее из необеспеченности населения, принужденного довольствоваться крайне недостаточным наделом» *).

Во-первых, когда крестьянин сделает значительные затраты на улучшение своего участка и на покупку нужного для его обработки живого и мертвого инвентаря, он, за самыми малыми исключениями, непременно станет врагом тех переделов, благодаря которым умень­шатся размеры его поля и, следовательно, окажется бесполезной часть его затрат. Допустим даже, что такой крестьянин не откажет­ся уступить часть своего надела другому домохозяину, который, с своей стороны, отдаст ему часть своего надела, когда у него ока­жется убыль в «душах». Но и тот и другой домохозяин со всей си­лой своей энергии восстанет против отвода земли новым, подрастаю­щим «душам», так как подобный отвод, уменьшая количество земли, приходящейся на каждую душу, равносилен «интенсированию» мало­земелья, страшного для крестьянина всегда и еще более страшного тогда, когда земледелие становится очень доходною статьей. Стало быть, при таких условиях от общины, во всяком случае, останется или только одно воспоминание, или только одно имя.

Во-вторых, допустим, что мы ошибаемся; допустим, что осно­вательно совершенно неосновательное рассуждение г. Воронцова. Что же из него следует? Из него следует то, что если бы хозяйство всех нынешних крестьян-общин-ников мгновенно превратилось из экстен­сивного в интенсивное, то, может быть, общине и не грозила бы опасность. Но подобное превращение мгновенным быть не может, для него требуется время и, кроме времени, еще одна безделица: денежные средства. Таких средств нет у огромнейшей

кустарной промышленности в России», выпуск XIV, приложение к I отд. труд. ком.: сообщение Н.П. Столпянского: «Промыслы в селе Поречьи-Рыбном» и т. д.). Если сердце г. Воронцова ве-селит даже и такая община, то экономическое развитие России будет все более и более его ра-довать. Но только зачем г. Воронцов вво­дит в заблуждение читателей: ведь от старых «устоев» в Поречье, а может быть, и у других ростовских огородников не осталось и следа; это типическое селение мелких буржуа, занимающихся частью возделыванием земли, а частью обрабаты­вающей промышленностью.

*) «Прогрессивные течения», стр. 159.

196

части русского крестьянства; следовательно, на путь «интенсирова­ния земледелия» может вступить только меньшинство, состоящее из зажиточных до-мохозяев. Раз выступит это меньшинство на указан­ный путь, его хозяйствен-ные нужды станут в резкое и непримири­мое противоречие со старыми поряд-ками землепользования и земле­владения, т. е. со старой общиной. Вот почему нужна колоссальная доза наивности для того, чтобы, подобно г. Воронцову, не ожидать от «интенсирования земледелия» ничего, кроме приятностей.

Впрочем, г. Воронцов очень неприхотлив по части общины. Гоголевский повар полагал, что было бы кушанье горячо — вкус в нем, верно, какой-нибудь да будет. Г. Воронцов полагает, что была бы община — польза от нее произойдет во всяком случае. По его словам, община теперь «находится в полном цвету» в Московской губернии, в той самой губернии, где, как это засвидетельствовал еще покойный Орлов, «мир», в глазах деревенской бедноты, «является обузою, бичом, тормозом». При такой невзыскательности нашего ав­тора неудивительно, что он, несмотря на некоторые колебания и сомнения, в конце концов, все-таки твердо верит в будущее общины.

В заключение, небольшая литературно-историческая справка. Мы видели, как старательно размалевывает г. Воронцов засевшую в его голове возможную общину и как целомудренно набрасывает он покрывало на язвы действитель-ной русской общины. Лет пятнадцать тому назад он поступал не так. Возмож-ную общину он и тогда пре­возносил, конечно, по мере возможности и дарования, но он не скрывал недостатков действительной общины. Вот, напр., что гово­рил он о ней в то доброе старое время.

«Община распадается, как добровольный союз, остается «обще­ство» в административном смысле, группа лиц, насильно связанных круговой порукой, т. е. ответственностью каждого за ограниченность сил всех плательщиков и неспособность фиска понять эту ограничен­ность. Все выгоды, когда-то доставляемые общиной, исчезли; остались лишь неудобства, связанные с принадлежностью к «обществу» *).

Недурно говорил тогда г. Воронцов! Отчего не говорит он так в настоящее время? Должно быть, опять потому, что старость не радость. Говоря это, просим иметь в виду, что мы разумеем не личный возраст нашего неклассического экономиста, а старчество всего того направления, к которому он принадлежит.

*) «Экономический упадок России»; «Отечественные Записки» 1881 г., кн. 9, стр. 149. Статья эта вошла в книгу «Судьбы капитализма».

ГЛАВА ВТОРАЯ

Кустарная промышленность

Теперь мы знаем, насколько правильно оценивает г. Воронцов «формы, вырабатываемые коллективной мыслью» народа в области землевладения. Посмотрим, что сообщит он нам о тех же формах в области промышленного труда.

Г. Воронцов — горячий сторонник кустарных промыслов. Он ви­дит в них много выгод для производителей; главнейшая из них — связь промышленных занятий с земледелием.

«Доходы от хлебопашества обеспечивают кустарю удовлетворе­ние первейших потребностей, что позволяет ему не спешить с про­дажей изделий, если цены последних слишком низки, или уменьшить стоимость продукта производства ниже нормальной его ценности для успешной конкуренции с городским мастером. Обладание ло­шадью дает кустарю возможность сбывать свой товар за пределы местного рынка, не прибегая к посредничеству скупщика. То же об­стоя-тельство в совокупности с привычкой к тяжелому труду позво­ляет кустарю чередовать занятие промыслом с извозом, лесными за­работками и другими видами труда и таким путем предупреждать чрезмерное падение цен кустарных изделий, неизбежное в том слу­чае, если бы промысел составлял единственное поле приложения его труда. Итак, занятие хлебопашеством придает кустарю устойчи­вость, какой лишен мастер, знающий только свое ремесло и ничего больше; про-мышленник-земледелец выигрывает в борьбе с безземель­ным; хлебопашество, следовательно, поддерживает промысел... Если занятие обоими видами труда выгоднее сравнительно со специализацией на почве промысла, то спрашивается, что же заставит кустаря порывать с земледелием? Естественно предположить, что, напротив то­го, он будет стремиться к упрочению своего положения в качестве земледельца... И в общем такое заключение оправдывается действи­тельно-стью: мелкая обрабатывающая промышленность в России про-

198

должает быть связанной с земледелием; типическим представителем промысла является не безземельный горожанин, а крестьянин-хлебо­пашец» *).

Так ли все это? Нет ли каких погрешностей в «формах» и в содержании мыслей г. Воронцова, заключающихся в приведенном отрывке?

Во-первых, точно ли кустарь, благодаря «доходам от хлебопа­шества», может «не спешить с продажей своих изделий»?

Московские статистики отвечали на этот, далеко не новый, во­прос утвердительно. Они думали, что обеспечение наделом соста­вляет главное преимуще-ство сельских кустарей над городскими про­изводителями. Приведя их мнение, г. Воронцов спешит его опровергнуть.

«Большая часть сельских жителей, занимающихся промыслом, говорит он, — тоже не в состоянии долго ждать запроса на продукт со стороны рынка, а выну-ждена продавать его тотчас по приготовле­нии, хотя бы и значительно дешевле его нормальной стоимости» **).

Выходит, что «доходы от хлебопашества» позволяют кустарю «не спешить с продажей изделий», ноне позволяют ему «долго ждать запроса со стороны рынка». Несмотря на эти «доходы», большая часть кустарей вынуждена продавать свои произведения «тотчас по приготовлении, хотя бы и значительно ниже» и т. д. Тут в «формах» мысли г. Воронцова обнаруживается значительная неясность, а в ее содержании — полная противоречивость. Но послушаем еще г. Ворон­цо-ва: может быть, дело объяснится.

«Кроме того, — продолжает он, сбыт продуктов, предназначен­ных для отдаленного рынка, находится в руках скупщиков, которые обыкновенно сами определяют цены, по каким они принимают изде­лия кустарей» ***).

Нет, мы не ошиблись: «доходы от хлебопашества», действитель­но, не позволяют кустарю «не спешить» и проч. Так думает г. Во­ронцов вопреки мнению г. Воронцова. И этого мало. Г. Воронцов решительно отвергает мнение того же почтенного автора, утвер­ждающего, что «обладание лошадью дает кустарю возможность сбы­вать свой товар за пределы местного рынка, не прибегая к посред-

*) «Очерки кустарной промышленности в России», СПБ, 1886, стр. 204—205.

**) «Очерки», стр. 12—13.

***) Там же, стр. 13.

199

ничестну скупщика». Какая уж тут «возможность», когда «сбыт продуктов, предназначенных для отдаленного рынка, находится в ру­ках скупшиков»!

Давно уже сказано, что всякое царство, «раздельшееся на ся», погибает. Это очень печальная судьба! Нам хотелось бы думать, что она не угрожает по крайней мере тем писателям, которые «разде­ляются на ся», подобно г. Воронцову.

Но не унывайте, читатель! Если справедливо, что терпение все превозмогает, то можно, значит, добиться толку и от г. Ворон­цова, несмотря на его очевидное «разделение на ся».

«Кустарь-земледелец, имея некоторое обеспечение в сельскохо­зяйственном промысле, ценит свой труд дешевле горожанина; если же борьба производителей будет иметь результатом слишком силь­ное падение цен продукта, — селянин бросает промысел, обращает больше внимания на хозяйство, берется за извоз и т. д. Городской житель значительно более стеснен в выборе занятий, так как земле­делия он не знает, лошади не имеет. Тихвинские мещане, напр., с упадком судоходства, поддерживавшего разные их промыслы, пробо­вали так и сяк добывать хлеб и везде встречались с непре­одолимой конкуренцией сельских жителей». «Пробовали они ходить на засеки к лесопромышленникам, но были оттиснуты крестьянами, всегда имеющими возможность взять против мещан низшую заработ­ную плату уже потому, что они имеют и свой дом, и кусок хлеба. На лесных работах зарабатывает хорошо тот, кто имеет лошадь - крестьянин ее имеет, а мещанин нет. Значит, и этот промысел за­крыт для мещан, а других нет». Ввиду сказанного, плохое состояние главного промысла отражается на горожанине значительно тяжелее, чем на селянине; поэтому он и остерегается вступать в соперничество с сельским жителем и вместо работы на рынок избирает труд на за­казчика *).

Теперь дело несколько выясняется. Хотя «доходы от хлебопа­шества» и не позволяют кустарю-крестьянину «не спешить» и проч., но они позволяют ему довольствоваться «низшей заработной пла­той». Это, конечно, очень большое преимущество, но для кого? Так к сбыт кустарных изделий, по собственным сло-вам г. Воронцова находится в руках скупщиков, то надо думать, что именно этим по­следним и приносит больше всего выгоды та «низшая заработная

*) Там же, стр. 13—14.

200

плата», которой могут довольствоваться кустари, благодаря «доходам от хлебопашества». Но в таком случае сторонник мелкой кустарной промышленности, г. Воронцов, сходится с апологетом крупной капи­талистической промышленности, г. Менделеевым. «Русский рабочий, говорит наш химик, - будучи в некоторой степени обеспечен земель­ным наделом и сравнительною дешевизною хлеба и других основных условий жизни, смотрит на всякий заработок вне земледелия, а осо­бенно на зимний и фабричный, как на прямой барыш, и если есть хотя какое-либо соревнование в предложении услуг, берет его за не­значительное вознаграждение, тем более, что иначе придется остаться без дела» (sic!) *).

«Обеспеченность» русского рабочего земельным наделом дает г. Менделееву повод для самых отрадных размышлений по части будущей судьбы русского капитализма. «Так как ценность труда в России дешевле, чем в большинстве стран Запада, — фантазирует он, — то за­водско-фабричной деятельности России пред-стоит несомненное ожи­вление и такой рост, который должен дать мировой тор-говле множе­ство товаров, в усиленной выработке которых народный труд и ка­питал найдут новый источник для усиления благосостояния страны, не менее важный, чем доставляемый земледельческою деятельно­стью» **).

Если принять в соображение, что у нас, по словам того же хи­мика, «число лиц, долженствующих искать заработков вне земледе­лия, уже весьма велико», и что, следовательно, эти ненужные в зем­леделии «лица» уже не обеспечиваются наделом даже «в некоторой степени», то выходит, что грядущее благосостояние нашей страны будет основано исключительно на «низкой ценности труда», т. е. на отсутствии благосостояния в среде рабочих. С непривычки такой вы­вод может показаться очень странным, но он ни мало не удивит чело­века, знакомого с экономической литературой: г. Менделеев поет старую песню Бастиа и прочих вульгарных экономистов, несколько видоизменяя ее напев применительно к музыкальным требованиям российского «патриотизма». Наши предприниматели уже теперь ока­зываются тонкими ценителями этой, занесенной к нам с безбожного Запада, песни и хорошо понимают выгоды «обеспечения» русского работника «земельным наделом». По замечанию г. Шульце-Гевер-

*) «Фабрично-заводская промышленность и торговля России», СПБ, 1893, введение, стр. 47, примечание.

**) Там же стр. 46—47, в тексте.

201

ница, — немецкого профессора, знающего русский язык и во время своего пребывания в России хорошо ознакомившегося с нашими промышленными кругами, — у нас «никто не защищает с такою го­рячностью, как промышленники, учения о том, что сельская община, оплот против возникновения пролетариата, есть важнейшая и драго­ценнейшая особенность России» *). Все это вполне понятно и со стороны предпринимателей, и со стороны г. Менделеева. Но каким образом мог затрубить в одну трубу с ними г. Воронцов, человек, выдающий себя за противника капитализма и его теоретиков — бур­жуазных экономистов?

Я думаю, что здесь тонкая и больше политическая причина, сказал бы гоголевский Амос Федорович. Почтенный судья был бы совершенно прав.

Г. Воронцов убежден, что, «так как... всякие предвидения дела­ются лишь с известной степенью вероятности и при дальнейшем ходе дела обстоятельства могут сложиться не в пользу предсказания; так как затем сила, с какою люди та-щат историю в разные стороны, зависит, между прочим, от энергии сознательных борцов за то или другое направление движения, вследствие чего всякое при-ращение энергии в известном направлении отразится и на равнодействующей сил, то уловленная законосообразность явления, иначе говоря, под­меченное преобладающее направление движения, — если оно возбудит энергию лиц, тащащих историю (?) по другим линиям (?), — может сделаться причиной того, что явление повернется в эту сторону»**).

Это отрадное убеждение, к сожалению, выраженное слогом бу­дочника Мымрецова, и есть та тонкая причина, которая заставляет г. Воронцова противоречить самому себе и насиловать всем хорошо известные факты. Ему хочется потащить историю по линии своего идеала. Ради этой великой цели он не останавливается перед такими пустяками, как логика и справедливость. Пусть со временем скажут, что г. Воронцов противоречил и себе, и действительности; что он враг капитализма, говорил подчас языком самых рьяных его защит­ников, — если эти его грешки «возбудят энергию» народников и тем избавят Россию от капитализма, то великая цель все-таки будет Достигнута, благосостояние русского народа все-таки будет обеспе­чено. А это все, что нужно г. Воронцову: по всему видно, что он,

*) «Preussische Jahrbücher», Febr. 1894, S. 357—353.

**) «Наши направлениям», СПБ. 1894, стр. 160.

202

давно уже решился принести свою литературную славу в жертву интересам отечества...

Ты знаешь, кто ближнего любит Больше собственной славы своей, Тот и славу сознательно губит, Если жертва спасает людей.

Когда вышла наделавшая не мало шума книга г. Николая — она «Очерки нашего пореформенного общественного хозяйства», г. Ворон­цов поспешил заявить, что этот «прекрасный труд» дал новое осве­щение «экономической стороне» развиваемой им, г. Воронцовым, теории *). Впоследствии из книги «Очерки теоретической экономии» мы увидели, что г. Н. —он «не рассматривал некапиталистического течения в экономической жизни, как самостоятельного фактора по­следней, и потому его выводы неполны, подлежат ограничению и дополнению» (стр. 233). Надо думать, что именно в качестве «допол­нения» к «Очеркам» г. Н. —она наш автор издал в начале нынешнего года книжку «Артель в кустарном промысле».

Артель в кустарном промысле! Это, конечно, и есть тот «само­стоятельный» некапиталистический фактор нашей экономической жизни, которого не рассмат-ривал г. Н. —он. И если этот фактор дает сильно чувствовать себя уже в настоя-щее время, то, вероятно, и сам г. Н. —он пожалеет, что не «рассмотрел» его в своих «Очерках». В чем же, однако, проявляется действие этого интересного фактора?

По словам г. Воронцова, оно проявляется: 1) в существовании семейных артелей и во временном сотрудничестве кустарей под давно знакомой крестьянину формой «помочи»; 2) в артельном при­обретении сырья и совместном сбыте изделий; 3) в артельном поль­зовании мастерскими и другими приспособлениями; 4) в существова­нии производительных артелей как в местных, так и в отхожих промыслах.

Рассмотрим прежде всего семейные артели и «помочь».

Наряду с главою семьи в кустарном производстве участвуют также женщины и дети. Вот вам семейная ассоциация. Кроме того, «родственные связи облегчают образование союзов также для пре­следования частных целей в каком-либо промысле, а иногда являют­ся прямой причиной существования таких союзов». Сказанное имеет место, напр., в тех случаях, когда при разделе промысловой семьи мастерская и т. п. оставляется в общем пользовании разделившихся.

*) Там же, предисловие, стр. VI.

203

Таким образом произошли некоторые светелки в ткацком районе Филипповской волости Покровского уезда Владимирской губ. Упадок ткацкого промысла вызвал здесь образование общих, принадлежащих родственникам, светелок, явившись побудительной причиной к тому, чтобы, ради сокращения расходов на отопление и облегчение надзо­ра за материалом, родственники-ткачи соединялись для работы в одной мастерской. Из 15 общих мастерских в районе производства мелких вещей из стекла в Дмитровском уезде Московской губернии три принадлежат родным братьям, в двух соединились отец с сыном и два брата. Работа в общих мастерских названного района произ­водится каждым кустарем при особом горне; но некоторые камуш­ники устраиваются вдвоем при одном горне, выгадывая таким обра­зом «на угольях». Наконец, «в гвоздорезном промысле Бисертского завода Красноуфимского уезда есть несколько семей, где отец и сыновья или братья работают парами и выделываемые ими гвозди сдаются скупщику сообща, а следуемая за них плата делится между членами пары поровну» *).

Когда мы прочли эти строки в книге г. Воронцова, нам при­помнился баобаб (Arbor gigantea!), росший у Тартарэна в горшке от резеды. В самом деле, местами родственники имеют общие мастер­ские; они работают в них, правда, каждый особо, но иногда отец с сыном или брат с братом «устраиваются вдвоем». Это несомненное торжество артельного принципа, это бесспорнейший баобаб! И вместе с тем, как бесспорно скромны его размеры. Ведь для него слишком велик даже горшок от резеды; ему слишком просторно даже в ма­стерской с несколькими горнами; он не идет дальше «устройства вдвоем», да и то только «местами»!

И заметьте, как странно происхождение нашего баобаба. Мастерские, на-ходящиеся в общем пользовании нескольких родствен­ников, являются результатом раздела промысловых семей. Другими словами, они существуют не потому, что развивается артельный принцип, а потому, что принцип индивидуализма де-лает новые захваты. Нечего сказать, глубоко сидят корни дерева-гиганта!

Кустарное производство есть во всяком случае производство на сбыт, то-варное производство. Развитие же товарного производства, наносящее смер-тельный удар первобытным кровным союзам, подрывает также и семейную общину русских крестьян (а следовательно и

*) «Артель в кустарном промысле», стр. 5-7.

204

кустарей), что давно было указано у нас множеством исследователей и не раз художественно изображено Г.И. Успенским *). Г. Ворон­цов, вероятно, и сам хорошо знает это, но он столь же хорошо знает и то, что если, изнасиловав и исказив факты, он в надлежа­щей степени возбудит «энергию» гг. народников, то они «потащат историю» по любезной ему «линии». Цель оправдывает средства.

Переходим к «помочи» или «временному сотрудничеству» куста­рей. Не желая ни на йоту умалять значение доводов г. Воронцова, мы предоставим ему, в длинной выписке, самому защищать свое дело.

«Применение в кустарном промысле взаимопомощи в работе рас­простра-нено всего больше в тележном производстве при гнутье полозьев саней или ободьев колес... а также при гнутье дуг. В Нижегородской губернии применение артельного труда при гнутье санных полозьев известно для трех промысловых районов из числа шести, в которых промысел существует в сколько-нибудь заметных размерах... Гнутье полозьев производится на особых станках и требует участия 8—10 человек; и вот в Ардатовском, Арзамасском и Сергачском уездах оно совершается помочами. По окончании работы помочане в первых двух уездах получают угощение. Дужники Ардатовского уезда производят гнутье дуг при помощи соседей. В Щигровском уезде Курской губернии дужники (всех их 140 человек) гнут дуги руками, для чего требуется участие 5—6 человек. В виду этого ма­лосемейные кустари соединяются вместе и помогают друг другу. В уездах Белгородском, Корочанском и Новооскольском (общее число дужников 613), где сгибание производится при помощи ворота, «соседские» товарищества составляются из 3—4 человек. У каждого «сусида» артель работает не более одного дня (8—10 часов) в неде­лю. Тележники Вятского уезда, работая почти без участия наемного труда, при операциях, требующих сотрудничества нескольких лиц...

*) «Промысел не имеет никакого влияния на сплочение семей; большие не­раздельные се-мьи стали теперь большою редкостью. Два брата еще живут вместе, примеров трех нераздельных очень мало. В будущем туземцы предсказывают еще более частые разделы, часто приводя их в связь с промыслами». («Промыслы Мо­сковской губ.» Андрея Исаева. Том 2-й, Москва, 1876, стр. 72). «Промыслы содей­ствуют частым разделам и расчленяют некогда крупные семьи... По мнению про­мышленного люда, стремление к разделу неразрывно связано с развитием про­мышлен-ной жизни. При полной (вероятно опечатка: первой) возможности иметь порядочный заработок от промысла, молодой человек старается отделиться от семьи и основать собственное хозяйство, чтобы тем свободнее располагать рабочей силой» (там же, стр. 161). Не даром г. Воронцов ука-зывает на «упадок промы­сла», как на причину появления общих светелок.

205

собирают помочь за угощение. Помочью же, вероятно, производится сгибание колес (требующее участия 6—7 человек) и в Уржумском уезде. Могилевские тележники для сгибания колес приглашают за плату или для бесплатной работы соседей. Сгибание ободьев колес­никами Четкаринской волости Камышловского уезда Пермской губер­нии производится при помощи посторонних лиц, или за плату по одной копейке с выгнутого ската каждому работающему, или «в отработку», т. е. с обязательством, в свою очередь, оказать ту же услугу, когда таковая понадобится. При гнутье полозьев в санном промысле в с. Дружно-Бордым-ском Манчажской волости Красноуфим­ского уезда требуется участие трех работников и, при отсутствии в семье кустаря стольких лиц, он уговаривается с другими одиночка­ми о взаимной помощи в производстве этой операции. Гнутье по­лозьев санниками с. Сучкино Нескафтым-ской волости Кузнецкого уезда (150 кустарей) производится помочью человек из 12, которые могут загнуть в день до 30 полозьев. Колесники Полтавской губер­нии и с. Чернетчины Сумского уезда Харьковской губернии произ-во­дят сгибание колес помочью» *).

Внимательно ли слушали вы, читатель, г. Воронцова? Если да, то вы очень хорошо сделали, ибо на цитированных нами страницах он собрал факты, громче других говорящие о распространении сосед­ской «помочи» в кустарной промыш-ленности. Дальше доводы его уже не столь убедительны. Он сам признает, что «уже значительно реже встречается применение помочи в других промыслах» **). Следователь­но, тем вдумчивее должны мы отнестись к тому, что происходит в те­лежном производстве. Но что же собственно происходит здесь? Мало­се-мейные кустари помогают друг другу в известных операциях иногда в «отработ-ку», а иногда за деньги. Само собою понятно, что помощь за денежную плату никакого отношения к торжеству артельного принципа иметь не может. Но и взаимная помощь «в отработку», как она существует теперь, свидетельствует разве лишь о полнейшем бес­силии этого принципа. В самом деле, не замечатель-но ли, что он чаще всего применяется в такой чрезвычайно отсталой, можно сказать совершенно первобытной отрасли кустарной промышленности, как производство телег и саней, где операции, требующие сотрудничества нескольких лиц, совершаются подчас просто «руками»? Ведь если бы

*) «Артель в кустарном промысле», стр. 9-11.

**) Там же, стр. 11.

206

этот принцип имел какие-нибудь шансы развития в современной на­шей кустарной промышленности, то мы, конечно, встретились бы с ним и в тех ее отрас-лях, которые сделали хоть какие-нибудь, хоть незначительные шаги на пути тех-нического прогресса. Но именно в этих-то отраслях мы и не встречаем его. «Несмотря на все старания, — говорит г. Исаев, — мне не удалось найти какое-либо общение между промышленниками (речь идет о металлических кустарных промыслах). Единственное исключение я встретил у подносчиков. В деревне Хлеб­никовой есть три лица, совершенно друг другу чуждые и ведущие дело вместе... За исключением одного этого случая, общения между про­мышленниками мне подметить не удалось: всякий работает на себя, все бредут врознь» *). Такое же впечатление произвел на г. Исаева и мебельный кустарный промысел, где господствует «полная раздроблен­ность и где всякий действует в одиночку, сам по себе, как бы не сознавая всей полезности действия сообща, могущего умножить силу каждого... всякий видит врага в изготовителе однородных товаров, относится к нему с недоверием, считает его виновником умаления своих барышей» и т. д. **). То же в гончарном про-мысле: «Я не заметил большого общения между промышленниками. Среди горшечников я встретил некоторое общение в пользовании горном. Многие из них, работая меньшую часть года, не имеют собственных горнов и обжига­ют посуду в горнах соседей. Платить за право обжигания не прихо­дится; но угощение владельца горна чаем обязательно; дрова обжига­ющие приносят свои. В дозволении владельца горна, даваемом соседу, горшечники видят прямую для него выгоду: если он будет обжигать вскоре после обжигания соседом, то потребуется меньше топлива, так как горн будет уже разогрет. На этом, сколько мне известно, и огра­ничивается общение (курсив г. Иса-ева): но и в нем преобладает инте­рес, а не товарищеское начало» ***).

Нам остается, значит, утешаться тележным промыслом да фак­тами, подобны-ми тому, который обязательно сообщает нам г. Воронцов и который имеет ино-гда место в бумаго-ткацком промысле Медынского уезда: приготовление основ требует участия 4—5 лиц; и вот, когда

*) «Промыслы Московской губернии» т. II, стр. 71—72. «Вообще дух ассо­циации вовсе не так общ нашему сельскому народонаселению в деле промышлен­ности, как это иногда думают». (А. Корсак, «О формах промышленности вообще и о значении домашнего хозяйства (кустарной и домашней промышленности) в За­падной Европе и России». Москва 1861, стр. 294).

**) Там же, т. I, вып. 1, стр. 85.

***) Там же, т. II, стр. 161.

207

«одна баба удерживает основу в натянутом положении, держа за клубок, две дру-гие держат рядку и две последние вертят навой» *). Но еще раз, неужели это не баобаб в горшке от резеды? И неужели г. Воронцов может без хитрой улыбки писать о подобных «течениях» в жизни кустарей, как о каком-то самостоятельном факторе русского экономического развития? Или все это нужно единственно для возбу­ждения энергии гг. народников, как известно, очень невзыскательных по части доказательств **).

Но пойдем дальше, взглянем на артельное приобретение сырья и на совместный сбыт изделий. Слово принадлежит г. Воронцову. «При отсутствии правильно организованных кредитных учреждений для мелкого промысла и зависимости, в какой находятся кустари в отно­шении кредита от скупщиков их изделий, являющихся в то же время и поставщиками для них сырого материала, при безграмотности кустарей и существующей между ними разъединенности и взаимном недоверии (вот вам и артельный принцип!) - организация в их среде союзов для оптовой закупки дорогого сырья на более или менее отдаленных рын­ках представляется делом весьма трудно осуществимым... Впрочем, в литературе иногда попадаются известия о существовании артельных закупок кустарями и дорогого сырья» ***).

Итак, по части оптовой закупки дорогого сырья дело обстоит очень плохо, и г. Воронцов говорит о ней в минорном тоне. Но какие же это известия «попадаются иногда в литературе»?

Кузнецы г. Тихвина в прежние времена, когда промысел их был широко распространен, закупали нужный им материал в Петербурге, отправляя туда в складчину доверенное лицо. Теперь, вследствие упадка промысла, покупка мате-риала происходит на месте, по мелочам и еди­нолично. «Кожевники в Чернигов-ском уезде... обыкновенно приобретают материал единолично. Только случай-но, когда «наскочат» на маленькую партию несколько хозяев, они покупают ее вместе и затем или делятся приобретенным добром, или «сплачивают друг другу по чести или с отступным» или, что еще реже, вместе вычинят партию и поделятся барышом». Читатель-народник торжествует: вот, наконец, компании вместе покупающие сырье, вместе обрабатывающие его и делящие

*) «Артель в кустарном промысле», стр. 11.

**) Замечательно, что даже и тележный промысел изменяет г. Воронцову. Читатель помнит, что в Нижегородской губернии применение артельного труда при гнутье санных полозьев известно лишь в трех районах из шести. О, arbor gigantea! О, горшок от резеды!

***) «Артель в кустарном промысле», стр. 16—17.

208

лишь барыши! Но знает ли он, как велики такие компании, предста­вляющие к тому же краткое явление? «Такие компании обыкновенно состоят из двух хозяев-соседей или родственников» *). Выходит, что мы и здесь имеет дело с баобабом тарасконского героя.

Бесполезно пестрить наши страницы новыми выписками из книги г. Воронцова. Факты, которые удалось ему собрать, привели его самого к тому заключению, «что, хотя соединение кустарей для совместного приобретения нужного им сырья встречается нередко, тем не менее оно не может быть считаемо явлением распространенным» **). Это как будто несколько противоречивый вывод: с одной стороны, — «нередко», а с другой — «распространенным считаемо быть не может». Но здесь надо принять в соображение обычную неуклюжесть языка г. Воронцова, которая особенно увеличивается тогда, когда ему приходится оспари­вать самого себя. В данном случае «нередко» значит у него «редко» и даже — очень редко, как читатель сам может убедиться из слов г. Воронцова, непосредственно следующих за только что приведенными. Вот эти слова: «Но еще реже наблюдается кооперация производителей в целях более выгодного сбыта их изделий». Ясно, что и совместная покупка сырья «наблюдается» редко. Но как бы редко ни случалась она, на нее следует обратить большое внимание, так как она хорошо выясняет значение «артельного» принципа, искомого г. Воронцовым. Вот несколько примеров.

Шубники Полтавской губернии, «сложившись по сотне и меньше рублей и отправив одного из товарищей за товаром, по доставлении последнего, распределяют его между участниками... Если кто-либо из участников внес на покупку овчин сумму, несколько превышающую долю каждого из остальных товарищей, то после раздела последние «додают верхив», т. е. уделяют из своей части овчинами или уплачивают деньгами то, что они получили «сравнительно с ним лишнего» ***).

«Смушки, продающиеся в г. Переяславле «парами» в 200 шт. по цене 180—200 рублей за сотню, обыкновенно покупаются компа­нией из 2—3 хозяев, при чем, если приобретение делается в кредит с уплатою при покупке по 1 руб. за штуку, то на остальную сумму выдается одним из участников вексель» и т. д. ****).

*) Там же, стр. 17.

**) Там же, стр. 33.

***) Там же, стр. 18—19.

****) Там же, та же страница.

209

«Из бондарей Вятской губернии только немногие зажиточные кустари покупают лес участками, иногда складываясь вдвоем, втроем; большинство же кустарей приобретают его по мелочам на базарах. Нечто подобное следует сказать и о древоделах (тележники, сундуч­ники и т. п.) слободы Воронцовки Воронежского уезда, где лесные участки приобретаются более зажиточными производителями, артелями в 5—10 человек... Вследствие этой операции дерево обходится от 50 коп. до 1 руб., вдвое дешевле базарной цены» *).

Какова общая черта таких «компаний»? Они составляются из людей приблизительно одинаковой степени зажиточности и требуют подчас от своих участников довольно значительных денежных средств, целых сотен рублей **). Такими средствами бедные, «горевые» кустари, конечно, не располагают. Следовательно, вступать в компании могут только наиболее обеспеченные из кустарей. Оптовая покупка сырья очень выгодна: благодаря ей материал обходится иногда вдвое дешевле (см. выше), чем при покупке по мелочам. Следовательно, участники компаний оказываются в гораздо более выгодном положении, чем те бедняки, которых ни в какую компанию не примут именно по при­чине их бедности. Следовательно, тут происходит то же самое, что мы уже видели при «товарищеских» арендах земли и покупках семян: расстояние между бедняками, с одной стороны, и людьми зажиточными, с другой — увеличивается; происходит то самое слоение обывателей деревни, на которое мы уже не раз указывали выше. Следовательно, чем больше распространялись бы и чем выгоднее для их участников оказались бы все эти «товарищества» и «компании», тем хуже было бы для тех старых «устоев», которые защищает г. Воронцов. Наш автор может, себе в утешение, только повторить, что подобные компании «наблюдаются» в среде кустарей очень редко. Тем хуже для «артели в кустарном промысле», скажем мы ему.

Поищем теперь поучительных фактов по части артельного поль­зования мастерскими.

«Приступая к группировке данных, относящихся к рассматри­ваемому явлению, — говорит г. Воронцов, — нельзя не заметить, что применение артельного начала к пользованию мастерской или дру­гим приспособлением недвижимого характера наблюдается не в тех

*) Там же, стр. 20.

**) Личный взнос каждого участника в артелях бочаров Симбирской губернии годит до 200 p., «лица, не имеющие требуемой суммы, поступают в артель в качестве наемных рабочих». Там же, стр. 160.

210

промыслах, занятие которыми требует сравнительно больших расхо­дов, а в отраслях производства, которые могут вестись с небольшими затратами. Так, в ко-жевенном, напр., или скорняжном деле, при до­рогом сырье, артельного пользо-вания приспособлением для промысла почти не встречается. В гончарном же производстве (грубой посуды), материал для которого стоит минимальной суммы, артельное пользо­вание горнами для обжигания посуды распространено, вероятно, не менее, нежели пользование единоличное» *).

Здесь мы опять видим то, что видели в деле соседской «помо­чи»: чем больших затрат требует известный промысел, тем более несостоятельной оказывает-ся «артель». Это уже само по себе зна­менательно. Но это не все. Главная беда в том, что даже и в деше­вых производствах артельное пользование мастерскими представляет собою уже знакомый нам баобаб в горшке от резеды. Г. Воронцов в изобилии сообщает нам «факты» такого, напр., рода: «В Рязанской губернии несколько кустарей пользуются иногда для обжигания кир­пича одной печью»; «горны для обжигания кирпича кустарями Казан­ской губернии очень часто принадлежат не одной семье, а двум-трем и больше кирпичникам»; «в Козьмодемьянской уезде... очень часто одна печь принадлежит нескольким семьям» (стр. 74): «ар­тельных парниц насчитывается в д. Прокудиной (промыслом занимает­ся 21 двор) 4, д. Хомянской (промысловых семей 17) 3, Каменке (22 промысловых семьи) 3» (стр. 70). Совершенная ничтожность всех этих «фактов» производит удивительно комичное впечатление в свя­зи с той невозмутимой серьезностью, которую сохраняет г. Ворон­цов в своем изложении. Комизм дополняется ente тем обстоятель­ством, что наш автор без всякого разбора валит в одну кучу явления совершенно противоположного характера. Вот, напр., мы узнаем от него, что, «по данным от средины 70-х годов, гвоздарь г. Твери, имеющий кузницу на несколько человек, отдает свободные места другим мастерам за «стряску» и «ожимок» (кусок железа, выковы­ваемый каждым кузнецом ежедневно из мелких частичек, остающих­ся в горну при накаливании железа...) иногда с присоединением де­нежной платы в размере 50 коп.» **). При чем тут «артель в кустар­ном промысле»? Или вот еще интересный «факт». «В Бердянском уезде Таврической губернии обществом с. Андреевки в половине 70-х годов устроен кирпичный завод... Общество нанимает подрядчика за

*) Там же, стр. 42-43.

**) Там. же. стр. 61.

211

5 руб. от тысячи выжигаемого кирпича; рабочих подрядчик, нани­мает от себя *). Если в этом случае мы и имеем дело с артелью, то, конечно, с артелью совсем особого рода: ведь нанимаемые подрядчи­ком рабочие в нее не входят. Но г. Воронцову это все равно: как только «факт» имеет отношение к «обществу», хотя бы общество состояло из эксплуататоров, г. Воронцов зачисляет его по ведомству «артели в кустарном промысле». Благодаря этому, число «фактов» растет, а «тащащие историю» народники, всецело noглощенные своим трудным делом, так же точно не замечают невинных хитростей сво­его теоретика, как не заметил Чичиков хитрости Собакевича, за несшего Елизавету Воробья в список мертвых душ мужского пола.

Что местами кузнецы-кустари работают у нас по нескольку че­ловек в одной кузнице, что горшечники пользуются иногда общим горном и т. д., это не подлежит ни малейшему сомнению. Но умо­заключать отсюда к сильному развитию артельного духа между ку­старями по крайней мере неосторожно. Мы уже знаем, как отзывает­ся об этом пресловутом духе г. Исаев, изучивший его проявления на месте, а не в кабинете. Теперь прибавим, что «артельные» мастер­ские не мешают кустарю работать в одиночку, своими собственными орудиями и над своим собственным материалом. Притом же общие мастерские часто обязаны своим происхождением обстоятельствам, имеющим очень мало отношения к артельно-му духу. Вот, напр., как появились артельные кузницы в гвоздарном промысле Нижегородской губернии.

«Первое время по возникновении промысла шиповки (кузницы) ставили самостоятельные хозяева, которые держали у себя 12—18 работников и работали наемным трудом. Но когда промысел распро­странился и кузнецы познакомились с характером производства, во­шло в обыкновение только арендовать у хозяев место в шиповке, а промысел вести на свой страх, самому покупать или забирать сырой материал, самому его сбывать *). Иногда в уже выстроенные шипов­ки стали вкупаться другие владельцы, платя от 3—6 рублей, смотря по удобству места, и таким образом вырабатывалась форма артель­но-го владения помещением. Позднее шиповки стали прямо ставиться артелями человек в 14—18. Помещение (т. е. кузница), горн, мех,

*) Там же, стр. 74—75.

**) Не надо думать, что гвоздари сделались, благодаря этому, самостоятель­ными произво-дителями. Они работают на скупщиков и. значит, только переменили хозяев.

212

угли в таких артельных кузницах общие, но кузнечные принадлежности, пенек, молот, гвоздильня, насечки свои» (курсив наш) *). Ин­тересно, что кузнецы называют свои артельные кузницы сутырными: сутырничать на местном языке значит спорить, заводить тяжбы, как поясняет г. Плотников **).

Уже на основании предыдущего можно ожидать, что не много насчитает г. Воронцов производительных артелей между нашими кустарями. Так оно и есть на самом деле. Сам г. Воронцов вынужден признать, что в большей части кустарных промыслов сотрудниче­ство возникает не путем соединения нескольких самостоятельных производителей, а посредством «мелких капиталистических пред­приятий» (курсив наш). Однако, он находит несколько счастливых исключений из этого общего правила. Именно в каменоломном деле «требуемое условиями производства объединение трудящихся часто достигается образованием добровольных и самостоятельных арте­лей» ***). То же самое замечается и при добыче «старателями» золота на Урале. Наконец, смолокурение и витье веревок ведется иногда также артелями, состоящими из нескольких человек. Насколько невелики и мало распространены такие артели, — видно из собственного изложе­ния г. Воронцова. Об артельном витье веревок он говорит нам вот что: «В северной части Ардатовского уезда Нижегородской губернии веревочно-прядиль-ный промысел существует в селах Саконах и Липов­ке Саконской волости и дер. Быковке и Н. Лазаревке Мечасовской волости... Наемных рабочих здесь. 65 че-ловек, а артель составляется из 2—3 семейств. В Кузнецком уезде Саратовской губернии артель­ная организация веревочного промысла существует в двух де-ревнях. В с. Верхнее Аблязово Анненковской волости промыслом занимается 37 человек. Веревочники обыкновенно заводят один стан (стоимость в 10 руб.) вдвоем или втроем» ****).

*) „Кустарные промыслы Нижегород. губ.”. Составлено М.А. Плотниковым. Нижний-Новго-род, 1894 г., стр. 210—211.

**) Там же, стр. 211. «Кузня со всеми принадлежностями и инструментами обходится от 40 до 50 руб. Такая дороговизна ее создала артельную постановку кузницы и артельную работу в ней. Но, работая артелью, человек 6—8. в общей кузнице при артельном угле, каждый имеет свою наковальню и работает самостоятельно, нередко с помощником за свой счет (sic). Настоящей артели, „схватки” в смысле общей выработки и дележа выручки, нет. „Переворуешь друг у друга” говорят недоверчивые гвоздари». Плотников, там же, стр. 206. Дайте таким „артельщикам" кредит, о котором так много говорят теперь народ­ники; дайте им возможность заводить собственные, отдельные кузницы, и от ар­тели у них не останется даже следа.

***) Артель в кустарном промысле, стр. 97.

****) Там же, стр. 156.

213

Читатель видит, что и веревочно-прядильный баобаб с удобством поместится в горшке от резеды. Артели для добывания смолы и сидки дегтя столь же величественны, как и веревочно-прядильные артели. «При господствующем ныне печном способе смолокурения, таковое производится в котлах, казанах или корчагах. При этом для произ­водства операции выкурки нет надобности участия (читатель уже при­вык к слогу г. Воронцова и охотно извинит его неуклюжесть) в ней многих лиц, и потому промысел может вестись самостоятельно, при помо-щи только членов семьи кустаря. Тем не менее, по некоторым, не всегда, впро-чем, определенным данным, смолокурение иногда ведет­ся артелями» *). А дан-ные эти такого рода. «Новейшее исследование промыслов Вятской губернии, произведенное земством, не обнаружило (!) существования артельной выкурки дегтя или смолы. Артельное смолокурение пользуется некоторым распространением в Пермской губернии. Так, в Шогринской волости Ирбитского уезда существует артель из пяти смолокуров... По исследованию в начале 90-х годов, в Петропавловской, Енапаевской и Мостовской волостях Красноуфимско­го уезда насчитывается 88 смоло-дегтярных заводов, в том числе 60 дегтярных, 2 смолокуренных и 28 смешанных... Артельных заводов 19, принадлежащих 39 смолокурам; 16 артелей имеют по 2 члена и 3 артели по 3 члена **). Не много артелей и не велики они! Но и эти микроскопические производительные артели, как муха в молоке мель­кающие там и сям в кустарном промысле, при первой надобности и возможности прибегают к наемному труду и становятся крошеч­ными артелями предпринимателей ***). «Самостоятельный фактор» народной экономической жизни быстро превращается, таким образом, в капиталистический.

Артельное добывание камня и каменного угля очень облегчается тем обстоятельством, что оно ведется обыкновенно на общинных землях. Но так как мы уже знаем, в каком положении находится теперь наша община, то можем легко представить себе, «насколько устойчив артельный принцип» даже и в этих отраслях производства. «Горевой» хозяин должен во всем уступать зажиточной де-ревенской добродетели, так как условия сдачи под артельную обработку общин­ной земли зависят от сельских обществ, в которых заправилами явля­ются имен-но зажиточные и богатые домохозяева. При этом само co-

*) Там же, стр. 148.

**) Там же, стр. 149.

***) См. сообщение г. Козаченка на стр. 148-149 той же книги.

214

рою подразумевается, что сельские общества, при сдаче земель, ру­ководству-ются расчетом выгоды, а вовсе не отвлеченными соображе­ниями о желательном развитии своей «общинной мысли». Случается, что они прямо спекулируют на землю этого рода. Так, в с. Георгиев­ском Славяносербского уезда «общество арендует за 5, 000 рублей у г-жи Муравьевой участок земли и уже от себя сдает право разра­ботки шахт (каменноугольных) по разной цене каждой артели *). С своей стороны артельщики имеют право «разбить свой пай на части и продать или передать другому одну из них на известных усло­виях» **).

Словом, денежное хозяйство на каждом шагу и самыми различ­ными способами дает здесь чувствовать свою силу. Даже там, где общество предоставляет каждому своему члену право заложить шах­ту и работать в ней, как и сколько он хочет, право это сохра­няется лишь до тех пор, «пока не находятся предприниматели-капита­листы, желающие взять у общества эту землю под разработку» ***). Очевидно, при таких условиях артельный «принцип» имеет мало шансов на развитие.

Об артелях в отхожих промыслах можно умолчать по той при­чине, что огромнейшее большинство их работает на хозяев и таким образом артельная организация только сберегает предпринимателю издержки по надзору за работниками ****).

Несмотря на пресловутый общинный дух, будто бы столь свой­ственный русскому крестьянину, мы далеко отстали от «индивидуали­стического» Запада в деле практического применения кустарями и

*) „Сборник статист. свед. по Екатеринославской губ.". Вып. 3-й, стр. 409.

**) Там же, стр. 415.

***) Там же, стр. 408.

****) До какой степени это справедливо, показывает, между прочим, только что цитированный нами третий выпуск С6орника статист. свед. по Екатеринослав­ской губ.”. Из него видно, что конторы рудников в Донецком бассейне не только предпочитают нанимать рабочих артелями, но и платят каждому члену артели выс­шую плату сравнительно с рабочими, нанимаемыми no одиночке... Если принять во внимание расходы администрации на каждого углекопа, то окажется, что рудник держит при работах артелями значительно меньше администрации, а, следовательно, и расход на нее становится меньшим" (стр. 366).

Артельный труд наемных рабочих применяется в некоторых отраслях про­мышленности и в Англии (напр., в доках). Но искусившиеся в деле защиты своих интересов (как продавцы рабочей силы), английские рабочие смотрят на него очень неодобрительно (with much disfavour). См. D. F. Schloss, Methods of industrial remuneration, second edition, London. 1894, chap. VIII, стр. 61 и след.

Эти строки были уже написаны, когда мы прочитали, в октябрьской книжке Нового слова, статью г. Воронцова: „Артели для подрядных и наемных работ. Эта пока еще неоконченная статья имеет целью показать широкое распространение

215

ремесленниками принципа кооперации. Так, напр., в Англии уже в сороковых и пятидесятых годах нынешнего столетия кустари-суконщи­ки стали заводить на кооперативных началах крупные механические мастерские. В Германии производительные товарищества особенно распространены были между саксонскими ткачами: в Россгайме, Грос­сенгайме, Мейсниге, Каменце и т. д. Саранские суконщики уже в 1810 году положили основание своему, впоследствии сильно развившемуся производительному товариществу. Пропаганда Шульце-Делича дала, как известно, новый и сильный толчок всему этому делу, которое, ра­зумеется, не разрешило и не разрешит «социального вопроса», но во всяком случае ясно показало, что для развития кооперативных стремле-ний экономический прогресс гораздо важнее «спасительной неподвижности» русских славянофилов и народников *).

Спасительная неподвижность, которая, по предположению славя­нофилов и народников, должна была сохранить в своей силе «общин­ный дух» нашего народа, на самом деле привела в совершенно проти­воположному результату. В настоящее время кустари совершенно неспособны не только к успешному ведению, но даже просто к пони­манию кооперативного дела. «Во время объезда мебельной области, — говорит г. Исаев, — мне приходилось во многих селениях вести с столя­рами речь об их житье-бытье, о разных сторонах их промышленной жизни, указывать на все неудобства их положения и спрашивать о тех мерах, которые, по их мнению, всего будут полезнее для устранения неудобств. Желая слышать суждения столяров, я начертывал перед ними складочное товарищество, указывая на все преимущества подоб­ного ведения дел перед настоящею разрозненностью. Столяры, видимо, интересовались этим делом, но им обыкновенно не давалось его пони­мание. Как ни просто велась речь с моей стороны, как ни бесхитрост­ны были выражения, оказывалось, что слушатели смешивали скла­дочное товарищество или с комиссио-нерством, или с заказами от

артельного духа в русском трудящемся населении. Но эта его цель достигается так же мало, как и цель всех прочих писаний нашего автора. Статья показывает главным образом бессилие „артельного духа" в его сношениях с капиталом. Недурно доказывает она также и выгодность артельной организации наемного труда для предпринимателей. Г. Воронцов приводит довольно поучительные в этом смысле „факты". Мы не станем передавать их здесь, полагая, что высказанный нами взгляд на артели наемных рабочих не нуждается в новых доказательствах.

*) О производительных товариществах см. Г. Шмоллера: „Zur Geschichte der deutschen Klein-gewerbe im 19 Jahrhundert". Halle. 1879, стр. 583 и след.; его лекцию: Entwickelung der deutschen Weberei im 19 Jahrhundert. Berlin, 1875 а также: Промышленные товарищества во Франции и Германии Андрея Исаева. Москва 1879.

216

казны. Особенно мудреным находят они счетоводство и отчетность, с которыми должны вестись дела товарищества, и не понимают, как за это взяться, как контролировать его операции. Из среды самих же поселян доходили до меня немногие голоса, говорившие о том низком уровне развития, который может затормозить новое начинание. В де­ревне Букареве один столяр, человек очень разумный и развитой, выше большинства лиц своего сословия, рассказывал мне, как он, прочитав где-то в календаре об успешном ходе дел промышленных товариществ в Германии, Франции и Англии, вздумал излагать это среди своих односельчан и убеждал их также завести что-либо на­подобие товарищества, склада и т. п. «Слушали они меня, слушали, — говорит он, — да и назвали меня чудным человеком, потому что я-де затеваю дело какое-то новое и небывалое; чем больше я им расска­зывал, тем больше они махали руками и подсмеивались» *).

Это происходит от неразвитости кустарей, — скажут гг. народ­ники. — Ко-гда распространится между ними образование, они легко будут справляться с те-ми самыми трудностями кооперативного дела, которые теперь кажутся им совершенно непреодолимыми.

Справедливо, — ответим мы. — Но для распространения образова­ния нужно время, а за время, нужное для распространения образования, наши старые «устои», равно как и ими порождаемый «дух», до такой степени сойдут на нет, что вам уже нечего будет и спасать с вашими спасительными мероприятиями.

Что такое кустарь? Обыкновенно наши «интеллигенты» предста­вляют его себе самостоятельным производителем, который, правда, подвергается сильной эксплуатации со стороны скупщиков, но зато сам никого не эксплуатирует и потому совершенно чужд всех грехов капитализма. Это до такой степени распространенное представление, что г. Воронцов считает нужным оттенить его неправильность. «Не следует полагать, говорит он, что обыкновенным типом кустарной производительной единицы, при отсутствии договорной артели, является одиночка-производитель» **). Действительно, «не следует полагать», тем более не следует, что, по известному уже нам замечанию г. Во­ронцова, в большей части кустарных промыслов сотрудничество до­стигается путем возникновения мелких капиталистических пред­приятий. Г. К. Вернер, исследовавший 1889—90 гг. кустарные про­мыслы Богородского уезда, определяет кустаря так: кустарь есть

*) «Промыслы Московской губ.», том первый, выпуск первый, стр. 91—92.

**) «Артель в кустарном промысле», стр. 4.

217

сельский промышленник, не порвавший связи с землей и работающий при помощи семейных и наемных рабочих (числом не свыше 16) для рынка, а не по заказу случайного заказчика *).

Прежние исследователи кустарных промыслов Московской губер­нии не придерживались подобного определения, а лучше сказать, не руководствовались ровно никаким определением: «у Исаева и в других трудах статистического отделения в числе кустарей показаны про­мышленные заведения с 20, 30, 50 и даже 500 рабочими» **). Само собой понятно, что сельский промышленник, эксплуатирующий, не говорим уже 500 или даже 50, а хотя бы только 10—12 наемных рабочих, единственно по недоразумению может считаться чуждым грехов капи­тализма. На самом деле это мелкий буржуа, маленький капиталист, много терпящий от конкуренции крупных предпринимателей, но тем старательнее выжимающий соки из тех, кого нужда заставляет слу­жить у него по найму. «Интеллигент», толкующий о помощи кустарям, и не подозревает, что предлагаемые им будто бы антикапиталисти­ческие «мероприятия» прежде всего пойдут на пользу именно мелким сельским капиталистам. Это целая трагикомедия!

Чтобы дать читателю возможность судить, какую роль играет мелкая сельская буржуазия в кустарных промыслах более развитых местностей России, мы укажем на положение дел в Богородском уезде Московской губернии.

1. Изделия из глины

а) Производство кирпича

Кустарное производство кирпича в Богородском уезде по многим причинам падает. За время от 1880 до 1890 года заметно сократи­лось и число мелких кирпичных заводов и общее число занятых в них рабочих. По сведениям статистического отделения Московского Губернского Земства, в 1880 г. в уезде числилось 220 мелких заводов при 1413 рабочих, а г. Вернер насчитал там всего 131 заведение с 867 рабочими. Тем не менее, в 1890, как и в 1880 году, кустарное про­изводство кирпича было мелким капиталистическим промыслом. Вот цифры, хорошо выясняющие его характер.

*) «Кустарные промыслы Богородского уезда», стр. 3, в «Статист. Ежегоднике Московской губ. за 1890 год».

**) Там же, стр. 3-4.

218


Число заводов

Число рабочих

Васильевская вол.

в 1880 г.

в 1890 г.

в 1880 г.

в 1890 г.

с.

Васильево . . . . . . . . . . . .

5

5

67

60

д.

Вишнякова . . . . . . . . . . . .

16

15

192

180

с.

Кудиново . . . . . . . . . . . . .

43

30

425

290

д.

Каменка . . . . . . . . . . . . . .

2

1

9

5

с.

Черенково . . . . . . . . . . . .

3

3

34

35

д.

Белая . . . . . . . . . . . . . . . .

24

16

297

80

д.

Сафонова . . . . . . . . . . . . .

4

3

26

18

д.

Исаково . . . . . . . . . . . . . .

3

3

16

15

Итого . . .

100

76

1.066

681



Теренинская вол.

д.

Ефимова . . . . . . . . . . . . . .

21

15

88

57

с.

Теренино . . . . . . . . . . . . .

9

3

20

7

д.

Логинова . . . . . . . . . . . . .

6

1

11

2

д.

Савостьянова . . . . . . . . . .

15

4

37

9

д.

Горбачиха . . . . . . . . . . . .

19

13

47

31

д.

Козлова . . . . . . . . . . . . . .

27

7

55

14

д.

Бывальня . . . . . . . . . . . . .

2

2

4

4

д.

Стремянникова . . . . . . . .

2

-

4

-

д.

Назарова . . . . . . . . . . . . .

2

1

14

10

д.

Щекутова . . . . . . . . . . . . .

2

2

7

7

Итого . . .

105

48

287

145


Игнатьевская вол.


д.

Улитина . . . . . . . . . . . . . .

8

3

40

28

д.

Саурова . . . . . . . . . . . . . .

1

1

6

6

д.

Евсеева . . . . . . . . . . . . . . .

4

3

14

9

Итого . . .

13

7

60

43

Всего . . .

220

131

3.413

867

В среднем, на каждый кустарный кирпичный завод приходится около 6, 5 рабочих. Придерживаясь языка г. Воронцова, мы скажем; ясно, что сотрудниче-ство достигается здесь посредством найма рабочих *).

*) Все эти данные, равно как и нижеследующие, поскольку они относятся к Богородскому уезду, мы заимствуем у г. К. Вернера: «Кустарные промыслы Бого­родского уезда».

219

Производство глиняной и полуфаянсовой посуды.

Оно составляет главный заработок крестьян Гжельского района. «В этом районе, к которому относится северо-западная часть Карпов­ской волости, горшечное производство давно уже перешло в фарфоро­вую и фаянсовую промышленность, принявшую капиталистический характер». Сравнительно с 1876 г., когда г. Исаев исследовал этот промысел, «общее число горшечных заведений несколько уменьшилось, но они стали крупнее; в 1876 г. на одно заведение приходилось 4, 1 рабочих, а теперь - 7, 3».

Раскраска фарфоровой ii фаянсовой посуды

По словам г. Вернера, промысел этот только с большой натяжкой может быть назван кустарным. «Обыкновенно крупный фабрикант сам не занимается раскраской посуды, а сдает эту работу (за определенную сдельную плату) отдельному предпринимателю, который уже от себя строит мастерскую, покупает краски и нанимает рабочих». Число рабо­чих у подобного предпринимателя доходит часто до 25 и даже 30. «Еще сравнительно недавно крестьяне раскрашивали посуду у себя в домах... Но уже в начале семидесятых годов вся раскраска замкнулась в ма­стерских, которые постепенно приняли довольно солидные размеры». В 1870 г. на одно заведение приходилось 7, 8 рабочих, а в 1890 г. — 10, 2. «Необходимо при этом заметить, - прибавляет г. Вернер, — что мы посетили Гжель тотчас после Пасхи, когда еще не все мастерские были в ходу и в самый разгар кризиса; притом и мастерки всячески старались уменьшить в своих показаниях число рабочих. По всей ве­роятности, в действительности мастерские еще крупнее.

2. Изделия из металлов

Производство различного рода изделий из меди, латуни и олова

Оно распространено в 14 селениях Новинской волости, в мест­ности, известной под именем «Загарья», и в 5 селениях Ильинской волости, лежащих в южной части «Гуслицкого» района. Сравнение данных, относящихся к 1876 г., с одной стороны, и к 1890 г., с дру­гой, показывает, что как в Загарье, так и в Гуслицах число мастер­ских несколько уменьшилось. «Уменьшение это произошло в первом из этих районов отчасти от перехода кустарных заведений в круп­ные (так, в Алферове у Ив. Фед. Шувалова теперь до 50 рабочих, у

220

Шелуханова более 16, у Лукинова 18, в Перхурове у Ив. Тяпкова 17 рабочих и т. д.), отчасти вследствие сокращения числа самых мелких заведений, принужденных прекратить производство. Во вто­ром районе, наряду с сокращением числа самых мелких заведений, возникли и крупные. В общем, кустарные мастерские стали несколько крупнее... Наем сторонних рабочих... сильно распространен».

Производство канители из медной проволоки

Оно распространено в селениях Ивановской и Новинской вол.

Кузнечный промысел

Распространен по всей территории уезда, но имеет, впрочем, скорее ремесленный, чем кустарный характер.

«Характерная особенность всех трех промыслов данной группы заключается в дороговизне сырья, необходимого для производства. Кустарь, для того, чтобы быть самостоятельным и не подпасть в экономическую зависимость от скупщика, должен располагать сравни­тельно большим оборотным капиталом». Неудивительно, поэтому, что наемный труд на кустарей-хозяев сильно распространен в этих промыслах.

3. Изделия из рога, копыт и кожи

Приготовление гребней из бычачьих рогов

Оно распространено в одном с. Хотеичи, где существует уже более 200 лет, и охватило все село. «Всех гребенных кустарных (т. е. имеющих менее 16 рабочих) мастерских в Хотеичах мы насчи­тали 23, — говорит г. Вернер; из них в одной мастерской 2 рабочих, в 4-х — 3 и 4 рабочих, в 8-ми — 5 и 6 раб., в 5-ти — от 7 до 9 раб., в 1-й — 12 раб. и в 4 — от 14 до 16 раб.; всех рабочих в кустарных мастерских 178, но, кроме того, столько же, если не больше, работают на дому и в мастерских крупных производителей» (курсив наш).

Нужно ли оттенять то обстоятельство, что промысел этот, как и все предыдущие, имеет характер мелкого капиталистического про­мысла?

Производство пуговиц из копыт и бараньих рогов

Оно сосредоточено в южной части Ильинской волости, где на­ходится 23 пуговичных заведения с 109 рабочими. Как видим, наем-

221

ный труд играет довольно значительную роль и в этом промысле. Да оно и неудивительно, потому что, по расчету г. Вернера, пуго­вичнику для одного устройства мастерской на 3 рабочих необходимо около 300 рублей. Такими средствами могут располагать только за­житочные крестьяне-«промышленники».

Кожевенное производство

Встречается в Ильинской, Запонорской и Дарховской волостях. «Промысел этот только по числу работников принадлежит к мелкой промышленности; по оборотному же капиталу, необходимому на производство, он далеко превосходит средства среднего крестьянина. Устройство завода на 200—500 кож требует по крайней мере до 500 рублей основного капитала и вдвое и втрое больше оборотного»

Сапожное производство

Сильно распространено по всему уезду. Кроме сельских ремес­ленников, г. Вернер насчитал 27 более или менее крупных кустарных мастерских. Всех работников, занятых шитьем в этих мастерских, 215 человек. Вот как распределяются они между мастерскими раз­ной величины:

с 2 работниками 1 мастерская

» 3 и 4 » 5 »

от 5 до 7 » 7 »

» 8 » 10 » 7 »

» 11 » 13 » 2 »

» 14 » 16 » 5 »

Комментарии не нужны.

4. Ткачество

«Мелких ткацких заведений, имеющих от 1 до 16 станов, мы насчитали, говорит г. Вернер, — 413 с 4. 011 станами, при чем мы вовсе считали тех крестьян, которые работают на фабрикантов и на конторы из хозяйской пряжи и часто даже на хозяйском стане. Таких станов, по данным статистического бюро, насчитывается не менее 18 тысяч».

Вообще в этом промысле всецело господствует так называемая домашняя си-стема крупного фабричного производства.

222

5. Мелкие промыслы

В эту рубрику г. Вернер отнес несколько малораспространен­ных в Богородском уезде промыслов: иконописный, декоктный, порт­няжный, шитье шапок и картузов и изделия из дерева. Экономиче­ское значение этих промыслов для уезда ничтожно. Но и в них эксплуатация наемного труда играет уже довольно значительную роль: так, в декоктном промысле существует всего 3 мастерских; в одной из них в 1890 г. было 3 рабочих, в другой — 8, а в третьей — 10; и портняжном промысле на каждую мастерскую приходилось около 7 (6 8) рабочих и т. д.

Богородский уезд едва ли не самый промышленный изо всех уездов Московской губернии. Тем не менее, не надо думать, что преобладающий в нем мелко-капиталистический характер кустарной промышленности представляет собою что-нибудь исключительное. В других уездах Московской губернии мы видим то же самое. Так, и малопромышленном Можайском уезде кустарная промышленность имеет все признаки мелко-капиталистического производства. «Под именем кустарно-капиталистического производства мы разумеем, - говорит г. Погожев, ознакомившийся с ним на месте, те разнооб­разные переходные формы мелких промыслов, которые, с одной сто­роны, носят еще на себе характерные черты кустарной промышлен­ности, но, с другой, требуют обладания известным торговым кредитом и небольшим капитальцем для самостоятельного ведения дела. С другой стороны, такие переходные формы исподволь усваивают себе все главнейшие атрибуты собственно капиталистического производ­ства in sensu strictiori» *). Кустарно-капиталистиче-ские заведения Мо­жайского уезда представляют собою небольшие фабрички и заводы, на которых работает от 3—4 до 24—30 наемных рабочих. Впрочем, и эти заведения быстро исчезают. Исследование г. Погожева застало Можайский уезд «как раз в конечном периоде уничтожения фабри­кой мелкого кустарного и кустарно-капиталистического производ­ства» **).